Темный карнавал Брэдбери Рэй

На блюде лежало шестнадцать энчилад.

Мари взяла в руки вилку и уже потянулась, чтобы взять себе одну штуку, но что-то ее остановило. Она положила вилку и нож по обеим сторонам тарелки. Оглянулась, посмотрела на расписные стены, затем на мужа… Взгляд ее снова вернулся к энчиладам.

Шестнадцать. Одна к одной – вплотную друг к другу. Длинный ряд…

Мари сосчитала их.

Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Джозеф выложил одну на тарелку и сьел.

Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать.

Она спрятала руки на коленях.

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Мари закончила считать.

– Я не хочу есть, – сказала она.

Джозеф положил перед собой еще одну энчиладу. Начинка, запеленутая в тонкую, как папирус, кукурузную лепешку. Вот он отрезает кусочек и кладет в рот… Мари мысленно представила себе, как этот кусочек пережевывается у него во рту, смачивается слюной, хрустит – и зажмурилась.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего, – сказала она.

Осталось еще тринадцать энчилад – они были похожи на маленькие посылки или конвертики с младенцами…

Джозеф съел еще пять.

– Что-то мне нехорошо, – сказала она.

– Поела бы – было бы хорошо.

– Не хочу.

Он покончил с энчиладами и, открыв пакет, достал оттуда один из полураздавленных черепов.

– Может, не здесь?

– А почему бы и нет? – Джозеф смачно откусил одну из глазниц и принялся жевать. – Неплохо, – сказал он, перекатывая леденец на языке, после чего отхватил еще один кусок, – совсем неплохо.

Она вдруг заметила выдавленное на черепе имя.

Там было написано «Мари».

Это надо было видеть – как она собирала чемоданы – свой и его. Бывает, что в спортивных репортажах кадры прокручивают наоборот – например, только что спортсмен прыгнул с трамплина в воду – и вот он уже запрыгивает задом наперед обратно, на спасительный трамплин. Так и сейчас на глазах у Джозефа вещи словно сами собой залетали обратно в чемоданы: пиджаки – в один, платья – в другой… Перед тем как юркнуть в коробки, в воздухе птицами парили шляпы… Туфли, словно мыши, разбегались по полу – и исчезали в норках. Наконец чемоданы закрыли свои пасти, клацнули замки и повернулись ключи. Все.

– Ну вот! – воскликнула Мари. – Все запаковано!

– В рекордные сроки, – сказал он.

Она направилась к двери.

– Погоди, дай я помогу, – сказал он.

– Да нет, мне не тяжело, – покачала головой она.

– Но ты же никогда не носила чемоданы. И не надо. Я позову посыльного.

– Ерунда, – проговорила она, задыхаясь от тяжести.

Уже на выходе из номера мальчишка-посыльный все же выхватил у нее чемоданы с криком:

– Senora, por favor!

– Мы ничего не забыли? – Джозеф заглянул под обе кровати, вышел на балкон, посмотрел на plaza, зашел обратно, осмотрел ванную, секретер и даже умывальник. – Вот, – сказал он, выходя и протягивая ей что-то, – ты забыла свои часы.

– Да? – Мари надела их и вышла за дверь.

– Не понимаю… – проворчал Джозеф, – Какого черта мы выезжаем в такую позднотищу?

– Но еще ведь только полчетвертого, – сказала она, – всего лишь полчетвертого…

– Ну, не знаю, – с сомнением сказал он.

Оглядев в последний раз комнату, он вышел, прикрыл дверь, запер ее и, позвякивая ключами, спустился вниз.

Мари уже сидела в машине, устроившись поудобнее, сложив на коленях плащ и положив на него руки в перчатках. Он вышел, проследил за погрузкой оставшегося багажа, а затем подошел к передней двери и постучал. Мари открыла и впустила его.

– Ну что – поехали! – воскликнула она со смехом, лицо ее порозовело, глаза лихорадочно блестели. Она даже вся подалась вперед – будто от этого движения машина могла тронуться сама собой и весело покатиться вниз по склону. – Спасибо тебе, дорогой, что разрешил сделать возврат денег за сегодняшнюю ночь. Думаю, они нам еще пригодятся в Гвадалахаре. Спасибо!

