Синтез Слюсаренко Сергей

Глава двадцатая

Цена антиграва

– А вот и сердце моего научного центра. – Трато после недолгого перехода по темным галереям привел Олега к новой двери.

Она была обита железом и запиралась снаружи и изнутри на тяжелые кованые засовы.

– Но прежде чем я покажу вам главный процесс, я должен предупредить, что посвящаю вас в самые великие тайны своего замка.

Саму лабораторию рассмотреть было невозможно, факелы остались за дверями. Пара свечей освещали небольшой стол, скорее похожий на журнальный, и два кресла рядом с ним.

– Присаживайтесь и слушайте, – жестом указал Граценбург. – Вы, наверное, знаете одну из теорий проникновения из мира в мир? – Он достал из внутреннего кармана трубку и стал набивать ее табаком из кисета, расшитого средней величины бриллиантами. Неровный свет свечей тревожно вспыхнул на гранях камней. – Так вот, считается, что возникновение связи между мирами – это рукотворное явление.

Олег слушал собеседника и время от времени кивал, во всем соглашаясь с ним.

– Если бы не ученые с Земли, – Граценбург начал разжигать трубку, не сводя при этом глаз с Олега, – то, возможно, мы бы никогда не смогли познать суть этого перехода и механизмы его возникновения. Но гений человека беспределен. Именно люди с Земли стали изучать мироздание и пришли к выводу, что путешествие в пространстве без преодоления этого самого пространства может быть связано с антигравитацией. Существует масса теорий, но я придерживаюсь самой изящной и, как мне кажется, самой разумной – теории Мультиверсума. Вы же с ней знакомы?

– В общих чертах, – ответил Шергин. – У нас такие теории интересуют только философов или физиков-теоретиков и шарлатанов. Впрочем, это одно и то же.

– Ну, не важно. Я, каюсь, и сам не посвящен в ее детали, да мне и не нужно. В ней Батрид в свое время хорошо разобрался. Да что я о нем так… И разбирается. Суть состоит в том, что одновременно существует множество миров. Они могут быть практически одинаковы, с разницей в один атом, или отличаться радикально. Вселенная Мультиверсума содержит в себе все варианты миров и прошлого, и будущего. И раз они все существуют одновременно, то есть возможность переместиться из одного мира в другой. Из одного времени в другое. Но для этого необходимо овладеть антигравитацией. Вот тут и начинается самое интересное, то, к чему пришел путем долгих и, надо сказать, гениальных рассуждений Батрид.

Трато, словно устав от монолога, откинулся в кресле и выпустил вверх струю дыма.

– Давайте выпьем, нам нужно снять напряжение перед трудной работой.

Из темноты вынырнула прислуга, и на столе появились два бокала с пузырящимся напитком.

– Это земное шампанское, волшебное творение вашего мира. – Граценбург торжественно поднял бокал и пригубил его.

Олег тоже попробовал и скривился – шампанское оказалось сладким.

– Вас обманывают поставщики, – сказал он. – Это не лучшее из того, что пьют на Земле.

– Ну и ладно, вы мне потом расскажете, какие сорта заказывать, – беззаботно махнул рукой Граценбург. – Так вот…

Пустой бокал остался на столе, чуть поблескивая в пламени свечи.

– Возможность переходов между ограниченным числом миров и именно через Центрум – это результат того, что была предварительно создана связь между ними. Ведь с помощью антигравитации были образованы переходы, но они пребывают в спящем или, как у вас говорят, латентном состоянии. А чтобы открыть их – нужна совсем малая толика, дополнительная порция антиграва, который будет взаимодействовать с переходом на определенной частоте. И тут мы подходим к самому факту перехода людей между мирами. Вы уже догадываетесь?

– Нет пока. – Олег не стал допивать шампанское и поставил свой бокал на стол.

– Я думал, у вас ум живее, – усмехнулся Трато. – Все очень легко объяснить. Человек, способный осуществлять переход, просто-напросто может создавать у себя в организме частицы антиграва и управлять ими. Пусть бессознательно, пусть случайно, но он это может.

– И?..

– Вы все увидите сами! – радостно сообщил Граценбург.

