Темный карнавал Брэдбери Рэй
Дуглас сидел на полу и смотрел на мистера Кобермана, который ел деревянными ножами-вилками-ложками, а в карманах носил исключительно медные пенни.
– Было бы недальновидно, – сказал дедушка, – давать точные определения. Мы же толком про них ничего не знаем. Хобгоблин, вампир, тролль… Кто это такие и как они себя ведут. Было бы глупо навешивать на них ярлыки. Это просто люди, которые ведут себя определенным образом. Как бы это сказать помягче – люди, которые ведут себя не по-людски.
– Доброго всем вечера, – сказал мистер Коберман, после чего встал и отправился на свою вечернюю прогулку, на работу.
Включили радио. Поиграли в карты. Купили мороженое, подали. Потом – спокойной ночи и спать.
И дальше по порядку – звезды, луна, ветер, тиканье часов, бой часов (с каждым часом все ближе к рассвету), восход солнца, вот и утро, и новый день – и мистер Коберман возвращается с прогулки после завтрака. Дуглас стоял в сторонке, как миниатюрный наблюдательный аппарат, который с жужжанием переводит туда-сюда свои зоркие микроскопические глазки.
В полдень бабушка пошла в магазин за продуктами.
Покричав с минуту у мистера Кобермана под дверью, Дуглас попытался войти. На этот раз дверь была заперта. Пришлось бежать за ключом.
Судорожно сжимая в руке ключ и осколки цветного стекла, Дуглас вошел, прикрыл дверь и прислушался к мерному дыханию мистера Кобермана. После чего приложил к глазам осколок голубого стекла.
Посмотрел сквозь него и оказался в голубой комнате, в голубом мире – непохожем на обычный мир, который он знал (таком же непохожем, как красный мир). В нем была аквамариновая мебель, кобальтовое постельное белье, бирюзовые потолки, угрюмое синее лицо мистера Кобермана, его не менее синие руки, а также синяя грудь, которая мерно поднималась и опускалась.
И кое-что еще.
Прямо на Дугласа с голодной злобой смотрели глаза мистера Кобермана, которые были… широко открыты! Отступив назад, он отнял от лица голубое стекло. Теперь глаза мистера Кобермана были закрыты. Приложил голубое стекло – открыты. Убрал голубое стекло – закрыты. Приложил голубое стекло – снова открыты. Убрал – закрыты. Вот это да. Весь дрожа, Дуглас продолжал экспериментировать. Так, еще раз, со стеклом – кажется, что сквозь закрытые веки кто-то просвечивает фонариком голодные жадные глаза. Без голубого стекла – кажется, что они плотно закрыты.
Но была еще и остальная часть тела мистера Кобермана…
Минут пять Дуглас стоял совершенно потрясенный. И думал о голубых мирах, красных мирах, желтых мирах – разных и живущих параллельно друг с другом. Как стекла внутри большого белого окна. Одновременно. Цветные стекла, разные миры… Мистер Коберман – он же сам это подтверждал.
Вот почему он разбил окно. По крайней мере, одна из причин…
– Мистер Коберман, проснитесь!
Никакого ответа.
– Мистер Коберман, где вы работаете по ночам? Мистер Коберман, где вы работаете?
На окне легкий ветерок всколыхнул голубую штору.
– В красном или в зеленом мире, или в желтом, а, мистер Коберман!
Голубая стеклянная тишина была ему ответом.
– Погодите-ка… – сказал Дуглас.
Он вышел из комнаты, спустился по лестнице на кухню и по очереди выдвинул все большие скрипучие ящики с блестящими ножами. Выбрал самый большой и самый острый. Потом очень спокойно вышел в холл, снова поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату мистера Кобермана и закрыл ее.
Бабушка пальцами разминала на сковороде корж для пирога, когда на кухню вошел Дуглас и поставил что-то на стол.
– Ба, посмотри, что это?
Она бросила короткий взгляд поверх очков.
– Не знаю.
Нечто квадратное, как коробка, и упругое, как резина. Ярко-оранжевого цвета. К нему были прикреплены четыре голубые квадратные трубки. И еще оно очень странно пахло. Не хорошо, но и не плохо.
– Ба, ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?
– Нет.
– Я так и думал.
Дуглас оставил «нечто» лежать на столе и вышел из кухни. Через пять минут он вернулся и принес что-то еще.
– А вот это?
«Вот это» выглядело как ярко-розовая цепочка с фиолетовым треугольником на одном конце.