– Угу, – пробурчал он в ответ.

Затем вставил ключ зажигания и надавил на стартер.

Ничего не произошло.

Тогда Джозеф снова нажал на стартер. Рот Мари болезненно дернулся.

– Наверное, надо прогреть, – сказала она, – ночью было холодно…

Он попробовал снова. Никакого результата.

Мари уронила руки на колени.

Джозеф попытался завестись еще не менее шести раз, после чего бессильно откинулся назад.

– Ну вот… – сказал он.

– Попробуй еще разок. Должно заработать.

– Без толку, – сказал он, – какая-то поломка.

– И все-таки попробуй еще раз.

Джозеф попробовал еще раз.

– Она обязательно заведется, вот увидишь! – проговорила Мари. – Ты включил зажигание?

– Включил – не включил… Включил! – огрызнулся Джозеф.

– Что-то не похоже, что ты его включил, – сказала она.

– Ну вот смотри. – Он на ее глазах повернул ключ.

– Теперь давай, пробуй.

– Видела? – спросил он, после того как вновь ничего не получилось. – Я же говорил.

– Ты, наверное, что-то неправильно делаешь. Сейчас мы почти завелись! – воскликнула она.

– Так можно посадить аккумулятор – потом черта c два его здесь купишь!

– Ну и ладно, сажай. Я уверена, вот сейчас мы заведемся.

– Знаешь что, если ты такая умная, попробуй сама! – Джозеф вылез из машины и уступил ей место за рулем. – Ну давай, вперед!

Мари закусила губу и уселась за руль. Ее руки двигались медленно и торжественно – словно она совершала некий мистический обряд. Всем своим телом она будто пыталась попрать земное притяжение и прочие физические законы. Туфля с тупым носком изо всех сил топтала стартер – однако машина не издавала ни звука. У Мари вырвался жалобный писк. Она отпустила стартер и дернула дроссель. После этого в воздухе появился вполне характерный запах.

– Ну вот, ты залила свечи! – воскликнул Джозеф. – Прекрасно! Изволь теперь пересесть на свое место.

Затем он раздобыл где-то троих молодцов, которые покатили автомобиль под гору. Сам вспрыгнул за руль, чтобы управлять. Машина быстро разогналась и стала бодро подпрыгивать на ухабах. Глаза Мари вспыхнули надеждой.

– Сейчас она заведется! – сказала она.

Но машина и не думала заводиться. Вместо этого они спокойно докатились до заправочной станции и затормозили возле баков с бензином.

Мари сидела молча, поджав губы, и когда служитель станции подошел к машине, не открыла ни дверцу, ни окно – ему пришлось обходить машину и обращаться к ее мужу.

Механик выпрямился после просмотра мотора и хмуро взглянул на Джозефа. Затем они вполголоса обменялись несколькими фразами по-испански.

Мари опустила окно и прислушалась к разговору.

– Ну, что он говорит? – спросила она.

Мужчины продолжали что-то обсуждать.

– Что он говорит? – еще раз, более настойчиво спросила Мари.

Смуглый механик махал рукой в сторону мотора. Джозеф понимающе кивал. Беседа все продолжалась.

– Что там? – не унималась Мари.

Джозеф строго посмотрел на нее и свел брови к переносице.

– Ты можешь минуту подождать? Не могу же я слушать двоих сразу!

– Что там!

– Мотор…

Механик взял Джозефа под локоть. И произнес еще очень много слов.

– Что он тебе говорит? – снова встряла Мари.

– Он говорит… – начал Джозеф, но не закончил, потому что мексиканец снова увлек его к мотору. Вид у него был такой серьезный, будто на него наконец снизошло прозрение.

– Во сколько нам это обойдется? – выкрикнула Мари, выглядывая из окна машины и обращаясь к их склоненным спинам.

Механик что-то сказал Джозефу.

– Пятьдесят песо, – перевел Джозеф.

– А сколько времени займет починка? – прокричала его жена.