Он хлопнул в ладоши. Вспыхнули ярким пламенем газовые рожки и осветили ту часть помещения, которая до сих пор скрывалась в темноте. На небольшом расстоянии от кресел лаборатория была разделена на две части большой стеклянной перегородкой. Там, за стеклом, стоял прозекторский металлический стол, к которому был прикован обнаженный человек.

У Олега появилось нехорошее предчувствие. Его усиливали аккуратно разложенные хирургические инструменты на высокой тумбочке, стоящей недалеко от стола с пациентом.

– Вы, конечно, догадались. Именно человек, переходящий между мирами, может быть источником антиграва. – Трато даже не глянул на лежащего на столе. – Но, к сожалению, сам процесс возникновения вещества в теле переходящего до конца не изучен. К нашему счастью, как правило, он сконцентрирован или в спинном мозге, или в крови. Хуже, если в печени или в других органах, которые приходится полностью изымать для переработки. В этом случае реципиент нам служит всего один раз. Это неэкономично. Средний контрабандист, а мы, естественно, именно с ними работаем, позволяет добыть несколько граммов антиграва за три-четыре раза. Это достаточно, чтобы вооружить крылатого воина. Ну, вы их видели.

– Видел, – кивнул изумленный Олег.

– В нашей работе на этом этапе самое главное – заставить пациента попытаться совершить переход.

– Вы заставляете? – Шергин все еще не мог поверить тому, что видел и слышал.

– Ну, они редко идут на сотрудничество. С другой стороны, вы же сами знаете: пойманный контрабандист практически всегда уничтожается, а мы ему даем шанс, – спокойно объяснил Граценбург. – Но я пока хочу поговорить совсем о другом.

– Пока?

– Да, пока наш донор проснется и будет готов работать, – кивнул в сторону распластанного на столе человека Трато. – Я хочу поговорить с вами о моей главной цели. Той самой, которая нас так удачно свела.

Олег саркастически хмыкнул.

– Вы, конечно, понимаете, что сейчас антиграв мне нужен совсем для иных целей. А именно – для преображения мира, для восстановления высшей справедливости! Моя задача сейчас – открыть проходы между мирами. Новые. Так, чтобы любой простой человек смог переходить не только в Центрум и обратно, но имел возможность перемещаться из любого мира в любой! Мы должны уничтожить это несправедливое, привилегированное положение Центрума!

– Это я уже понял, – остановил пафосную речь Олег. – Как вы собираетесь это сделать на практике?

– Мы находимся на последней стадии подготовки! Исследования, многолетние исследования натолкнули меня на мысль, что именно с помощью двух половинок яйца дракона и антиграва можно создать новую связь между мирами. Мне осталось только обрести первую половинку, и все необходимое для инициации будет готово.

– И где вы собираетесь ее добывать?

– Да понятно где – в Цаде. Это же их святыня!

– Вы уверены?

– Это просто очевидно! – удивляясь непонятливости Шергина, воскликнул Граценбург. – А что же еще там лежит?

– Ну и что потом?

– А потом мы объединим две половинки, поместим внутрь антиграв и запустим туда водный газ. Это будут начальные условия для инициации. А потом… – Трато сделал театральную паузу.

– Потом? – не выдержал Олег.

– Потом необходимо поместить все это в мощное магнитное поле! – с энтузиазмом сообщил Трато. – У вас, на Земле, все эксперименты подобного рода, связанные с изучением материи, происходят именно в присутствии магнитного поля. Это особое магнитное поле, а вы, земляне, еще называете его торсионным, производит концентрацию вселенской энергии на объекте, и в итоге отверзается проход во вселенной!

Олег слушал этот бред и еле сдерживался. Он ждал чего угодно, но только не такого, совершенно бессмысленного и далекого даже от элементарных познаний в физике откровения. У Шергина еще больше укрепилась мысль, что Граценбург просто психически болен.

– Сейчас мне необходимо получить достаточное количество антиграва, равное примерно объему резервуара. Я называю драконье яйцо резервуаром, не люблю сказочных героев.

– Хорошо, а откуда магнитное поле?

– Элементарно, Олег! – Казалось, Трато обрадовался вопросу. – В том мире, где мы произведем инициацию прохода, естественно, не в Центруме, очень часты грозы. Климат такой. Так вот! Мы расположим рядом с нашим прибором высокий металлический стержень, в который ударит молния, в катушке образуется поле, и все! Проход готов.