– А ну, не мешай, – цыкнула на него бабушка. – Цепочка это, и что?
Дуглас снова ушел – и в следующий раз пришел уже с полными руками непонятных предметов. Кольцо, квадрат, пирамида, прямоугольник и другие фигуры.
– Это еще не все, – сказал он, – там, откуда я их таскаю, еще много всего.
– Хорошо, хорошо… – отмахнулась бабушка далеким, очень сильно занятым голосом.
– Кстати, ты была неправа, ба.
– Насчет чего?
– Насчет того, что все люди – одинаковые внутри.
– Хватит болтать глупости.
– А где моя копилка? – спросил он.
– На камине.
– Спасибо.
Дуглас ворвался в гостиную и потянулся за копилкой.
В пять пятнадцать вернулся с работы дедушка.
– Дедушка, поднимись наверх.
– Хорошо, малыш. А зачем?
– Хочу тебе кое-что показать. Это не очень красиво. Но зато интересно.
Дедушка хихикнул и следом за внуком отправился в комнату мистера Кобермана.
– Только бабушке не говори, ей может не понравиться, – сказал Дуглас и широко распахнул дверь. – Вот.
Дедушка чуть не поперхнулся.
Дуглас запомнил эту сцену на всю оставшуюся жизнь. Как над обнаженным телом стоят судмедэксперт и его помощники. Как бабушка, где-то внизу, на первом этаже, спрашивает у кого-то:
– Что там происходит?
Как дедушка говорит дрожащим голосом:
– Я увезу Дугласа на все каникулы, чтобы он забыл эту жуткую историю… Жуткая, жуткая история!
И как он сам, Дуглас, говорит:
– А что в этом такого ужасного? Не вижу в этом ничего ужасного. И не чувствую ничего такого ужасного…
Как судмедэксперт, вздрогнув, объявляет:
– Коберман мертв, и это точно.
– А вы видели то, что лежит в кастрюле с водой? И в оберточной бумаге? – покрываясь потом, спросил его помощник.
– Господи, господи милосердный и всемогущий, спаси нас… да, видел.
– Свят, свят… – Судмедэксперт склонился над телом мистера Кобермана. – Думаю, будет лучше, если мы сохраним это в секрете, парни. Это было не убийство. Мальчик поступил милосердно. Один бог знает, что могло бы случиться, если бы он этого не сделал.
– Кем же был Коберман? Вампиром? Монстром?
– Может быть. Не знаю. Ничего не знаю. Но точно не человеком.
Судмедэксперт бегло потрогал рукой шов.
Дуглас мог гордиться своей работой. Он очень старался. Очень внимательно следил за бабушкой и поэтому все хорошо запомнил. Иголка, нитка, все такое. Благодаря этому мистер Коберман имел такой же аккуратный вид, как и все курицы, которых бабушка готовила к отправке в ад.
– Я слышал, мальчик говорил, что Коберман был жив даже после того, как из него вынули все эти штуки. Все еще оставался живым. Господи, прости.
– Мальчик правда так говорил?
– Да.
– Что же в таком случае убило Кобермана?
Судмедэксперт вытащил из шва несколько ниток.
– Вот это, – сказал он.
Солнечный свет холодно осветил полураскрытую сокровищницу: в груди мистера Кобермана, как в сундуке, лежали шесть долларов и семьдесят центов в серебряных даймах, десять центов каждый.
– Я думаю, Дуглас сделал умное вложение, – сказал судмедэксперт, быстро сшивая плоть поверх «гарнира».
Cistern
Водосток
Шел послеобеденный дождь, и в комнате была такая серость, что пришлось зажечь лампы. Сестры проводили в столовой почти все время. Одна из них, Джульет, вышивала скатерти. Ее младшая сестра Анна молча сидела у окна, прижавшись бровью к стеклу, глядя на темную улицу и темное небо. И о чем-то напряженно думала.
– Надо же. Никогда не приходило в голову… – не поворачивая головы, одними губами сказала она.
– Что? – спросила Джульет.
– Только сейчас вдруг поняла. На самом деле под городом есть другой город. Мертвый город. Прямо здесь, у нас под ногами.
Джульет воткнула иголку в белую ткань и сделала стежок.
– Хватит уже тебе сидеть у окна. Дождь плохо на тебя действует.
