Темный карнавал Брэдбери Рэй

The Man Upstairs

Жилец со второго этажа

Он помнил все это наизусть. Как ласковые бабушкины пальцы бережно и умело погружаются в холодные курицыны потроха и вытягивают оттуда всякие удивительные штуки – влажные блестящие петли кишок, от которых пахнет мясом, мускулистый комочек сердца, желудок с кучей зернышек внутри. Как она аккуратно и ровно разрезает куриную грудь и просовывает внутрь маленькую пухлую руку. Штуки из нутра идут на разбор – одни кладут в кастрюлю с водой, другие – в бумажку (не забыть бросить потом собаке). Потом – ритуал таксидермии (когда птицу набивают размоченным черствым хлебом) и хирургическая операция (когда ее зашивают тугими стежками с помощью шустрой и острой иглы).

Но, несмотря на все чудеса хирургии, операция птице не помогает. Ее сразу же переносят в ад и там сначала прокалывают, а потом запекают – до полной готовности. Ну, а дальше у праздничного стола собираются другие хирурги, берут в руки скальпели и все вместе на нее набрасываются.

Это было одно из самых ярких впечатлений в одиннадцатилетней жизни Дугласа.

Одна коллекция ножей чего стоила.

Она покоилась в многочисленных скрипучих ящиках большого деревянного кухонного стола. Того самого волшебного стола, из которого бабушка (которая по всем признакам была доброй старой седовласой колдуньей) вытаскивала принадлежности для своих священнодействий. Ножи играли самую важную роль в деле препарирования и исследования всяких там кур и прочих гусей.

Дуглас считал их, шевеля детскими губами, – там было целых двадцать ножей разных форм и размеров. И все как один отполированы до зеркального блеска, так что в них все видно – и его рыжие волосы, и веснушки (только с искажением).

Все время, пока бабушка трудилась над своими расчлененными животными, Дуглас должен был соблюдать тишину. Разрешалось только уткнуться носом в край стола напротив и смотреть. Потому что любая несмышленая болтовня может разрушить чары. Но даже это казалось ему чудом – просто наблюдать, как бабушка трясет над птицей серебряными солонками и перечницами, осыпая ее (конечно же) прахом мумий и толчеными костями индейцев и бормоча сквозь остатки зубов всякие тайные наговоры.

Наконец Дуглас собрал все свое мужество, сжал его в одну пружину – и выпустил в полет:

– Ба, а я изнутри такой же? – Он указал на курицу.

– Такой же, как что, детка?

– Я такой же, как она, – изнутри?

– Да… Ну, может, чуть поровнее и поприличнее на вид, а так примерно такой же.

– И побольше, – добавил Дуглас, испытывая гордость за свои внутренности.

– Да… – сказала бабушка, – и побольше.

– А у дедушки еще больше, чем у меня. У него вообще вперед все торчит. Это чтоб ему было куда локти класть – правда, ба?

Бабушка засмеялась и покачала головой.

– А у Люси Уильямс, с нашей улицы, у нее там… – начал Дуглас.

– А ну-ка цыц, малой! – прикрикнула на него бабушка.

– Но у нее правда там…

– Неважно, что там у нее! Это вообще другая история. Хватит уже про Люси!

– Но почему у нее все по-другому?

– Смотри, вот придет стрекозябла-то с иголкой – рот-то тебе зашьет, – строго сказала бабушка.

На время Дуглас притих, но потом, как бы невзначай, снова вернулся к теме:

– Ба, а откуда ты знаешь, что у меня такие внутренности?

– Просто знаю, и все. Давай-ка уже иди.

Дуглас нахмурился и пошел в гостиную. Его все больше настораживал объем получаемых от взрослых знаний, к которым не прилагалось никаких доказательств. Что они там вообще себе думают?

У входной двери зазвенел колокольчик.

Дуглас бросился через холл и увидел за дверным стеклом соломенную шляпу. Пришлось открывать, потому что колокольчик все звонил и звонил, и это действовало ему на нервы.

– Доброе утро, мальчик, хозяйка дома?

На него пристально смотрели холодные серые глаза.

За дверью стоял высокий худой мужчина с длинным гладким лицом землистого цвета. В руках у него был чемодан и портфель, под мышкой – зонтик, на тонких руках – перчатки (дорогие и толстые, серого цвета), а на голове – до ужаса новая соломенная шляпа.

Дуглас отступил назад.