– Вы фантазер, – сказал Шергин. – Вы сами проконтролируете, чтобы молния ударила куда надо?

– Конечно. – Тут Трато замолчал и, подумав, через секунду продолжил: – А вот после этого мы все сможем переходить куда угодно!

– Почему вдруг?

– Как почему? Мы просто нарушим устоявшийся мир! Мы сместим центр перемещений в другое место, и это место будет под нашим контролем! Вы что, не понимаете суть такого преобразования? Нарушение устоявшегося положения меняет облик всего мира. – Видимо, у Трато не было никаких внятных объяснений, и он начал повторять одни и те же лозунги.

В это время за стеклом два человека в зеленых халатах до пят, следившие за состоянием лежащего пациента, подали знак.

– Так, давайте отвлечемся ненадолго, – сказал Трато и показал на кресло. – Садитесь, сейчас будет самое интересное. Вам повезло, реципиент уже понимает, что от него требуется, и не понадобится долгий и неприятный разговор с пристрастием. Кроме того, мы прекрасно знаем, где в его случае будет находиться основная концентрация антиграва.

Граценбург был крайне возбужден. Он уставился на подопытного и стал дрожащими пальцами набивать трубку, просыпая на стол дорогой табак. Его внезапно застывшие глаза сверкали безумным блеском, сухие и тонкие губы шевелились, словно повторяли молитву.

Пленник пришел в себя. Какое-то время он моргал и смотрел в потолок, потом, поняв, где находится, стал дергаться, пытаясь разорвать держащие его веревки. Толстое стекло полностью отсекало все звуки, но зрелище от этого становилось еще страшней. Один из экзекуторов что-то говорил несчастному, но тот, казалось, не слышал его. Тогда другой, подойдя вплотную к столу, схватил человека за ладонь и резким движением вывернул мизинец. Олег рефлекторно сжался, он видел, как напряглось тело, как неестественно торчал вывернутый, практически отломанный палец.

– Вы пытаете его? – прошептал Олег.

– Никто не мешает ему выполнять то, что от него требуют, – не оборачиваясь, ответил Трато. – Каждый открывает проход только ему известным способом. Приходится стимулировать.

Но даже страшная боль не заставила пленника выполнить требование. Экзекутор достал нож и спокойно и медленно отрезал вывернутый палец. Человек застыл в кататонической судороге, выгнувшись на столе, по которому струилась кровь. Палачи снова стали что-то говорить человеку. Измученный пытками, потерявший всякую волю к сопротивлению мужчина закивал головой.

– Вот смотрите. – Трато так и не мог дрожащей рукой разжечь трубку. – Сейчас.

Контрабандист замер и уставился в одну точку, концентрируя остатки сил. Олег увидел, как возле стола начало сгущаться марево перехода. Когда переход сформировался достаточно четко, один из палачей взял с тумбочки ланцет и ловким движением рассек правый бок человека, открывающего проход. Вивисектор профессионально извлек печень и отсек ее коротким движением. Контрабандист лежал на столе и дергался в агонии, кровь стекала на пол широкой струей.

– Идиоты! – зарычал Граценбург. – Он же много крови потеряет! Сначала голову!

Он вскочил и нервно заходил вокруг стола. Потом не выдержал. Подошел к стеклу и ударил по нему кулаком.

– Ну, народ, ничего нельзя доверить! Мне что, все самому делать? Сказано же, печень в последнюю очередь!

За стеклом поняли свою ошибку. Резким ударом секача отрубили несчастному голову, прервав его муки. Труп подтащили к краю стола так, чтобы пульсирующая кровью шея оказалась за краем. Под струю подставили ведро.

– Вот и все. Мы сегодня сможем получить редкий по обогащенности антигравом субстрат! К сожалению, этот экземпляр и так был уже негоден для дальнейшей работы, – как ни в чем не бывало сообщил Трато. – Нам осталось совсем немного добыть, и можно отправляться за второй половинкой яйца.

Олег сидел, оцепенев, не в силах произнести ни слова. Только что у него на глазах выпотрошили и убили человека. Просто так, как свинью на бойне.

– Ну что, я думаю, вы удовлетворили свое любопытство, теперь для вас открыты все тайны моих лабораторий.

– Удовлетворил, – процедил Шергин. – Что дальше?