Джозеф снова обратился к механику. Тот пожал плечами, и некоторое время они спорили.

– Ну так сколько? – нетерпеливо спросила Мари.

Но обсуждение продолжалось.

Солнце уже клонилось к закату. Теперь оно висело над верхушками деревьев на кладбищенском холме, а на долину быстро наползала тень. И только небо оставалось чистым, голубым и нетронутым.

– Два дня. А может, и все три, – сказал Джозеф, повернувшись к Мари.

– Два дня! А не мог бы он починить как-нибудь временно – чтобы мы могли перебраться в другой город и встать на ремонт там?

Джозеф задал механику вопрос. Тот ответил.

– Нет, так нельзя. Надо делать полный ремонт, – сказал Джозеф.

– Ну почему, почему – что за глупость? Зачем он будет делать полный ремонт, ведь он прекрасно знает, что без него можно обойтись! Скажи ему, Джо, скажи… Пусть он поторопится и закончит…

Но мужчины уже не слушали ее. У них снова пошел серьезный разговор.

На этот раз вещи шевелились менее проворно. Свой чемодан он распаковал, а ее так и остался стоять у двери.

– Мне ничего не понадобится, – сказала она.

– Даже ночная рубашка?

– Ничего, посплю голая, – ответила Мари.

– Ну ладно тебе, я же не нарочно, – сказал Джозеф, – это все дурацкая машина.

– Надо будет обязательно сходить и проконтролировать, как они там все делают, – сказала она.

Она присела на край кровати. Это был другой номер. От старой комнаты она отказалась, сказав, что она этого просто не вынесет. Здесь, в новом номере, она могла представлять, что они в другой гостинице, в другом городе. Отсюда открывался вид на переулок и на трубы канализации, а не на plaza с деревьями-барабанами.

– Слышишь, Джо, обязательно спустись и проследи за работой. Если не проверять, они могут протянуть с починкой и месяц, и два! – Она подняла на него взгляд. – А лучше всего иди прямо сейчас – ты все равно ничего не делаешь.

– Ладно, пойду спущусь, – сказал он.

– Я спущусь вместе с тобой. Хочу купить журналов.

– Думаю, в таком городке ты вряд ли отыщешь американские журналы.

– Что, мне уже и посмотреть нельзя?

– Между прочим, у нас не так много денег, – сказал Джозеф, – мне бы не хотелось связываться с банком и телеграфом. Только лишняя возня и трата времени.

– Но на журналы-то, я надеюсь, денег хватит? – спросила Мари.

– Ну, на парочку хватит.

– На столько, сколько я захочу! – с жаром сказала Мари, откинувшись на кровать.

– Господи, но у тебя же в машине чертова уйма этих журналов – Post, Collier, Mercuries, Atlantic Monthlies, Barnaby, Superman! Ты же не прочитала в них и половины статей!

– Но они же старые, – сказала она, – я их уже все просмотрела и хочу новые… Когда сразу просмотришь, становится уже не…

– А ты попробуй не просматривать, а читать их, – перебил ее Джозеф.

Когда они спустились на площадь, уже совсем стемнело.

– Дай мне несколько песо, – сказала она, и Джозеф протянул ей деньги, – и научи, как спрашивать по-испански про журналы.

– Quiero una publicacion Americano (мне нужна американский журнал), – сказал он, не прекращая ходьбы.

Мари, запинаясь на каждом слове, повторила за ним фразу и прохихикала:

– Спасибо.

Он зашагал по направлению к техстанции, а она завернула в ближайшую Farmacia Botica[81]. Все разложенные там журналы были чужих цветов и имели чужие названия. Быстро пробежав глазами заголовки, Мари взглянула на старичка, сидящего за прилавком.

– У вас есть американские журналы? – спросила она по-английски, не решившись заговорить с ним по-испански.

Старик уставился на нее.

– Habla Ingles (вы говорите по-английски)? – спросила она.

– Нет, senorita.

Она попыталась подобрать нужные слова.

– Quiero… нет! – Она запнулась и начала снова, – quiero… Americano… э-э-э… жюр-на-ло?