– Нет, правда. Ты никогда не думала про водосток? Он проходит через весь город, по всем улицам. По нему можно ходить во весь рост, не ударяясь головой. И если идти по нему, он приведет тебя к морю, – сказала Анна, неотрывно глядя на дождь, который плясал по асфальту под окнами, а на перекрестке лился с неба в пасти ливневой канализации, – а ты не хотела бы жить в водостоке?
– Нет, не хотела бы!
– А мне кажется, интересно… Представь, тайно, совершенно секретно жить в водостоке и через щелки подглядывать за прохожими. Ты их видишь, а они тебя – нет. Прямо как в детстве – когда мы в дождь играли в прятки. Ты прячешься, тебя никто не может найти, а ты здесь, прямо рядом со всеми, сидишь, спрятанный, в тепле, в укрытии. Ждешь, волнуешься, мурашки по всему телу… Нет, я бы точно хотела. Мне нравится обманывать людей. Представляю, как бы это было здорово – жить в водостоке.
Джульет медленно подняла взгляд от своего шитья.
– Ах, Анна. Ведь ты же моя сестра. Единоутробная. А иногда послушать, что ты говоришь, – можно решить, что наша мама нашла тебя под деревом, принесла домой, посадила в горшок, вырастила до определенного размера – и с тех пор ты такая и осталась. И больше уже никогда не изменишься.
Анна ничего не ответила, и Джульет вернулась к своей игле. В комнате было бесцветно – ни одна из двух сестер не добавляла ей красок. Анна еще минут пять сидела, прислонив голову к оконному стеклу. Потом посмотрела куда-то вдаль, будто приняла решение, и произнесла:
– Наверное, ты скажешь, что все это просто сон. Весь этот последний час, пока я сидела здесь. И все мои мысли. Ну ладно, пусть будет сон.
Теперь настала очередь Джульет не отвечать.
– Я действительно чуть-чуть заснула под дождь, – шепотом сказала Анна, – а потом… Я стала думать про него, ну, про дождь – откуда он идет, куда он девается, как он стекает в эти отверстия в бордюре[58]. И потом я подумала – а что же там дальше, под землей, в глубине? А там – они. Мужчина и… женщина. Вон там, под дорогой.
– Зачем бы им там быть? – спросила Джульет.
– А что, обязательно надо зачем-то? – сказала Анна.
– Ну, если они сумасшедшие, тогда, конечно, не надо, – сказала Джульет, – в таком случае никакие причины не требуются. Сидят они там, в своем водостоке, да и пусть сидят.
– Но они не просто сидят в водостоке, – заверила ее Анна, склонив голову набок и пряча под веками бегающие глаза, – нет, они влюблены друг в друга.
– Ради всего святого, – сказала Джульет, – они что, залезли туда, чтобы заняться там любовью?
– Нет, они там уже много лет, – сказала Анна.
– Только, пожалуйста, не говори мне, что они уже много лет живут вместе в водостоке, – закатила глаза Джульет.
– Разве я сказала, что они живые? – искренне удивилась Анна. – Увы, нет. Они мертвые.
Дождь неистово ударил в окно – будто кто-то швырнул в него горсть дроби. Капель было так много, что они слились вместе и потекли по стеклу одним сплошным потоком.
– О господи… – сказала Джульет.
– Да-да, – с любезностью подтвердила Анна, – мертвые. И он мертвый, и она мертвая. – Казалось, это вполне ее устраивало, она даже гордилась столь приятным открытием. – И он… знаешь, он – очень одинокий человек, который ни разу в жизни не ездил в путешествие.
– Почему ты так решила?
– Потому что он похож на человека, который никогда не ездил в путешествие. Хотя очень хотел бы. Это видно по его глазам. У него путешествующие глаза. И больное тело.
– То есть ты знаешь, как он выглядит?
– Да. Он очень больной и очень красивый. Знаешь, так бывает иногда – болезнь делает человека красивым. Выявляет кости лица.
– И он – мертв? – спросила старшая сестра.
– Да. Вот уже пять лет… – медленно произнесла Анна.
Она несколько раз быстро моргнула, будто собиралась с силами рассказать длинную историю, но не хотела рассказывать ее впопыхах. Нет, ей хотелось, чтобы все шло по порядку – сначала медленно и спокойно, а потом все быстрее и быстрее, и чтобы закончить с горящими глазами и полуоткрытым ртом… Но вначале – медленно и спокойно.