– Она занята.

– Я хочу снять комнату на втором этаже, как написано в объявлении.

– У нас в доме десять постояльцев, она уже сдана, уходите…

– Дуглас! – У него за спиной неожиданно обнаружилась ковыляющая по холлу бабушка. – Здравствуйте… – сказала она незнакомцу. – Заходите. И сразу поднимайтесь наверх. А на мальчишку не обращайте внимания.

– Ничего. Все в порядке… – Не улыбнувшись, мужчина резко шагнул в дом.

Дуглас внимательно следил за тем, как они поднимаются, слышал, как бабушка подробно описывает удобства комнаты на втором этаже. Об пол наверху грохнул чемодан – и вскоре после этого бабушка спустилась вниз. Взяв из шкафа белье, она навалила его на Дугласа и отправила его в только что сданную комнату.

Дуглас застыл в дверях. Комната преобразилась, хотя мужчина пробыл здесь всего минуту. На кровати лежала соломенная шляпа. У стены стоял прислоненный зонтик, похожий на дохлую летучую мышь с черными крыльями (при виде нее Дуглас моргнул от испуга). В центре комнаты стоял мужчина, а у его ног лежал чемодан.

– Вот… – Дуглас декорировал кровать постельным бельем. – Едим мы ровно в двенадцать, и если вы не спуститесь, то суп остынет. Бабушка его сразу приносит, поэтому он всегда остывает.

Мужчина отсчитал десять пенни и со звоном сбросил их Дугласу в карман курточки.

– Будем друзьями, – сказал он.

Странно: у мужчины не было никаких других денег, кроме пенни. Очень много пенни. Ни серебряных монет, ни даймов, ни квотеров[56]. Только новенькие медные пенни.

Дуглас поблагодарил его.

– Я поменяю их на дайм и положу в свой десятицентовый банк.

– Копите деньги, молодой человек?

– У меня уже шесть долларов и пятьдесят центов. Теперь – шестьдесят. Это на поездку в лагерь в августе.

– Мне пора умываться, – сказал высокий незнакомец.

Как-то раз Дуглас проснулся среди ночи, потому что на улице началась гроза. Сначала дом зашатался от холодного ветра, потом в окна ударил дождь. А потом за окном бесшумно сверкнула молния и прямо с ней вместе – ужасный раскат грома. Это было так страшно, что Дуглас запомнил этот страх. Страх, когда ты видишь свою комнату в мгновенно вспыхнувшем свете, и она вдруг кажется тебе пугающей и чужой.

То же самое было и сейчас, в этой комнате. Дуглас стоял, смотрел на незнакомца – и комната уже не была прежней. Она неуловимо изменилась из-за того, что этот человек (быстрый как молния) пролил на нее свой свет. Дугласу это не понравилось.

Дверь закрылась у него перед носом.

В картофельном пюре – вниз-вверх, вниз-вверх – орудовала деревянная вилка. Мистер Коберман (так его звали), когда бабушка позвала его к обеду, пришел со своими приборами: деревянной вилкой, ножом и ложкой.

– Миссис Сполдинг, – тихо сказал он. – Это мои личные столовые приборы. Пожалуйста, используйте их. Сегодня я пообедаю, а с завтрашнего дня буду только завтракать и ужинать.

Бабушка суетилась вокруг да около, занося дымящиеся кастрюли – с супом, с фасолью и картофельным пюре. Хотела произвести впечатление на нового постояльца. Дуглас же сидел и громко лязгал по тарелке столовым серебром (с того момента, как заметил, что мистера Кобермана это раздражает).

– А я знаю один фокус, – сказал Дуглас. – Смотрите.

Он поддел ногтем зубец вилки – и стал, как фокусник, указывать на разные участки стола. И оттуда, куда он указывал, раздавался вибрирующий металлический звук, похожий на голос потусторонних сил. На самом деле все было элементарно. Он просто незаметно нажимал рукояткой вилки на столешницу. И от дерева, как от резонатора, шла вибрация. А получалось, будто это какое-то волшебство.

– Вон туда… вон туда… и вот сюда! – восклицал Дуглас, радостно дергая вилку.

А потом указал на суп мистера Кобермана – и гул донесся прямо из него.

Землистое лицо мистера Кобермана стало жестким, неприятным и каким-то ужасным. Скривив губы, он оттолкнул миску с супом и откинулся на стуле.

Появилась бабушка.