– А дальше обустраивайтесь, отдыхайте, завтра у нас будет трудный день, – ответил Граценбург, размахивая наконец разожженной трубкой, как кадилом, в такт словам.

– А что завтра?

– Завтра нам предстоит добыть последнюю порцию субстрата, к сожалению, от нового донора, придется потрудиться, а потом готовиться к походу на Цад. Давайте, я вас провожу в вашу комнату.

Шергин не запомнил дорогу. И кружение по винтовым лестницам донжона, и отблески факелов, и слова Трато, который болтал без умолку, – все доходило до Олега словно из другого мира. Мысли и чувства путались, картины увиденного не отступали.

– Вот и ваша келья, тут имеются все удобства. – Трато открыл маленькую дверцу, которая вела в скромно обставленную комнату. – Отдыхайте, поесть вам принесут сюда. До скорого.

– Извините, а можно последний вопрос? – задержал Граценбурга Олег.

– Да, конечно, хоть сто.

– У вас же должна быть целая тюрьма, чтобы содержать контрабандистов?

– Да зачем? Мы их по одному отлавливаем и обрабатываем. А на завтра и контрабандист не нужен.

– Не нужен?

– Завтра вы будете донором! – Трато захохотал. – Вы что, думали, я вам все тайны рассказывал, не будучи уверен, что они останутся в этих стенах? Прощайте! – Граценбург резко захлопнул дверь.

* * *

Светало, серый рассвет пробивался в узкое окошко кельи. Тяжелый, без сновидений сон уходил с трудом, словно не хотел отпускать Олега в реальность. Загремел запор на двери, и в раскрытую дверь вошли два охранника. Один из вошедших встал рядом с дверью, держа в руке обнаженный клинок. Второй, с бритой головой, украшенной жутким шрамом, прорычал:

– Собирайся, работа ждет!

На руках Шергина защелкнули наручники, обычные современные земные наручники, и его повели сначала по винтовой лестнице, потом по длинному коридору. Дальше дорога пролегала через двор, в сторону кузницы. Когда проходили возле низкого парапета, Олег заметил, что сегодня все ущелье затянуто облаками, подступавшими снизу к замку.

– Стой, дай подышать напоследок, – сказал он охраннику.

– На столе надышишься, – ответил лысый и громко заржал, – перед смертью.

– А можно мне… – Олег стал переминаться с ноги на ногу, – в туалет?

– Потерпишь, – буркнул лысый.

– Да брось, Цука, – вмешался второй, с клинком. – Пусть облегчится. А то, если потом загадит все, нам господин кишки вымотает.

– Ну, пусть, – согласился Цука.

Олега подвели к одному из нужников, устроенных в городской стене. Скрипучая дверь, не доходящая до верха косяка, закрывалась изнутри на деревянную щеколду, вращающуюся на гвозде. Но закрыть дверь Олегу не дали.

– Не вздумай! – заорал лысый. – С тебя, сука, глаз велели не спускать!

Олег безразлично хмыкнул и повернулся спиной к страже. У него под ногами была дырка очка, сквозь которую виднелась только белизна утренних облаков. Шергин примерился, схватился за поперечное бревно, поддерживающее потолок уборной, и сильным ударом обеих ног обломал одну из досок возле дырки, которая явно была прогнившей… Охрана вскрикнула, но было поздно. Шергин летел вниз, в белую бездну, которая мгновенно скрыла его.

– Господин убьет тебя, идиот! – заорал второй охранник. – И меня заодно!

А лысый стоял и хлопал в недоумении глазами.

* * *

Спустя семнадцать часов, когда все вокруг было укутано ночной чернотой, на высоте около ста метров возник человек, который мгновенно развернул громадное черное крыло и стал удаляться прочь от замка, скользя в ночных воздушных струях.

Глава двадцать первая

Москва

Надо было сразу сообразить, что прыгать плашмя – это плохая идея. Вот так плашмя и ляпнулся на пол своей квартиры с метровой высоты. Хорошо хоть не из-под потолка. Потолки в моей квартирке были еще дореволюционные. Сердце колотилось так, словно я проплыл километр в темпе стометровки. Несколько минут я не мог прийти в себя и так и лежал, уткнувшись носом в паркет. И думал, а если бы тут был стул или еще что?