– Пять лет назад этот человек шел по улице. Он думал о том, что он уже в сотый раз проходит вечером по этой улице. И что он пройдет по ней еще столько же раз или больше. И он подошел к крышке водостока – знаешь, бывают такие большие, посередине дороги, похожие на железные вафли. И услышал, как внизу, прямо у него под ногами, под металлической крышкой, с шумом несется поток воды. И он подумал – ведь этот поток, эта река, течет к морю или куда-то еще, к чему-то новому, навстречу каким-то новым местам. – Анна вытянула правую руку, показывая куда-то вдаль. – И тогда он медленно наклонился, поднял крышку люка и посмотрел вниз, на поток пены и воды. И подумал про кого-то, кого он хотел полюбить, но не мог. И шагнул вниз, на железную перекладину, потом – на другую. И так и спускался, спускался по ним, пока не скрылся весь целиком, вместе с рукой, которая закрыла за ним крышку. И всю ночь по крышке люка стучал дождь…
– А как же она? – спросила Джульет. – Когда умерла она?
– Этого я сказать не могу. Она там недавно. Знаю только, что она умерла. И уже покойница. Красивая покойница, – уточнила она, будто обращаясь к кому-то другому, к какому-то образу у себя в голове, – иногда смерть может сделать женщину по-настоящему красивой. А женщина, которая утонула в воде, она уж точно самая красивая из всех. Ее тело становится мягким и расслабленным, волосы струятся в воде, как дым. Ее руки, и ноги, и пальцы двигаются так медленно, так неспешно, с таким водяным изяществом и грацией – ведь у тела, которое висит в воде, не может быть нескладных движений. Время от времени у него даже поворачивается голова, чтобы невидящими глазами читать проплывающие мимо газеты… – Анна с улыбкой кивнула себе самой. – Никакие пансионы в мире, никакие этикеты не смогут научить женщину двигаться с такой мечтательной легкостью, быть такой гибкой, трепетной и прекрасной…
Она попыталась изобразить, какой именно гибкой, трепетной и прекрасной, и для этого вскинула перед собой ширококостную, шершавую от цыпок руку. Но вместо ленивой томности у нее получилось какое-то нервное дрыганье. Анна опустила руку и не пыталась ничего показывать ровно пять минут.
– Он ждал ее пять лет. Но до сегодняшнего дня она не знала, где он. А теперь они там, вместе, отныне и навсегда! И каждый сезон дождей они будут оживать. А в сезон засухи, который иногда длится месяцами, у них будут периоды покоя. И они будут лежать в маленьких скрытых нишах, под водосточными трубами, как японские водяные цветы[59] – старые, засохшие и безмолвные…
Джульет встала и зажгла еще одну маленькую лампу в углу столовой.
– Я не хочу, чтобы ты говорила об этом.
Анна засмеялась.
– Ладно, тогда расскажу, как у них все начинается. Как они оживают, когда наступает сезон дождей. Я знаю, как все это бывает. – Она наклонилась вперед, обхватив себя ладонями за коленки, и стала напряженно вглядываться в улицу, в дождь и в устья ливневок. – Вот, они лежат внизу, примерно вон там – засохшие и безмолвные. А в это время над землей поднимается пыль, в небе появляется электричество, облака темнеют и собирается пойти дождь! – Она откинула рукой свои тусклые бесцветные волосы. – Начинается с того, что весь мир наверху становится в крапинку. По улицам едут машины – они тоже в крапинку, вернее, в пупырышках. Потом сверкает молния, гремит гром – и сухой сезон заканчивается. Капли дождя превращаются в ручьи, бегут по водосточным желобам, становятся все больше и стекают в канализацию. А вместе с ними – фантики от жвачки, окурки, театральные билеты и проездные на автобус!
– Немедленно отойди от окна.
Но Анна продолжала рассказывать о том, что рисовало ей воображение.
– Я знаю, как там все, внизу под мостовой, в этой квадратной трубе. Эта труба очень большая, просто огромная, – сказала она, широко очертив руками квадрат, – пока наверху, на земле, солнце, там пусто. Совсем пусто – много недель. И эхо – когда говоришь. Единственный звук, который можно там услышать, – это если наверху проезжает автомобиль. Где-то далеко. И кажется, как будто ты не в водостоке, а внутри большой полой верблюжьей кости, которая валяется под солнцем на пустыре и уже вся иссохла в ожидании. А пол там облеплен слипшимся ковром из старых цирковых афиш, каких-то газет, года 1936-го или 1940-го, с заметками про войну или про смерть очередной кинозвезды…
Она подняла руку, указывая наверх, словно это она сама была внизу, ждала в водостоке.