– Что случилось, мистер Коберман?

– Я не могу есть этот суп, – сказал он.

– Почему?

Мистер Коберман посмотрел на Дугласа.

– Потому что я сыт. Спасибо.

Мистер Коберман извинился и пошел наверх.

– Ну что еще ты учинил? – накинулась на Дугласа бабушка.

– Ничего. Ба, а почему он ест деревянными ложками?

– Ну какое твое дело! Господи, когда же ты опять пойдешь в школу?

– Через два месяца. Почти.

– О боги… – сказала бабушка.

По дороге на второй этаж – большое, залитое солнцем окно. В его переплет вставлены разноцветные стекла, каждое величиной примерно с книжку. Оранжевые, фиолетовые, синие, красные, зеленые. А еще желтые и ужасно красивые бордовые.

Обычно под конец дня, когда через них било солнце, падая на лестничную площадку и скользя по перилам лестницы, там начиналось волшебство. И Дуглас как зачарованный стоял у окна и смотрел на мир сквозь разноцветные оконца.

Сейчас будет голубой мир. Дуглас прижался ноздрями к голубому стеклу и увидел голубое-голубое небо, голубых людей, голубые автомобили и рыскающих по улице голубых собак.

А теперь (Дуглас поменял стекло) будет янтарный мир. Вон бегут две лимоновые женщины – прямо как дочери Фу Манчу[57]. Дуглас хихикнул. В этом стекле даже солнечный свет был как золото или как будто растопили большую ириску и разлили ее по всему дому…

Наверху раздался какой-то шорох. Дуглас догадался, что это мистер Коберман выглянул из комнаты и теперь на него смотрит.

Не оборачиваясь и все так же глядя в окно, Дуглас пояснил:

– Столько других миров. Голубые, красные, желтые. И все разные…

Повисло молчание.

– Действительно. Столько других миров. Да-да. И все разные, – словно спохватившись, сказал мистер Коберман после длинной паузы.

Дверь закрылась. В холле опять было пусто. Мистер Коберман вернулся в комнату.

Дуглас пожал плечами и перешел к другому стеклышку.

– Ого! Все розовое!

Оно было чистым и незамутненным, как капля дождя. Зачерпывая ложкой утреннюю кашу, Дуглас чувствовал, как оно разгорается у него внутри – чистое белое пламя ненависти, пылающее ровной и немеркнущей красотой. Дверь в комнату мистера Кобермана была приоткрыта – там никого не было. Борясь с отвращением, Дуглас заглянул внутрь.

Да, теперь это комната мистера Кобермана. Когда-то (когда в ней жила мисс Сэдлоу) она была яркой и цветной – там были настурции, всякие яркие клубки от вязанья, яркие картинки на стенах. А когда здесь жил мистер Кейплз, то комната отражала его спортивную бодрость духа – теннисные туфли на стуле, скомканный свитер на кровати, мятые брюки в шкафу, на бюро – вырезки из журналов с симпатичными девушками, а теперь…

Теперь это не комната, а какая-то Коберманландия. Голая, вылизанная, холодная. Все с микроскопической аккуратностью расставлено по местам. Каждый микроб, каждая пылинка, каждая клеточка кислорода имеет свое четкое и бесповоротное место.

Дуглас закончил свой завтрак, который на одну треть состоял из тоста с маслом, а на две другие – из ненависти.

Поднявшись на один пролет, он встал у окна и стал смотреть сквозь цветные оконца.

Внизу, по тротуару, совершая утреннюю зарядку, прогуливался мистер Коберман. Он шагал, выпрямив спину, на руке у него, примерно в районе локтя, висела трость, а к голове (с помощью запатентованного масла) была приклеена соломенная шляпа.

Мистер Коберман был голубым человеком, который идет по голубому миру с голубыми деревьями, голубыми цветами и голубым всем остальным.

Что-то такое странное было в мистере Кобермане. Дуглас прищурился. Голубое стекло производило с мистером Коберманом какие-то непонятные вещи. С его лицом, с его одеждой…

Подумать об этом Дуглас не успел. Мистер Коберман вскинул голову, увидел его, поднял свой зонтик-трость, словно для удара, затем резко опустил его и поспешил к входной двери.

– Молодой человек, – сказал он, поднимаясь по лестнице, – что вы здесь делаете?

– Просто смотрю.

– И все?

– Да, сэр.