– Нет, senorita!

Мари всплеснула руками – как будто клацнули челюсти большого рта. Рот ее открылся и снова закрылся. Между нею и магазином словно была невидимая завеса. По одну сторону – она, а по другую – все эти смуглые глинобитные человечки, которым она ничего не может сказать и от которых невозможно добиться ни одного понятного слова. Целый город людей, которые ничего ей не говорят и которым она тоже ничего не может сказать (а если и говорит, то краснеет от смущения и стыда). И вокруг, на километры – одна только пустыня, и ее дом – где-то далеко-далеко, в другой жизни.

Она резко повернулась и вышла.

Одну за другой обходила она лавки, и везде на обложках были или кровавые бои быков, или трупы убитых, или слащаво-приторные священники. Наконец в каком-то магазинчике ей попались три жалких Post, и она тут же с шумом и смехом купила их – при этом оставила продавцу щедрые чаевые.

Прижав заветные Post к груди, Мари бегом побежала по узкому тротуару, перепрыгнула через сточную канаву, быстро перешла улицу, что-то напевая, вспрыгнула на следующий тротуар – и побежала дальше. Крепко прижимая журналы к груди, внутри себя она тайно улыбалась и бежала, бежала все быстрее. Глаза ее были полузакрыты, ноздри вдыхали пропахший углем воздух, уши щекотал теплый ветерок…

Луч звезды блеснул на позолоте греческих статуй Оперного театра. А мимо Мари проковылял какой-то мужчина – на голове он нес большую корзину, полную буханок хлеба.

Она посмотрела на мужчину, на корзину у него на голове и внезапно застыла. Улыбка разом погасла в ней, руки, державшие журналы, разжались… Мужчина шел и бережно придерживал корзину одной рукой – а другой размахивал при ходьбе. Журналы выскользнули у Мари из пальцев и рассыпались на тротуар. Она скорее бросилась подбирать их. Затем в одну секунду домчалась до отеля и буквально взлетела по лестнице.

Она сидела в номере. По обеим сторонам от нее и полукругом впереди стопками лежали журналы. Мари окружила себя ими, как крепостной стеной с опускными решетками из слов. Это были старые журналы, те, что она купила и пересмотрела раньше, и они годились теперь лишь для постройки внешней стены. А вот три только что купленные номера Post она взяла к себе внутрь и заботливо уложила на колени. Она даже не решалась открывать их, предвкушая, как будет читать и читать их голодными глазами, и дрожащими руками переворачивать страницы, и опять читать… Она открыла первую страницу. Да-да, читать медленно, строчку за строчкой, страницу за страницей. Все до запятой, до малейшего оттенка цвета. А еще (она улыбнулась, вдруг осознав это) осталось несколько лакомых кусочков в старых номерах из «крепостной стены» – рекламы и карикатуры, которые она пропускала, оставляя на потом.

Этот первый Post она будет читать сегодня вечером, да, сегодня вечером ей предстоит прочесть этот первый восхитительный Post. Она будет поедать его медленно, страницу за страницей – так, что, может быть, хватит и на завтра. А завтра вечером… если, конечно, она еще будет здесь завтра вечером. А может, и не будет – вдруг машина заведется, и тогда… Мари словно наяву ощутила запах выхлопных газов, услышала шорох шин по дороге и завывание ветра, раздувающего ей волосы. И все-таки, возможно, она будет здесь завтра вечером, здесь, в этой комнате. На этот случай у нее останется второй номер, и еще третий – на послезавтра. Она аккуратно разложила все по полочкам у себя в голове. Итак, первая страница перевернута.

Затем вторая. Глаза еще бежали по строчкам, а пальцы уже сами собой нащупывали третью. И так дальше – часы тихонько тикали у Мари на запястье, время бежало, а она все переворачивала и переворачивала страницы, одну за другой, жадно разглядывая людей на фотографиях. Людей из другой страны, из другого мира – мира разноцветных неоновых вывесок, ночных баров и таких знакомых, родных запахов… Мира, где люди говорят друг другу хорошие слова… А она сидит здесь и тупо переворачивает страницы, и строчки прыгают у нее перед глазами, а руки так быстро листают страницы, что они обдувают ей лицо, как опахалом. Мари отбросила в сторону первый Post, лихорадочно ухватилась за второй и в полчаса покончила с ним. Руки ее потянулись к третьему, и через пятнадцать минут он также был отброшен в сторону. Мари почувствовала, что ей трудно дышать, она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она подняла руки к затылку.