– И вот наконец – первая тоненькая струйка. Стекает до самого пола. Как будто там, наверху, во внешнем мире, что-то поранилось и течет кровь. И где-то гремит гром. А может, это просто проехал грузовик.
Теперь она говорила немного быстрее, с придыханием произнося каждое следующее слово. Напряжение ушло из ее тела, и она расслабленно прильнула к окну, по которому бежали струи дождя.
– Вот еще одна струйка просачивается вниз. И во всех впадинах, одна за другой, появляются все новые и новые протечки. От них по стенам сползают тоненькие струйки, как змейки или веревочки, и остаются желтые подтеки от табака. На полу образуются лужи. Потом лужи соединяются – и сливаются в ручейки. Эти ручейки ползут, как змеи, и превращаются в одного большого удава. И этот удав медленно и важно ползет по бумажным обоям из мусора. А со всех сторон, и с севера, и с юга, и со всех улиц, в него вливаются новые потоки. Постепенно все начинает бурлить, закручивается в водовороты, бултыхается и шипит. И когда весь водосток уже заполнился водой до отказа, от стенки до стенки, – вода начинает течь в океан. Ее притягивает гравитация! Приливные вихри. И десять тысяч стоков сбрасывают в нее все непереваренные бумажки и грязь. И вода попадает в те самые две маленькие сухие ниши, про которые я говорила. Вода медленно поднимается, и эти люди, мертвые люди, которые лежат там, как засохшие японские водяные цветы, медленно покрываются водой… – Она медленно сцепила руки, переплетая палец за пальцем, – вода пропитывает их. Сначала она поднимает руку женщины. Одним легким движением. Рука у нее оживает первой. Потом вода поднимает ей другую руку и ногу. И волосы… – Она коснулась собственных волос, рассыпанных по плечам. – И волосы распускаются и раскрываются в воде, как цветок. У нее красивые голубые веки…
В комнате потемнело, Джульет продолжала шить, а Анна говорила и говорила, пересказывая все, что видела у себя в голове.
– Вода поднимает и уносит с собой женщину, переворачивает ее, расправляет ее тело и ставит его стоймя в воде, но мертвой женщине все равно. Вода овладевает женщиной – и женщина просто отдается ее воле. Теперь только вода диктует ей моральные устои. А женщина оживает после долгого неподвижного лежания и окоченения – и живет так, как захочется воде. А где-то в другом месте в воде поднимается во весь рост мужчина. Вода подхватывает и медленно несет его. Вода подхватывает и медленно несет женщину. И так до тех пор, пока они не встретятся. А потом вода открывает им глаза. Теперь они могут видеть – но сначала друг на друга не смотрят. Просто кружат в воде, пока еще не соприкасаясь. – Анна закрыла глаза и очертила головой медленный круг. – А теперь они смотрят друга на друга. Вода оживляет все их мускулы. Они улыбаются. И оба светятся каким-то фосфорическим светом. И… касаются друг друга руками. – Анна глубоко вздохнула и опустила глаза – пальцы ее правой руки кончиками дотронулись до пальцев левой. – Это все прилив… это он делает так, чтобы они прикасались. Они сталкиваются и расходятся. И опять сталкиваются. Мягко-мягко. Сначала руками. Потом – ногами. Потом – всем телом…
Джульет наконец отложила шитье и направила на сестру настороженный взгляд через серую комнату с притихшим ненадолго дождем.
– Они двигаются по кругу, как в танце… – завороженно шептала Анна, что-то медленно рисуя пальцами в воздухе, – сталкиваются очень мягко. Вода их переворачивает. И кружит. И сталкивает головами, и губами, очень нежно. Много, много раз… У них такие длинные белые тела. И они все сталкиваются, и сталкиваются, мягко-мягко…
– Анна!
– Вот они плывут – то она над ним сверху, а он снизу, то наоборот. А потом приходит прилив – и вот они уже вместе. Он их прибивает. А потом опять отбивает. Туда-сюда, туда-сюда… – Она показала руками как. – Это самая совершенная любовь. В ней нет эго. Только два тела, которые двигает вода. И это так чисто и хорошо. В этом нет ничего порочного.
– Не смей это даже произносить! – прикрикнула на нее сестра.
– А что тут такого? – Анна порывисто обернулась к ней. – Они же ни о чем таком не думают, ну правда. Просто плавают под водой, тихо и безмятежно. Как дети в ванне.