Отдышавшись, я сел на полу и стал соображать. Но в общем-то большого выбора у меня не было. С трудом взял в скованные руки телефонную трубку. Телефон Копайко долго не отвечал, и я уже начал психовать.

– Да, – ответил знакомый голос.

– Витя, привет, это Олег.

– О, здорово! Я-то думал, куда ты пропал! И на работу тебе звонил, там вообще сказали, что ты вроде за свой счет ушел в отпуск. Как дела?

– Витя, ты бы мог ко мне приехать? Срочно, есть серьезный разговор.

– Не вопрос. Готовь закуску!

– Э-э… А ты бы не мог привезти мне парашют? – А у кого я еще мог спросить?

– Парашют? – Мне показалось, что на том конце провода Копайко поперхнулся. – Ладно, парашют так парашют…

– Да, и еще ключи от наручников! – На это Виктор уже ничего не ответил и положил трубку.

Приехал он часа через два. За это время я уже успел позвонить еще по одному телефону. Там через пять длинных гудков заговорил автоответчик. Молодец Галя, все-таки установила его!

«Добрый день, меня, как всегда, нет дома. Но если галактику нужно действительно спасать, оставьте ваше сообщение после сигнала. Может, и я на что сгожусь». Голос Кальки нельзя было не узнать. Шансов было совсем мало, но я все-таки произнес в бездушный регистратор:

– Калька, это я, Шергин. Все плохо. Батрид скорее всего уже в тюрьме в Лирморе. Я сейчас здесь и через… м-м… пятнадцать часов перейду обратно. Потом попробую помочь Лано. Постарайся со мной связаться за это время. Мне нужна помощь. Нам всем грозит очень большая опасность. Всему миру. Галактику надо спасать.

Виктор, прежде чем войти в прихожую, внимательно посмотрел на меня. Как на потенциально ненормального. Но судя по тому, что в руках у него была большая сумка, парашют он притащил.

– Ты был там? – спросил Виктор. – Ты все-таки смог?

– Витя, я был в другом мире, – ответил я и протянул ему скованные руки. – В совсем другом. Ты наручники снять можешь?

Копайко порылся в кармане, достал погнутую скрепку и легко отстегнул наручники.

Потом он молча запихал сумку под вешалку, прошел на кухню и, не снимая плаща, уселся на табуретку. Потер лоб и достал из кармана плаща бутылку водки. Затем в полной тишине откупорил ее и начал разливать, не глядя на стол. Я чудом успел подставить стакан.

– А парашют зачем? Кстати, я еще захватил пару армейских сухпаев, как ты в прошлый раз просил.

– Давай я тебе все расскажу, – предложил я.

Мы выпили, и я начал свой долгий рассказ.

Виктор слушал меня как завороженный, время от времени доливая водку в стаканы. Когда я закончил, он попросил мне показать следы от наручников и посоветовал все-таки смазать зеленкой. Потом, когда кончилась водка, Копайко спросил меня о дальнейших планах. Я не мог все ему рассказать, сказал только, что отправлюсь, когда там будет ночь. Виктор сказал, что сейчас ему надо уйти, но ближе к ночи он вернется.

Вообще-то я бы и сам с этим парашютом разобрался, но когда вернулся Виктор, он стал мне не только рассказывать и показывать, как им пользоваться, но еще и всякие страхи излагать. Что будет, если не так уложить, не так прыгнуть и не так сгруппироваться. Чем больше он говорил, тем больше у меня портилось настроение и сосало под ложечкой. Но я выслушал все его инструкции и понял, как управлять аэродинамическим крылом. Это у обычного парашюта круглый купол, а тут, оказывается, крыло. А потом Копайко показал мне еще одну штуку. Он принес мне арбалет. Арбалет легко разбирался, у него был отличный чехол из синтетики. Я не стал расстраивать Виктора, что его подарок через несколько дней превратится в липкую лужицу. Тем более что пару дней он наверняка еще послужит.

В назначенное время я попросил Копайко отойти в дальний конец комнаты, а сам взял в руки вытяжной парашютик и задержал дыхание.