Откуда-то подул легкий ветерок.

Мари почувствовала, как сзади на шее зябко съежились корни волос.

Бледной рукой она осторожно дотронулась до головы, будто это был хрупкий шар одуванчика.

На улице, на площади, раскачивались на ветру уличные фонари. Черные тени то появлялись, то исчезали под их круглыми шляпами – при этом ржавые железные соединения на высоких столбах жалобно скрипели. По водосточным канавам, словно стада белых овец, бежали ворохи бумажек.

У Мари начали дрожать руки – она видела, как они дрожат. Затем стало дрожать все тело. Под ярчайшей из ярчайших юбок, которую она специально надела сегодня вечером, в которой она прыгала и крутилась перед высоким, похожим на крышку гроба, зеркалом – под этой нарядной юбкой из искусственного шелка трепетало ее тело, натянутое, точно струна. У нее даже стучали зубы. Она пыталась сжать их, но они все равно стучали. Она изо всех сил закусила губу – так, что размазалась помада…

В дверь постучал Джозеф.

Они готовились ко сну. Джозеф сообщил, что все в порядке и машину уже начали чинить. Завтра он пойдет туда опять и проследит.

– Только не стучи больше в дверь, – сказала Мари, раздеваясь перед зеркалом.

– Тогда оставляй ее открытой, – пожал плечами Джозеф.

– Я хочу, чтобы она была заперта. Просто не надо так колотить. Лучше звони.

– А даже если и колотить – что такого?

– Ну, это как-то странно, – сказала она.

– Что именно странно?

Без толку было объяснять. Свесив руки вдоль тела, она стояла, обнаженная, перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Она видела свои груди, бедра – все свое тело. Оно двигалось, ощущало пол под ногами, кожей чувствовало стены и воздух вокруг себя. Груди готовы были ответить на прикосновения рук (если бы руки их коснулись). Да и в чреве не поселилась еще гулкая пустота…

– Ради всего святого, – сказал Джозеф, – хватит на себя любоваться. – Он уже лежал в постели. – Ну что ты там делаешь, скажи на милость? Что за поза? Зачем тебе понадобилось закрывать лицо?

Он погасил свет.

Она не могла поговорить с ним, потому что не знала слов, которые знал он. А он не понимал слов, которые говорила она. Мари пошла и легла в свою кровать. А Джозеф остался лежать на своей, повернувшись к Мари спиной. Он был совсем как те чужие коричневокожие люди в городе. Мари казалось, что этот город находится где-то далеко, на самой Луне, и чтобы попасть на Землю, нужно совершить космический перелет. Ах, если бы он поговорил с ней сейчас, она бы спокойно уснула! И дыхание бы улеглось, и кровь не билась бы так яростно в запястьях и подмышечных впадинах… Но он не говорил. Только тикали в тишине часы, отмеряя тысячи долгих секунд, и тысячи раз Мари переворачивалась с боку на бок, накручивая на себя одеяло, и подушка жгла ей щеку, как раскаленная плита… Темнота опутывала комнату черной москитной сеткой – Мари барахталась в ней, с каждым поворотом застревая все больше. Если бы он сказал ей хоть слово – одно только слово… Но он не говорил. И вены продолжали ныть в запястьях. Сердце ухало, как мехи, раздуваемые страхом, и раскалялось докрасна, освещая ее изнутри воспаленным огнем. Легкие так надрывались, будто она была утопленницей и сама делала себе искусственное дыхание. В довершение всего тело обливалось потом, и вскоре Мари прилипла к простыням, как растение, зажатое между страницами толстой книги.