Она подняла левую руку, потом правую руку, и эти руки вдвоем стали медленно и плавно извиваться в воздухе, то слегка касаясь, то переплетаясь друг с другом дрожащими пальцами. На фоне сумрачного осеннего окна с потоками дождя казалось, что ее руки играют и резвятся в серой толще воды. Что они погружены в нее, глубоко, до беспамятства, до потери пульса. Это был короткий, но нескончаемый сон.
– Вот это он – высокий, спокойный, руки держит в стороны, – она показала, какой он высокий и как он легко висит в воде. – Вот это она – такая маленькая, спокойная, безмятежная. – Она медленно соединила обе руки и прижала их другу к другу. – И вот так славно они живут там. Никуда не торопятся, все время в мире у них в распоряжении…
Ее руки висели в воздухе, и она смотрела на них зачарованным взглядом. Потом, не опуская рук, повернулась к сестре.
– Разве может быть что-то лучше такой любви? – сказала она. – Без времени, без забот, без суеты. А здесь им так можно: без времени, без забот. Никто их не видит. Некому кричать на них, некому их критиковать. Никто не может войти к ним, побеспокоить их. Разве что плавающие в воде бумажки или журналы. Да даже если кто-нибудь случайно наткнется на них – что с того, они же мертвые! – Она явно была рада в очередной раз осознать этот факт. – А мертвым не надо никуда идти и не надо никому ничего объяснять. – Она перевела взгляд на свои белые руки. – Если бы кто-нибудь увидел их и стал говорить: «Смотрите! Тут мужчина и женщина, без одежды, в воде, какой кошмар!» – они просто не обратили бы на это внимания. – Она тихо рассмеялась. – Ну да, просто продолжили бы спокойно плавать в воде друг возле друга. Независимо от того, кто там что говорит, куда смотрит. И неважно кто – матери, отцы. Или сестры.
Она резко повернулась к сестре.
– Помнишь тот детский стишок? Как там было? «Никому не больно, курица довольна! Будут резать, будут бить. Все равно нас не убить!» А здесь надо наоборот: «Все равно не воскресить!» Ведь сначала придется воскресить, оживить их, а уж потом кто-то сможет сказать им, какие они ужасные и порочные. Но сделать-то этого никто не сможет. Вот в чем вся прелесть! Они здесь, никто их не дергает, ничто им не мешает. Тайно, совершенно секретно живут в воде, под землей. Шатаются по всему водостоку, куда прибьет. Касаются друг друга и руками, и губами. А когда попадают в перекресток, то там… – Она с хлопком соединила ладони. – На них налетает страшно холодный прилив, сталкивает их вместе и прижимает к стене! И так они могут висеть целый час, один против другого, пока прилив не закончится. Почти не двигаясь, только колыхаясь, совсем слегка. Это очень красиво. А дальше… – она слегка отвела руки друг от друга-…снова в путешествие! Вместе, рука об руку, свободные, беззаботные. Снова плыть по всем улицам, куда потащит вода, стукаться об углы, втягиваться в водовороты и танцевать в них сумасшедшие танцы, извиваясь, как белые языки пламени. – Она взмахнула руками, и в этот момент в окно с шумом хлестнуло дождем. – Они проплывают весь город, вниз, до самого моря – улицу за улицей, перекресток за перекрестком. Дженеси-авеню, Креншоу, Эдмонд-Плейс, Вашингтон, Мотор-Сити, Оушен-Сайд. А дальше уже – сам океан. В океане можно путешествовать куда хочешь, хоть по всей земле, там – глубокий сифон[60], а потом спокойно вернуться к входу в водосток, обратно в город. И опять плыть под десятком табачных киосков, под четырьмя десятками винных магазинов и шестью десятками магазинов «Продукты», под десятью театрами, под железнодорожным узлом, под шоссе 101 – и под ногами тридцати тысяч человек, которые не думают или даже не знают о существовании водостока.
Голос Анны то ровно плыл, то мечтательно возвышался, то становился тише.