Глава двадцать вторая

Тюрьма

Глаза Лано за долгое время в каземате почти привыкли к кромешной темноте камеры. В дальнем углу тихо шуршали крысы, пытаясь поделить сухую корочку, которую он им кинул. Вязкий пот стекал по лбу и попадал в глаза. Нет большей пытки, казалось Батриду, чем жаркая, влажная, темная камера. Весь свет, который помогал хоть как-то осмотреться в каземате, приходил из глазка на двери, не прикрытого ленивым тюремщиком. Профессора держали в тюрьме уже второй день, никаких обвинений не предъявляли, на допросы не водили. Только в первый день пришел священник и, осенив себя круговым знамением, предложил ему взять святое писание, чтобы во время заключения невинно заблудший мог просветлиться. Цинизм такого предложения Батрид оценил, как только понял, что освещения в камере нет и не будет.

Принесли пищу. Понятие времени в темнице потеряло смысл, единственное, что отмеряло его хоть как-то, это завтрак, обед или ужин. Всегда одна и та же баланда и один кусок хлеба. Потом от безделья и мрака приходило забвение. Только по тому, что пищу приносили уже шесть раз или семь, можно было понять, что прошло как минимум два дня… А что с Дуду? Он при виде боевых монахов моментально исчез, словно скаут в лесу…

* * *

Батрид, совершенно потерянный и лишенный всяких надежд, приехал в столицу Цада Лирмор и прямо с вокзала хотел направиться к властям в надежде на помощь. По договору о научном сотрудничестве такого известного ученого, как Батрид, должны были встретить с почетом и в любом случае помочь с возвращением в Лорею. Но на выходе из вокзального здания, помпезного, покрытого каменной резьбой, к Лано, держащему за руку Дуду, подошел наряд боевых монахов в полном вооружении. Мартыш, почуяв беду, пискнул, вырвался и ринулся назад в здание так, что его водородный шарик затрепетал в воздухе, словно хотел вырваться и улететь. А Батриду монахи заломили назад руки, накинули на голову мешок и потащили к стоявшему невдалеке служебному экипажу, запряженному парой верблюдов с шипастыми лапами. Мешок с головы сорвали только в камере. Тот факт, что его схватили монахи, говорил, что это дело рук церковников. Формальная светская власть Цада могла быть и не в курсе происходящего. Так что надежды, что междуконтинуумные договоренности будут выполняться, не было.

Полубред-полусон прервал скрип открывающейся двери. Это было что-то новое. Пищу всегда просовывали в личину на уровне пола, которая прикрывалась отдельной дверцей. Кто-то по ту сторону гремел ключами, скрипел запорами, не произнося при этом ни слова. Наконец дверь распахнулась. В камеру вошли два стражника, они поднесли факелы лицу Батрида, словно нарочно пытаясь ярким светом причинить узнику страдания. Когда Лано смог хоть что-то видеть сквозь выступившие слезы, он различил склонившегося над ним человека в клерикальном одеянии. В руках тот держал четки и символ веры – серый металлический диск.

– Прикрой глаза, сын мой, – ласково сказал священник. – Не стоит испытывать муки, которых можно избежать. Дай своему телу освободить душу. Готов ли ты покаяться в своих прегрешениях?

– Если я и грешен, как вы говорите, то уж точно не перед вами я должен каяться. Я атеист, – сердито ответил Лано, принципиально не закрывая глаз.

Он был внешне спокоен, только пальцы в какой-то момент безнадежно стали искать конец поясного шнурка. Но пояс отняли сразу, еще в арестантской карете.

– Атеизм не грех, это искреннее заблуждение до тех пор, пока не становится воинствующим. Есть ли в тебе грех воинствующего атеизма?

– А почему вообще я должен вам отвечать? Вы бы хоть представились. – Батрид не терял присутствия духа.

– В тюрьме и перед небом все равны. Только одни с ключами, а другие без. У вас ведь нет ключей от камеры и от неба, не так ли? И у меня нет. Так что… Я простой служитель неба и пришел понять, насколько правы наши органы безопасности небесного престола, что заключили тебя под стражу. И так как они мне сказали все, что знали, осталось узнать все, что знаешь ты, сын мой.

– Да я старше вас! Тоже мне отец… – фыркнул Лано.

– Не надо спорить, вы же называли своих студентов учениками, хотя многие из них ничему не научились? Не так ли, уважаемый профессор? – кротко возразил священник.

– Вы искушены в полемике, – заметил Батрид.

– Полемика не лучший способ выяснения истины в тюрьме. Здесь есть другие методы. И поверьте, уважаемый профессор, вот в этих других методах мы искушены гораздо больше. – Священник склонил голову.

– Вы хотя бы скажите, в чем меня обвиняют! – громко и зло спросил Лано.

– Ведь это вас обвиняют, вот вы сами и скажите.

– Я ни в чем, что может касаться властей Цада, не виновен!

– Власть и в Цаде, и во всем Центруме, и во всем мире принадлежит только небу. И перед небом все грешны. Вопрос только в степени вины и тяжести преступления. Можно ошибиться в вычислении траектории небесного тела, это будет преступление перед небом, но оно никак не опасно, и за него можно наказать, только лишь указав на ошибку. А можно попытаться подорвать устои престола неба в Центруме, и это уже карается долгой и мучительной казнью. А можно попытаться похитить символ веры, святыню храма Тоц. Это уже совсем плохо. Здесь долгая и мучительная казнь может показаться благом. Ведь это попытка оскорбить чувства верующих… Но я верю в то, что в вашем случае такое обвинение – это недоразумение и злые наветы. Вы ведь не искали первую половину яйца дракона, так ведь?

– Искал, а что же в этом такого преступного?

– Да, как все запущено… И еще хуже, что вы упорствуете в своем грехе. – Священник тяжко вздохнул и стал перебирать четки. – Зачем вам это было нужно?

– Его украли из моего хранилища, я просто должен был восполнить потерю! – громко, словно говоря с глухим, ответил Батрид.

– Вы не сберегли нечто и хотели его вернуть? А зачем же вы тогда следовали в Цад? – ничуть не смутившись, спросил священник. – Разве не с преступной ли целью похищения святыни?

– Да не по своей воле я ехал сюда. На меня напали, посадили в этот поезд и отправили сюда! Я шел к вашим властям за помощью.

– И кто же на вас напал? – вкрадчиво и сочувственно спросил поп.

– Люди Трато Граценбурга.

– Как могли люди такого уважаемого человека на кого-то напасть, я даже слов не нахожу. – Священник развел руками. – Велика ваша гордыня…

Каждый раз, когда он шевелился, его тень в зыбком пламени факелов начинала отплясывать на стенах дьявольский танец.

– Ну, если у вас мерзавцы уважаемы, то я не думаю, что нам есть о чем дальше говорить. – Лано отвернулся.

– Не буду настаивать. Завтра мы продолжим разговор. Я думаю, мы найдем способ форсировать вашу искренность и освежить вашу память.

– Да вы хоть на дыбу меня вздерните, мне нечего вам сказать!

Священник встал, намереваясь уходить, и накинул на лицо свой капюшон.

– Дыба, как примитивно… – раздался голос из-под клобука. – Тем более, раз вы предупредили, мы этот этап опустим. Начнем со следующего. До завтра, сын мой, читайте писание, и да придет к вам просветление.

Уходя, священник обвел символом веры круг в воздухе.

– Меня зовут отец Фелатий, запомните.

Через несколько минут после ухода визитера, успокоившись, в углу опять тихо зашуршали крысы. Лано почему-то от этих звуков стало легче, словно к нему в камеру заглянули друзья. Крысы уже ели с рук, тихонько щекоча своими лапками ладони. Зверьки как будто понимали, что пища перепадает им только потому, что в камере есть человек, и старались подружиться с ним.

Никто не пришел ни через день, ни через два. Тюремщики нарочно тянули время, чтобы Лано сломался только от одного ожидания пыток.

* * *

Тихо попискивая, словно чуя беду, крыски ринулись в свой угол камеры – туда, где была нора. Через секунду Батрид понял, что их спугнуло. В коридоре каземата поднялся грохот. Опять раскрылись двери. Свет в лицо, отрывистые крики стражников. Факелы на этот раз тюремщики установили в предназначенные для них кольца, вбитые во влажные стены. Потом стражники вкатили несколько тележек, на которых были живописно разложены пыточные инструменты.

Лано прислонился к стенке и безучастно наблюдал за происходящим. Даже когда вошел отец Фелатий, он не изменил позы.

– Вы готовы продолжить наш разговор? – дружелюбно, словно на тележках не было ни коленодробилки, ни джавальского щекотала, ни коротких пил и острых крючьев, спросил священник.

– Я никогда не отказывался, но вы хотите от меня узнать то, чего я сам не знаю, – безразлично ответил Лано.

– Незнание есть продукт относительный. Вы убедили себя, что не знаете, а на самом деле вы знаете все, – мягко и доверительно сообщил отец Фелатий. – Но вы не сомневайтесь, я ваш друг, я всеми силами буду сдерживать экзекутора… Вы уже прочли, в чем состоит великая сила великой реликвии храма Тоц?

– Не имел возможности, ваши браться во небе забыли мне поставить ночник.

– Как жаль, как жаль. Вы просто нашли повод не принять истинную веру. Даже ни одной попытки… Это опять ваша непомерная гордыня, – покачал головой Фелатий. – Трику, покажи господину профессору, почему надо знать силу великой реликвии храма Тоц.

Из сумрака выступил Трику. Даже неискушенный сразу бы понял, что главное предназначение этого человека – причинять боль. Болезненно худое лицо, длинный нос, свернутый влево, рыбьи, навыкате, глаза. Костлявые ладони, даже в сумраке камеры выглядящие влажными, теребили длинную иглу. Нервный кашель то и дело сотрясал Трику.

– Великая реликвия храма Тоц представляет собой главную основу нашей веры, – сообщил палач. – Миллионы лет назад раса предтеч освятила своим присутствием нашу избранную небесами планету и оставила нам ключ к мирам…

– Ключ? – Внезапно у Лано появилась неясная мысль, совсем неуместная сейчас.

– Не перебивайте! – строго сказал Трику.

Он взял своими вялыми руками ладонь Лано и ловко всадил иглу под ноготь указательного пальца. Немыслимая боль пронзила Батрида, рука словно стала чужой, чужой плотью, источающей только боль и тошнотворное бессилие.

– Повторите, что представляет собой великая реликвия храма Тоц? – сквозь кровавую пелену боли услышал Батрид.

Стиснув зубы, он с трудом поднял глаза на своего мучителя. Тот смотрел на Лано не отрываясь. Батрид заметил, что у палача из уголка рта потекла тоненькая струйка похотливой слюны.

– Иди в ад, – прохрипел профессор.

– В ад пойду не я, а вы, господин экзекутируемый, – улыбнулся тонкими губами Трику. – Неуважение к пыткам карается дополнительными пытками.

Но тут улыбка палача застыла, глаза стали бессмысленными. Струйка слюны вдруг порозовела, а потом стала черно-красной. Трику словно манекен постоял несколько секунд и рухнул лицом вниз. Из его затылка торчала короткая арбалетная стрела.

Отец Фелатий, не понимая, что происходит, дико мотал головой. Позади священника, у входа в камеру, открытую для устрашения остальных узников стенаниями жертвы, лежали убитые охранники. А дальше в глубине каземата виднелась знакомая Батриду фигура.

Фелатий быстро вытащил из складок балахона свисток. Но донести его до губ он не успел. Вторая стрела вонзилась в плечо священника, и рука со свистком безвольно повисла.

– А теперь скажи мне смысл главной реликвии храма Тоц. – Шергин взял за плечо отца Фелатия и встряхнул, как мешок с тряпьем.

– Великая реликвия храма Тоц представляет собой основу… – забормотал заученное Фелатий, постанывая от боли.

– Скажи мне, что такое эта реликвия. – Олег встряхнул священника сильнее. Тот замычал.

– Это тайна, раскрытие которой карается смертью. – В голосе Фелатия были страдание и страх.

– Тогда выбирай смерть сейчас или потом. За раскрытие тайны.

– Ты меня не обманешь? – дрожащим голосом спросил Фелатий.

– Конечно, не обману! – ответил Олег.

– Реликвия, это… – начал священник.

Тихо тренькнуло в верхнем углу камеры. Стрела, выпущенная кем-то из укрытия в стене, пробила священнику затылок и вышла из правого глаза. Второй глаз, казалось, открылся шире, попытался сфокусироваться на лице Шергина, но не смог и потух, покрывшись смертельной поволокой. Олег рывком прыгнул к Батриду и закрыл его собой. Но маленькая бойница, открывшаяся в стене каземата, с легким каменным скрежетом закрылась.

Первым порывом Шергина было броситься вон из камеры, искать неизвестного убийцу, но в лабиринтах подземелий это было бессмысленно. Олег только сокрушенно ударил кулаком по влажной стене.