Так она лежала долгие часы, пока ей не начало казаться, что она вновь стала ребенком. Когда ненадолго стихали глухие удары сердца, похожие на бубен безумного шамана, – тогда к Мари приходили эти неторопливые печальные образы. Теплое, золотистое, как бронза, детство – солнце играет на зеленой листве деревьев, на гладкой воде, вспыхивает на пушистой и светлой детской головке… Карусель памяти кружила перед ней лица – вот чье-то лицо приближается, проносится мимо и улетает… Вот еще одно появляется слева – его губы что-то говорят, – и вот оно уже метнулось вправо и исчезло. Снова и снова… Господи, до чего же нескончаемая ночь! Мари пыталась успокоить себя, представляя, как они поедут завтра домой (если, конечно, машина заведется), как мирно будет гудеть мотор, шуршать под колесами дорога. Она даже улыбнулась своим мыслям в темноте. А если не заведется? Мари сразу съежилась, будто съеденная огнем бумажка. Внутри у нее все сжалось, и осталось только тиканье часов на руке – тик, тик, тик…

Утро. Мари посмотрела на мужа, который, непринужденно раскинувшись, спал на своей кровати. Она лежала на своей, и ее рука свешивалась в прохладный проем между кроватями. Мари держала ее там всю ночь. Один раз она попыталась дотянуться рукой до Джозефа, но не смогла – кровать отстояла слишком далеко. Ей пришлось тихонько притянуть руку обратно, надеясь, что он ничего не услышал и не почувствовал.

Вот он лежит перед ней. Веки сомкнуты в сладкой дреме, ресницы спутаны, словно длинные сплетенные пальцы. Ребра почти не двигаются – будто он не дышит. Конечно же, за ночь он успел наполовину выпростаться из пижамы. Впрочем, виден только его торс, остальное скрыто под одеялом. Профиль его на фоне подушки кажется таким задумчивым…

На подбородке – щетина.

Утренний свет высветил белизну ее глаз. В сущности, во всей комнате двигались только они – вверх, вниз, направо, налево, – изучая анатомию лежащего напротив мужчины.

Мари видела каждый волосок на его подбородке и на щеках – и каждый был само совершенство. В щелку между шторами пробивался маленький сноп солнечного света – и падал как раз на подбородок Джозефа, зажигая на нем искры.

Черные волоски вились и на его запястьях – такие же совершенные, гладкие и блестящие.

На голове волосы тоже были хороши – прядка к прядке, ни одного изъяна. Красиво вырезанные уши. И зубы – у него были прекрасные зубы…

– Джозеф! – вдруг закричала Мари. – Джозеф! – еще раз выкрикнула она и в ужасе вскочила.

«Бом! Бом! Бом!» – загремел колокол на башне огромного собора, что стоял через дорогу.

За окном шумно вспорхнула стайка белых голубей, словно махнувшие страницами журналы. Сделав круг над площадью, птицы поднялись вверх. «Бом! Бом!» – продолжал звенеть колокол. Где-то вдалеке музыкальная шкатулка выводила мелодию Cielito Lindo[82].

Потом все стихло, и стало отчетливо слышно, как в ванной капает из крана вода.

Джозеф открыл глаза.

Жена сидела на своей кровати и не спускала с него глаз.

– А я уж подумал… – сказал он и зажмурился, – да нет… – Он закрыл глаза и потряс головой. – Это колокол… – Он вздохнул. – А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Ах, да – восемь. Восемь часов.

– О господи, – проворчал он и повернулся на другой бок, – мы же можем спать еще целых три часа.

– Нет уж, ты встанешь! – вскричала Мари.

– Никто не собирается вставать, слышишь? Все равно в гараже никто раньше десяти не появится, а торопить их бесполезно. Так что можешь успокоиться.

– И все-таки ты встанешь, – сказала Мари.

Джозеф наполовину обернулся к ней – и черные волоски у него над губой блеснули бронзой.

– Но с какой стати? Ради бога, скажи, с какой стати я должен вставать?

– Потому что… потому что тебе нужно побриться! – Голос Мари сорвался в крик.

Джозеф застонал от досады.