– Но вот… приходит день, и гром на улице стихает. Дождь прекращается. Сезон дождей заканчивается. В туннелях сначала еще капает, потом тоже перестает. Прилив спадает. – В ее голосе слышалась печаль и разочарование от того, что все кончается. – Река уходит в океан. Мужчина и женщина отдаются убывающей и мелеющей воде. И оседают. – Качаясь в воздухе, ее руки стали опускаться на колени, и она следила за ними с тоской во взгляде. – Их ноги соприкасаются, но в них уже нет жизни, которую давала им вода. Их колени соприкасаются, их бедра соприкасаются, но вода становится все ниже и опускает их. И укладывает их рядом, бок о бок. Потом вода испаряется, туннели засыхают. Остаются только маленькие лужицы и мокрые бумажки. И они. На лицах у них счастливые улыбки. Они не двигаются, им не стыдно. Они просто лежат там, как два ребенка. Вода сошла, и теперь их кожа высыхает. И они почти не соприкасаются. Там, наверху, в мире, выходит солнце. А они так и лежат здесь в темноте и будут спать до следующего раза. До следующего дождя. – Теперь ее руки лежали на коленях ладонями вверх, с раскрытыми пальцами. – Тихо и благопристойно. Он – приличный мужчина, она – приличная женщина, – прошептала она, склонила над ними голову и изо всех сил зажмурилась.
Внезапно Анна выпрямилась и пристально посмотрела на сестру.
– А ты знаешь, кто этот… мужчина? – с горечью воскликнула она.
Джульет не ответила. Вот уже минут пять она сидела, потрясенная, наблюдая за происходящим. Рот ее скривился, губы побелели.
Анна выкрикнула в голос:
– Этот мужчина – Фрэнк, вот кто! А эта женщина – я!
– Но Анна!
– Да, это Фрэнк, он – там!
– Но Фрэнка нет уже много лет, и он уж точно не там, Анна!
Теперь Анна говорила, не обращаясь ни к кому и одновременно обращаясь ко всем – к Джульет, к оконному стеклу, к стене, к фонарям на улице.
– Бедный Фрэнк! – воскликнула она. – Я точно знаю – он ушел туда. Он больше не мог оставаться нигде в этом мире. Его мать сделала его непригодным для этого мира! И когда он увидел водосток, увидел, какой он прекрасный и защищенный от всех и что он спускается к океану и ко всему миру… Для него это было как возвращение в утробу матери. Туда, где ему было хорошо и уютно, где никто не ругал его. Бедный Фрэнк! И бедная Анна! Бедная я, у которой есть только сестра. Господи, Джули, как мы допустили все это? Почему я не сошлась с Фрэнком, пока он был здесь? Почему? Да потому что он бы возмутился, если бы я только приблизилась к нему! И я сама – тоже. Фрэнк точно был бы шокирован всем этим. Испугался бы и сбежал. Он же как ребенок. Да и я возненавидела бы его, если бы он посмел ко мне прикоснуться. Боже мой, Джули, какие же мы все! Какие же мы… приличные!
– Прекрати, сию же минуту, слышишь, сию же минуту!
– Все эти три дня, пока шел дождь, я сидела и думала. И когда я догадалась, что Фрэнк может быть там, внизу, я вдруг поняла, что это самое правильное место для него. И знаешь, когда я открыла кран на кухне, я услышала… как он зовет меня, прямо из водостока. Его голос проходил по длинной металлической трубе и звал меня, звал. А сегодня утром я принимала ванну, и представляешь – он выглянул из этой маленькой решетки и посмотрел на меня. Мне пришлось намылиться, чтобы спрятаться от него! Я сама видела, как за решеткой блестит его глаз!
– Это был мыльный пузырь! – выкрикнула Джульет.
– Нет, глаз.
– Капелька воды.
– Нет, глаз Фрэнка!
– Что-нибудь металлическое, гайка или болт.
– Нет, это был красивый и зрячий глаз Фрэнка!
– Анна!
Анна забилась в угол возле окна и, схватившись за него одной рукой, беззвучно заплакала. Через несколько минут она услышала голос сестры:
– Ты закончила?
– Что?
– Если у тебя все, помоги мне доделать, а то я буду возиться с этим до второго пришествия.
Анна подняла голову, ее бледное лицо не выражало ничего. Джульет смотрела на нее с легким нетерпением. Ее нетерпение было настолько же легким, насколько и всепроникающим. С ним невозможно было бороться. В нем не было ничего, с чем можно бороться. В нем не было ничего, за что можно даже ухватиться. Просто непрерывное легкое нетерпение. Год за годом, год за годом. Очень легкое нетерпение, очень терпимое.
Анна встала и быстро подошла к сестре.
– Что надо делать? – со вздохом спросила она.
– Вот тут и вот тут, – показала Джульет.
– Ладно, – сказала Анна.