Некоторое время мистер Коберман стоял, борясь с собой. Вены вздулись у него на лице, как серые провода. Глаза превратились в глубокие черные дыры.

Потом, не произнеся более ни слова, он спустился вниз, чтобы продолжить прогулку.

Дуглас уже с полчаса играл в своей песочнице на заднем дворе. Как вдруг (примерно в полдесятого) услышал какой-то треск и звон осколков. Он вскочил. И после этого услышал, как бабушкины тапочки торопливо прошаркали из кухни в холл, а затем – обратно на кухню. Скрипнув пружиной, сетчатая дверь распахнулась.

– Дуглас! – Она держала в руке старый бритвенный ремень. – Сколько раз я тебе говорила не бросать в стекла баскетбольным мячом! Горе ты мое!

– Я здесь сидел, здесь! – запротестовал он.

– А ну, иди сюда! Смотри, что ты наделал!

Чудесные цветные стекла были в радужном хаосе рассыпаны по лестничной площадке. Поверх руин лежал баскетбольный мяч.

Дуглас и рта не успел открыть, чтобы рассказать о своей невиновности, как бабушка принялась охаживать его ремнем по крестцу. Дуглас с воплями подпрыгивал и извивался, как рыба, но с каждым прыжком все равно получал новый удар! И все эти пляски дикарей сопровождались древними песнопениями.

Уже после всего Дуглас (спрятав свой разум в песок, как страус) сидел в песочнице и залечивал раны. Он прекрасно знал, кто бросил баскетбольный мяч и разбил цветные оконца. Человек в соломенной шляпе с его дурацким дохлым зонтом и холодной серой комнатой. Да, да, да, это он. Дуглас размазывал по песку слезы. Ну, погоди у меня. Погоди.

Вжух, вжух, вжух… Со звякающими звуками бабушка подметала блестящие осколки. Потом она вынесла их на задний двор и каскадом ссыпала в мусорное ведро.

И они упали туда, словно голубые, розовые, белые и желтые капли сверкающего метеоритного дождя. Бабушка выглядела совершенно убитой.

Когда она ушла, Дуглас предпринял вылазку, чтобы спасти три кусочка драгоценного стекла: розовый, зеленый и голубой. Он догадывался, за что мистер Коберман так невзлюбил цветные стекла. Вот эти (Дуглас покрутил их в пальцах) уж точно стоит сохранить.

Обычно мистер Коберман работал по ночам, а потом весь день отсыпался. Каждое утро, в восемь часов, он возвращался домой, съедал легкий завтрак, совершал небольшую прогулку по кварталу, а затем чинно поднимался наверх и весь день совершенно беззвучно спал. Затем в шесть вечера вместе с остальными постояльцами спускался к гигантскому ужину.

Из-за привычки мистера Кобермана спать днем Дугласу приходилось вести себя тихо. Учитывая, что по натуре он был далеко не тихим, его неудовлетворенность росла, как нарыв.

В итоге, когда бабушка уходила в гости к миссис Эдди или покупать у миссис Сингер продукты, Дуглас выплескивал наконец свое раздражение. Он с топотом носился вверх-вниз по лестнице – при этом еще бил в барабан. Не меньше радости приносили мячики для гольфа, которые старательно прыгали по лестнице, не пропуская ни одной ступеньки. Напоследок он совершал беглый обход дома, убивая индейцев и заодно раза по три смывая все унитазы.

Через три дня Дуглас осознал, что, несмотря на все его старания, ни жалоб, ни претензий от мистера Кобермана не поступает. На четвертый день, как только бабушка ушла в магазин, он минут десять стоял у Кобермана под дверью и во все горло орал. Никакой реакции.

После и только после этого он осмелился толкнуть дверь и открыть ее.

В комнате было полутемно, шторы задернуты. Мистер Коберман в спальной одежде лежал на кровати поверх одеяла и тихонько дышал (вверх-вниз, вверх-вниз). Остальное тело оставалось неподвижным. Лицо тоже не двигалось.

– Здравствуйте, мистер Коберман.

Ровное дыхание эхом отражалось от бесцветных стен.

– Мистер Коберман! Здравствуйте!

Постукивая об пол мячиком для гольфа, Дуглас сделал несколько шагов вперед. Никакой реакции. Он издал громкий визг. И снова никакого ответа. Мистер Коберман лежал как манекен из папье-маше – не реагируя и не открывая глаз.

– Мистер Коберман!

Дуглас пробежался взглядом по комнате. На бюро лежали деревянные столовые приборы. Это натолкнуло Дугласа на мысль. Он сбегал за серебряной вилкой. А затем, дергая ее за зубцы, поднес к лицу спящего.

Мистер Коберман поморщился. Потом выгнулся на кровати, застонал и даже издал злобное рычание.

Сработало. Отлично. Просто шик-блеск…

Еще один звон вилки. Мистера Кобермана передернуло и затрясло, как будто ему приснился кошмар, но он не смог проснуться. Судя по его виду, вряд ли бы у него это получилось – даже если бы он очень захотел.

Дуглас вспомнил про цветное стекло. И, достав из кармана розовый осколок, посмотрел сквозь него на мистера Кобермана.

На мистере Кобермане растворилась одежда. И розовое стекло явно имело к этому какое-то отношение. А может, дело в одежде, которая надета на мистера Кобермана? Дуглас облизнул губы. Ему было видно, что у мистера Кобермана внутри!

Мистер Коберман был очень странным внутри.

Очень странным. Прямо интересным.

Дуглас уже собрался радостно отдаться его изучению, как раздался стук входной двери. Бабушка вернулась из магазина.

Надо было идти вниз – и, спрятав досаду, делать невинный вид…

Когда из холла слышалась медленная тяжелая поступь и стук массивной трости из красного дерева об стойку из бамбука, это всегда означало только одно – дедушка вернулся с работы. Каждый вечер он приходил из своей газетной редакции ровно в пять пятнадцать (раньше всех постояльцев), и в кармане его черного пальто лежало два предмета – копия его собственной газеты и розовая мятная палочка, предназначенная исключительно для того, чтобы портить Дугласу аппетит перед ужином.

Дуглас побежал обнимать большой живот, который был главной дедушкиной защитой в его долгой и непримиримой борьбе с жизненными обстоятельствами. Склонившись над своим животом, как над обрывом, и пытаясь заглянуть вниз, дедушка крикнул:

– Привет-привет!

Потом сел в большое моррисовское кресло, нацепил очки и принялся внимательно просматривать газету.

– А бабушка сегодня опять резала кур. Я смотрел, интересно, – сказал Дуглас.

Дедушка продолжал читать.

– Кур? Опять? Уже второй раз на этой неделе. Вот раскуражилась. И что, тебе нравится смотреть, как она их режет, да? Ах ты, маленькая хладнокровная бестия! Ха-ха-ха… – Дуглас почувствовал, как смех, взяв начало из недр, пробирает дедушку сквозь все его огромные старые кости – вплоть до коленной чашечки.

– Просто я любопытный, – сказал Дуглас.

– Это уж точно, – хмыкнул дедушка, поджав губы и нахмурив брови, – я помню. Когда на вокзале убили какую-то молодую леди, а тебе – хоть бы что. Подошел и преспокойно глазел на нее – прямо на всю эту кровищу и что там еще…

– А почему я не должен был на нее глазеть?

– Ну неужели тебя не тошнит от этого? – Дедушка отложил газету.

– Нет.

– Но это же странно! Хотя… с другой стороны, может, и правильно. Наверное, так и надо, Дуги. Просто живи – и никогда ничего не бойся. В жизни много всякого разного, а ты все равно не бойся. Тело – оно ведь просто тело, а кровь – это просто кровь. Все остальные страшилки мы придумываем себе сами, в своем воображении. Да еще и передаем друг другу по наследству. Учим определенным реакциям на определенные раздражители. Взять хотя бы смерть. На Востоке люди считают, что умирать – вполне нормально и почетно. А у нас что, в европейских культурах? Напридумывали себе всякие бредни, что смерть – это какой-то там темный ужас. А, собственно, почему… – Он вдруг замолчал, моргнул, потом сглотнул и рассмеялся. – Ох, ладно. Что-то я разговорился. Ты же все равно половину слов не понимаешь.

– Да понимаю я, деда, понимаю. Давай дальше. Мне интересно.

– Интересно ему… Что ж тут интересного, чудак ты человек? А… – Он махнул рукой. – Это все папашино воспитание. Военные – они и есть военные. Ты ведь с ним рос, вплоть до прошлого года, пока не приехал к нам…

– И никакой я не чудак. Я такой, какой есть.

– Ладно, – кивнул дедушка, – может, и правильно. Нет же никаких норм, одинаковых для всех. Ну, какие-то общие культурные нормы, конечно, должны быть. Но личность человека – тут никаких норм…

Кажется, на дереве времени созрел нужный момент. И Дуглас сорвал его.

– Деда, а вот если у человека нет ни сердца, ни легких, ни желудка?

Дедушка уже привык к таким вопросам.

– Ну, это значит, что он, скорее всего, труп.

– Нет, не так. Если у него нет сердца, нет легких, нет желудка, а он все равно ходит? И живой.

– Ну знаешь, – хмыкнул дедушка, – это уже чудеса какие-то.

– Я ни про какие не про чудеса тебе говорю, – протараторил Дуглас, – я имею в виду – если у него взаправду все по-другому внутри устроено? Не так, как у меня.

– А, понял. Хм. Ну… это значит, что он не совсем человек. Так, что ли?

– Вряд ли, – Дуглас уставился на живот с часами. – Деда… Дед, а у тебя вот – есть сердце, мозг и легкие, а, дед?

– Вот поживем – тогда и увидим!

– А откуда ты вообще про все это знаешь?

Дед помолчал.

– Откуда, откуда… – Он сдавленно рассмеялся. – Честно тебе сказать? Так я и не знаю. Я же сам их не видел. Ни разу не был у врача, никогда не делал рентген. Может, у меня там вообще мешок с картошкой – почем мне знать?

– А у меня? У меня есть желудок?

– Есть, есть! – сказала бабушка, появляясь в дверях гостиной. – Я же кормлю его. И легкие у тебя есть – орешь так, что стены дрожат. И грязные руки у тебя есть. А ну мой, живо! Ужин готов. Пошли, дед. И ты тоже, поросенок!

Она звякнула в черный блестящий колокольчик, который висел в холле.

Даже если дедушка и намеревался поподробнее расспросить Дугласа о его странных вопросах, теперь эта возможность была полностью потеряна. Потому что, начнись ужин хоть на секунду позже, картофель одновременно с бабушкой станут к нему крайне недружественны.

Через какое-то время ничего не подозревающие постояльцы (которые мирно болтали и смеялись за столом), а также затесавшийся среди них молчаливый и угрюмый мистер Коберман (которому бабушка приписывала проблемы с печенью), были введены дедушкой в немой ступор. Прочистив горло, он завел разговор о недавних случившихся в городе смертях.

– Может, потом расскажешь, за кофе? – сказала бабушка.

– Но повод достаточно веский, даже для видавшего виды редактора газеты, – сказал дедушка, оглядывая всех внимательным взглядом, – некая юная мисс Ларссон. Жила за оврагом. Три дня назад ее нашли мертвой. Без всякой на то причины. Со странными татуировками по всему телу и с выражением лица, от которого бы содрогнулся сам Данте. А потом еще одна девушка, как ее звали? Кажется, Уайтли? Ушла и не вернулась.

– Да ладно, такое постоянно случается, – жуя, сказал мистер Питерс, механик гаража, – вам когда-нибудь попадалось досье бюро по розыску пропавших людей? Во-от такущий список. – Он показал руками. – И про большинство так и неизвестно, что там с ними произошло.

– Кому-нибудь еще гарнира? – вклинилась в разговор бабушка.

И щедро зачерпнула половником содержимое печального куриного нутра. Глядя на это, Дуглас подумал о том, что у этой курицы было два вида внутренностей – сначала сотворенные богом, а потом – сотворенные человеком.

А бывает еще какой-нибудь вид?

Хм.

Хотя… почему бы и нет?

За столом продолжали оживленно обсуждать загадочную смерть того-то, а еще – вон того-то… А помните, неделю назад Мэрион Барсумян умерла от сердечной недостаточности, хотя, может, это никак не связано, а может, и связано, ну уж не сходите с ума, так, стоп, давайте не будем обсуждать это за ужином, на сытый желудок… И все в таком духе.

Все встали из-за стола и, закурив сигареты, лениво переползли в гостиную, и кому-то даже удалось прервать дедушку – в тот момент, когда он набирал в легкие воздух.

– А там кто его знает, – сказал гаражный механик. – Может, у нас в городе завелся вампир.

– В 1927 году? Ну-ну, продолжай.

– А что такого? Их можно убить – серебряными пулями. Да и вообще, любой вещью из серебра. Я где-то читал, когда-то. Или кто-то говорил…