– Значит, только из-за того, что мне нужно побриться, я должен вставать ни свет ни заря и бежать намыливаться – так что ли?

– Но ты небритый!

– И не собираюсь бриться – до тех пор, пока мы не приедем в Техас.

– Но не будешь же ты ходить как последний забулдыга!

– Хочу – и буду! Хватит и того, что каждое утро в течение тридцати дней я брился, повязывал галстук и отутюживал складку на брюках! Отныне – никаких брюк, никаких галстуков, никакого бритья и… и вообще.

Он так резко натянул на уши одеяло, что оно сползло наверх и обнажило его голую ногу.

Нога была согнута в колене и почти свисала с кровати. Падавшие солнечные лучи зажигали на ней искорки черных волос – они были совершенны.

Чем дольше Мари смотрела на эту ногу, тем больше округлялись ее глаза.

Она в ужасе зажала рот рукой…

Целый день Джозеф то уходил, то приходил. Он так и не побрился. Слонялся внизу по площади. Так медленно вышагивал, что Мари готова была метнуть прямо из окна молнию и убить его. Вот он остановился возле дерева-барабана и разговаривает с управляющим отеля, шаркая ботинком по бледно-голубой плитке тротуара. Вот любуется птичками и сверкающими на утреннем солнце греческими статуями. Вот дошел до угла и наблюдает за движением на дороге. Да нет там никакого движения! Просто он тянет время, чтобы подольше не возвращаться к ней. Нет бы ему пойти, побежать в гараж, накричать на этих ленивых механиков и ткнуть их носом в мотор, чтобы быстрее делали! Так нет же, он стоит здесь и смотрит за так называемым движением. А движения-то всего – «Форд» 1927 года выпуска, велосипедист, полураздетые детишки да хромая свинья! Господи, ну давай же, шевелись, иди – кричало все внутри у Мари, ей хотелось разбить вдребезги окно.

Вялой походкой Джозеф перешел через улицу. И скрылся за углом. Всю дорогу до гаража он останавливался у витрин, читал вывески, глазел на картинки, трогал керамические безделушки на лотках гончаров. Эх, надо попить где-нибудь пивка. Да-да, пивка – это самое оно.

Мари тоже вышла на площадь – прогулялась по солнышку, еще немного походила по магазинам в поисках журналов. Затем снова поднялась в номер – почистила ногти, покрыла их лаком, спустилась, снова прогулялась по площади, слегка перекусила – и снова вернулась в отель. В качестве второго блюда были все те же журналы.

Она не ложилась. Ей было страшно. Стоило ей задремать, как перед глазами вновь всплывали печальные картины детства. А еще – старые друзья, дети, которых она никогда не видела, но о которых всегда думала, долгие двадцать лет… И все дела, которые она хотела сделать, но не сделала… Лет восемь собиралась позвонить Лайле Холдридж, с которой они вместе учились в колледже, – так и не позвонила. А какими они с ней были подругами! Милая, милая Лайла! И еще, лежа в постели, Мари думала о книгах, которые давно собиралась купить и прочесть, но так и не купила. Прекрасные книги, а как они пахнут! Как же все это грустно! Всю жизнь она мечтала целиком собрать в своей библиотеке серию книг про страну Оз… И до сих пор не собрала! А почему? И почему бы ей не сделать это сейчас? Жизнь ведь еще не окончена? Вот она приедет в Нью-Йорк – и сразу побежит покупать «Страну Оз»! А потом позвонит Лайле! И встретится с Бертом, Джимми, Хелен и Луизой! И обязательно съездит в Иллинойс, чтобы пройтись по родным местам, где прошло ее детство. Если только она вернется в Штаты. Если только… Каждый удар ее сердца болью отдавался в груди – ее сердце билось, потом останавливалось, сдерживало себя и билось дальше… Если только она вернется.

Теперь Мари лежала и прислушивалась к биению.

Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух…

А вдруг оно прямо сейчас остановится совсем?

Ну вот!

Снова тишина!

– Джозеф!

Мари вскочила. Схватив себя руками за обе груди, она с силой сжала их, словно хотела запустить затихшее сердце вручную!