Она взяла шитье и села у холодного окна, за которым все так же шел дождь, и, шевеля пальцами с иголкой и ниткой, думала о том, как же сейчас темно на улице, если так темно в комнате. И как, наверное, чертовски трудно разглядеть круглый металлический люк водостока в скудном свете фонарей в эти черные, черные сумерки. В небе с треском сверкнула молния, покрыв его целиком, как огромная паутина.
Прошло полчаса. Джульет задремала в кресле на другом конце комнаты. Сняла очки, положила их рядом с работой и, откинув голову назад, отключилась. Секунд через тридцать она услышала, как резко распахнулась входная дверь, ворвался ветер и послышались чьи-то шаги – сначала на дорожке, потом свернули и простучали по темной улице.
– Что? – спросила Джульет, выпрямившись и нащупывая очки. – Кто там? Анна, кто-нибудь входил в дверь? – Ее взгляд упал на пустое место у окна, где еще недавно сидела сестра. – Анна! – воскликнула она.
Вскочила и выбежала в холл.
Входная дверь была открыта, за ней висела завеса из моросящего дождя.
– Да нет, она просто вышла на пробежку, – сказала Джульет, с трудом вглядываясь в мокрую темноту. – Она скоро вернется. Ты ведь скоро вернешься, правда, Анна? Анна, ответь мне, ты ведь скоро вернешься, сестренка?
Где-то поднялась и с грохотом опустилась металлическая крышка.
На улице не смолкал шуршащий шепот. И всю ночь по крышке люка стучал дождь…
The Next in Line
Следующий
Это было некое подобие городского сквера, изготовленное из свежайших ингредиентов. Эстрада, чем-то напоминающая коробку из-под конфет (на которой по четвергам и воскресеньям какие-то люди разражались громкой музыкой). Ряды изысканных бронзовых скамеек (богато украшенных всякими позеленевшими излишествами и завитками), и не менее изысканные дорожки, выложенные голубой и розовой плиткой (голубой, как только что подведенные женские глазки, – и розовой, как тайные женские же мечты). Дополняли очарование остриженные на французский манер деревья – с кронами в виде огромных шляпных коробок. В целом же, глядя из окна гостиницы, человек, не лишенный воображения, мог бы принять это место за какую-нибудь французскую деревню конца девяностых[61]. Но нет, это была Мексика! Обычная plaza[62] – площадь в маленьком колониальном мексиканском городке, где в прекрасном Государственном оперном театре за два песо вам покажут фильмы «РАСПУТИН И ИМПЕРАТРИЦА», «БОЛЬШОЙ ДОМ», «МАДАМ КЮРИ», «ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ» и «МАМА ЛЮБИТ ПАПУ»[63].
Утром Джозеф вышел на разогретый солнцем балкон и, опустившись на колени у решетки, нацелился сквозь прутья своим маленьким Box Brownie[64]. Позади него, в ванной, журчала вода, и оттуда раздался голос Мари:
– Что ты там делаешь?
– Снимаю, – пробурчал он.
Она переспросила еще раз. Щелкнув затвором, он поднялся на ноги, перевел кадр, прищурился и сказал:
– Сфотографировал городскую площадь. Эти придурки орали там всю ночь. Я лично не спал до полтретьего. И угораздило же нас приехать в день, когда в местном «Ротари»[65] попойка…
– Какие у нас на сегодня планы? – спросила она.
– Идем смотреть мумии, – сказал он.
– О господи… – сказала она.
Последовало долгое молчание.
Он вошел в комнату, положил фотоаппарат и прикурил сигарету.
– Ну, если ты не хочешь, я сам поднимусь на холм и осмотрю их один, – сказал Джозеф.
– Да нет, – замялась она, – лучше уж я пойду с тобой. Только я все думаю – на что они нам? Такой милый городок…
– Смотри-ка! – вдруг воскликнул он, заметив что-то краем глаза.
В несколько шагов он снова оказался на балконе и замер там. В руке у него дымилась забытая сигарета.
– Иди же сюда, Мари!
– Я вытираюсь, – сказала она.
– Ну давай побыстрее, – не унимался Джозеф, а сам как зачарованный смотрел куда-то вниз, на улицу.
За спиной у него послышался шорох, который принес с собой аромат мыла, только что вымытого тела, мокрого полотенца и свежего одеколона. Рядом с ним стояла Мари.
– Не двигайся, – сказала она, – я спрячусь за тебя и буду выглядывать. А то я совсем без всего. Что там?
Читать бесплатно другие книги:
