ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга

Нигде

Посвящается Г.М.

О смерти Гали я узнала от ее дочери и задохнулась ужасом, услышав в трубке эти два слова: «Мама умерла».

– Как умерла? Я же видела ее буквально вот… Ну вот недавно же…

– Сегодня сорок дней, – тихо перебила меня Галина дочь.

– А от чего? – спрашиваю я и ужасаюсь вопросу: как будто это важно. Какая разница, от чего нет человека, если его больше нет?

– У мамы была клиническая депрессия. И она покончила с собой.

Я ошарашенно молчу. Я знала ее маму, Галю, как очень активную женщину, всегда с улыбкой, всегда, что называется, при параде. Укладка, накрашенные губы, тени на глазах. В ней так явно бурлила энергия… Как? Как такое могло случиться?

Галя поддерживала меня во многих моих благотворительных проектах: мы вместе ездили в приюты для животных, на экологические субботники и совсем еще недавно готовили праздник для больницы.

У меня совершенно не укладывалось в голове, что вот та, пышущая на вид здоровьем, женщина вдруг раз и…

– Это третья попытка. Первые две не увенчались успехом, мы успели, откачали. А третья… вот.

– Нет слов…

Я скомкано выразила соболезнования дочери, закончила звонок и кулем села на стул. Я тяжело дышала: никак не могла наладить естественное дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох.

В кухню вошел муж. Мельком глянул на меня и замер. Спросил озадаченно:

– Ты в порядке?

– Нет.

– Что случилось?

– Галя покончила с собой. Сорок дней назад.

– Какая Галя?

– Моя подруга Галя. Которая со мной ездила… Впрочем, не это важно. Важно, что ее больше нет… И ездить она никуда больше не будет. А еще у нее была клиническая депрессия…

Муж с тревогой посмотрел на меня. Мы думали об одном и том же. У него такой же диагноз. Был. Клиническая депрессия.

Я очень горжусь мужем и тем, что он с ней справился. Точнее тем, что мы с ней справились и не разрушили семью. Но это же такой диагноз, который в любой момент может вернуться, к сожалению. И снова накрыть.

То, что мы пережили за те четыре года, – одно из самых сложных жизненных испытаний. Мне много раз казалось, что я больше не могу, и я хотела выйти из этого брака на полном ходу.

Я смертельно уставала от звона разбитых надежд, от откатов в пекло болезни, которые случались после периодов улучшений. И от собственной «мудрости», благодаря которой я всегда договаривалась с собой «потерпеть еще немного», искала компромиссы, убеждала себя, что мы непременно справимся, и что – это была моя главная мантра – «он не виноват, что заболел».

БРОСАТЬ СЛОМАННОГО ЛЮБИМОГО ЧЕЛОВЕКА НА ЕГО ПОЛЕ БОЯ И УХОДИТЬ В ПОИСКАХ УЧАСТИ ПОЛЕГЧЕ – ЭТО НЕ В МОИХ ПРАВИЛАХ. ОН БЫ МЕНЯ ТОЧНО НЕ БРОСИЛ. И Я БУДУ РЯДОМ.

И мы снова вместе с мужем шли сквозь туман разочарований, ссоры, непонимания, слезы, сквозь все ремиссии и обострения, к полной и безоговорочной капитуляции болезни.

– У меня не было таких мыслей, – успокоил меня муж.

– Хорошо, – кивнула я.

– Тебе страшно?

– Да. Мне очень страшно.

В кухню вошел сын.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – в один голос сказали мы с мужем, убедив сына окончательно, что что-то точно случилось.

Я смотрела как-то фильм про семью с шестерыми детьми, живущую в лесу. Дети там умеют добывать себе пищу, охотиться, они занимаются спортом, читают книги (домашнее образование), они умны, здоровы, спортивно развиты.

Но у них умерла мама, которая лечилась в психиатрической клинике от биполярного расстройства и в итоге покончила с собой.

И вот они из своего леса едут в цивилизацию на похороны.

Один из принципов этой семьи – не врать друг другу. То есть даже если дети задают вопрос о чем-то сложном, далеко не детском, интимном, например, папа все равно отвечает честно.

Они заехали к сестре отца на ужин. Семья сестры (она, муж, дети) и семья из шестерых детей и отца сидят за столом. Сын сестры спрашивает, от чего умерла тетя Лесли (ну, мама этих шестерых).

Сестра с ее мужем начинают обтекаемо отвечать, беречь чувства ребенка:

– Она болела, потом лечилась, но все равно умерла. Так бывает, что те, кто болеют, умирают. Но не все, конечно…

А главный герой, сам отец шестерых, который никогда не врет детям, говорит правду:

– У нее было биполярное аффективное расстройство. В маниакальной фазе у нее была эйфория и кайф от жизни, а в депрессивной она почти не шевелилась. Вылечить ее не смогли, она покончила с собой.

И потом, когда дети ушли, взрослые стали ругаться. Сестра кричала, что говорить такую правду детям рано. Недопустимо. А отец шестерых возражает:

– Но я никогда не лгу детям.

– Беречь от того, что они не в состоянии понять, это не ложь! – возмущалась сестра.

Я понимаю эту сестру. Я вот тоже не готова грузить этой правдой своих детей.

Не потому, что тема смерти табуирована в нашей семье – совсем нет, а потому, что они просто не готовы, мне кажется, пока ее понять. И сберечь их от того, что они пока не могут вынести, мне кажется важным.

– Я хочу в церковь, – сказала я мужу. – Поставить свечку. За упокой. За Галю. Сегодня же сорок дней…

– Я с тобой, – сказал муж. – Поехали все вместе, с детьми. Я с ними там погуляю, а ты зайдешь в церковь.

Мы собрали детей и быстро, без пробок, доехали.

Голубые купола, красиво ограненные сусальным золотом кресты, белоснежный горизонт – красивая у нас церковь, глаз не отвести.

Мы всей гурьбой вошли внутрь. Народу немного, служба давно закончилась. Муж с детьми разбрелись по залу.

РЯДОМ СО СВЕЧАМИ И КОРОБКАМИ, КУДА МОЖНО БЫЛО ПОЛОЖИТЬ ЗАПИСКИ ЗА УПОКОЙ И ЗА ЗДРАВИЕ, СТОЯЛО НАПИСАННОЕ НА ДОЩЕЧКЕ БОЛЬШИМИ БУКВАМИ ОБЪЯВЛЕНИЕ: «ИНОВЕРЦЕВ И САМОУБИЙЦ НЕ ПИСАТЬ!» И ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК. ТО ЕСТЬ ЭТО НЕ ПРОСЬБА, А ПРИКАЗ.

Я прямо остолбенела, будто врезалась в этот приказ. Меня смутили тон и смысл. Он показался мне… странным. Какая-то пассивная агрессия… Даже не пассивная, а вполне себе явная.

Разве Бог мог бы так выразиться? У меня было чувство, как будто человек взял и от имени Бога написал эту мысль. Как бы выдал себя за Него.

А Бог – он мудрый, и он учит прощать.

Как же это? Учит прощать, а сам не смог простить иноверцев и самоубийц? Разве Бог может вести себя как обидчивый мальчик?

Я внутренне вся заводилась просто. То есть нельзя, да? То есть вся праведная жизнь Гали перечеркнута тем, что она закончила свою жизнь не так, как велено кем-то сверху?

И теперь я, любившая Галю, не могу поставить даже свечку за упокой ее души? Потому что я как бы дружу с самоубийцей? С грешницей?

А таким не место в церкви? Им отказано в понимании, сочувствии и любви?

Неужели Бог не понимает, что зачастую самоубийство – это не попытка умереть, а попытка избавится от боли?! Неужели он не понимает, что болезнь в человеке порой сильнее его самого?

Я расплакалась. Не может Бог не понимать, он же самый Мудрый. Он же Отец! Как не простить ребенка своего?

– Что случилось? – спросил муж, который опять оказался рядом.

Я кивнула на объявление.

– Вот ты как понимаешь это объявление? – спросила я, вытирая слезы. – Бог обиделся и не прощает тетю Галю? А если человек расстался с жизнью, потому что… ну не знаю, психически болен или не смог перенести боль страшную, физическую, но при этом он хороший человек, который, скажем, помог мне и многим другим людям. Почему я не могу за него помолиться?

– Я знаешь, как понимаю это? Бог дал человеку жизнь, – задумчиво ответил мой муж. – Жизнь – это дар. А человек как бы выбросил этот дар, отказался. Не надо ему как будто. А ведь в жизни у каждого разные испытания, а некоторые из них и правда невыносимые, чудовищно тяжелые… Бог не обиделся. Наоборот. Просто… он как бы говорит: бесполезно молиться и свечи ставить, ибо человек нигде сейчас. Не в царствии небесном, а нигде. И молитва не дойдет до адресата, и свеча… В этом смысл. В предупреждении: она «нигде».

Мне не хватало понимания. Как это она нигде? Она хорошая женщина, просто болела. Но при жизни ведь сделала много добрых дел и теперь живет в сердцах тех, кому помогла. А не нигде.

В моем сердце, например, она точно живет…

Вот почему, когда мы идем в фитнес-клуб, то берем тренера по фитнесу, чтобы он подсказал, как нам накачать мышцы правильно. Мы находим себе тренера по теннису, по инвестициям или по другим тренировкам.

ПОЧЕМУ МЫ НЕ КАЧАЕМ ДУШЕВНЫХ МЫШЦ? ГДЕ У НАС ТРЕНЕР ТАКОЙ? НАСТАВНИК? ДУХОВНИК? Я ОЩУЩАЮ СИЛЬНЫЙ ПРОБЕЛ В ЭТОМ ПЛАНЕ: МНОГО ВОПРОСОВ – И СОВСЕМ НЕТ ОТВЕТОВ.

Вдруг я увидела тетушку, которая работает в церковной лавке. Я ее знаю. Ее дочка училась со мной в одной школе.

Она кивнула мне и улыбнулась. И я, повинуясь минутному порыву, подошла к ней и выпалила:

– У моей подруги была депрессия. Она покончила жизнь самоубийством. Я никак не могу поставить свечу за упокой ее души? И написать записку не могу?

– Если это душевное расстройство, то разрешается. Даже отпевают, но только справка нужна.

– Правда?

– Да. Это же не человек себя убил, а болезнь его убила… Бог понимает…

– Ох… Бог очень мудрый…

– Конечно. Он же Бог…

– Спасибо вам. Привет дочке передавайте…

Я встала – и поставила свечку за Галю. И записку написала за упокой.

У меня нет справки, но кому ее предъявлять? Богу?

Господи, спаси и сохрани.

Ко мне подошел мой муж и спросил:

– Все-таки поставила?

– Да. Бог все понимает. Он очень мудрый.

– Так и есть. Как ты?

– Мне легче… Намного. А еще знаешь что?

– Что?

– Я очень рада, что ты справился и мы вместе.

Какая ты

Лена досталась мне от мамы. Сначала она дружила с ней, а потом как-то и мы подружились.

Лена была намного младше мамы и намного старше меня. Прямо математический ребус, а не Лена.

В итоге мы с ней в какой-то период времени сильно сдружились, и я шутила, что «донашиваю» Лену за мамой. Она искренне хохотала над этой фразой. У меня вообще всегда получалось ее рассмешить.

Я не знаю, почему Лена выбрала меня в друзья. Я молодая, глупая и бедная. А Лена – взрослая, мудрая и обеспеченная.

У нас, параллельных прямых, совсем нет точек пересечения. Только общий смех. Зато его было много.

Когда мы вместе гуляли, нам все было смешно. Вот просто все. Лена говорила, что я ей «качаю щеки», потому что со мной они все время растянуты в улыбке. Мне было приятно, хотелось и дальше быть фитнес-тренером для щек.

Однажды летом мы с ней пошли гулять в Парк Горького. Лена позвонила и попросила:

– Сходи со мной в парк? Мне очень нужно. Потому что мне сейчас грустно.

И я пошла. Конечно, пошла. С удовольствием.

Лена грустила, потому что обнаружила, что ее сыновья-погодки совсем выросли. Им уже двенадцать и четырнадцать лет, у обоих есть девушки, и оба мечтают уже жить отдельно.

В тот август они уехали в лагерь, а Лена чувствовала себя… ненужной. Не надо ни о ком заботиться, никому не надо стирать, готовить тоже не надо. Дома – пусто.

Мне хотелось ее поддержать. Но у меня тогда еще не было детей, поэтому я не знала правильных слов.

Сегодня я бы сказала что-то вроде: «Лучшее, что могут сделать родители для своих детей, – научить их жить без родителей. Лена, ты смогла. Это очередной этап. Это так здорово, поздравляю!»

А тогда я сказала:

– Знаешь, Лен, я в детстве читала книгу про Питера Пена. Питер Пен – это мальчик, который не хочет взрослеть. У него, например, до сих пор молочные зубы. Он забавный, но его проблема в том, что он сказочный персонаж. А твои сыновья – настоящие мальчики, будущие мужчины. И они хотят взрослеть: менять молочные зубы на коренные, а детские привычки – на взрослые. Это так хорошо и так правильно. И то, что ты грустишь, тоже правильно. Твои дети – настоящие, а не Питеры Пены.

Я запнулась. Получился прямо тост.

Тогда не было возможности купить кофе на каждом углу, и у нас с собой был маленький термос с кофе: Лена пила из крышечки, а я – из самого термоса. Так вот хотелось прямо чокнуться после моей пламенной речи про Питера Пена.

Лена заплакала. И сказала, что ходит к дорогому психологу, чтобы отрабатывать вот эту сепарацию детей. Но все сеансы психолога не помогли ей так, как эти мои слова.

А мне было так приятно, что я тоже заплакала.

Вот такие, заплаканные, мы дошли до аттракционов, где была карусель – такие сиденья на цепочках. На ней почему-то никто не катался. Лена спросила:

– Может, прокатимся?

А я ответила:

– Конечно, давай.

Мы уселись на ту карусель, полетели по кругу, и нашими платьями задорно играл ветер, слезы высохли, и мы как давай хохотать – это получалось у нас всегда и лучше всего.

Прекрасный был день, невозможно прекрасный…

Потом наступила осень и мой день рождения. На него Лена сделала мне дорогущий подарок – красивейшее платье с ручной вышивкой.

Я знаю, сколько оно стоит, потому что мы вместе его мерили. Точнее Лена померила в одном из магазинов и говорит: «На мне такое не очень сидит, а у тебя с талией дела получше обстоят, померь».

Мы по комплекции были очень похожи, но я отказалась. Зачем мне мерить дорогое платье, стоимость которого равна моей месячной зарплате? Нет, не надо, спасибо.

Лена, выходит, купила его и подарила мне. Я ужасно смущалась: «Как принять такой дорогой подарок?» А Лена сказала: «Ну я же от души». И я знала, что это правда. Она – от души.

Я потом в нем мероприятия вела, в этом платье… И на приемы ходила. Но всегда в нем испытывала сильный стресс: боялась испортить, заляпать.

НА НОВЫЙ ГОД Я ПРИГЛАСИЛА ЛЕНУ В ТЕАТР. МНЕ ОТ ПРОФСОЮЗА ДОСТАЛОСЬ ДВА БИЛЕТА НА ОДНО ОЧЕНЬ МОДНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В ПРЕКРАСНЫЙ ТЕАТР, И Я ПОДУМАЛА, ЧТО ЭТО БУДЕТ ОТЛИЧНОЙ «МЕСТЬЮ» ЗА ПЛАТЬЕ.

Я все время со дня рождения чувствовала себя Лениной должницей.

Мы сходили в тот театр. Лена была в абсолютном восторге. Благодарила меня так искренне, так звонко, что я смутилась.

Я же не сказала ей, что билеты мне достались от профсоюза: Лена думает, что я их купила. И благодарит меня за то, что я потратилась, а благодарить нужно профсоюз.

«Все-таки я врушка, надо признаться», – думала я. Но решиться не могла.

Мы потом, после театра, ехали домой (точнее, Лена везла меня на своей машине) и попали в пробку какую-то жуткую, предновогоднюю.

Я, истово жалея ее время, сто раз предложила выйти и добраться на маршрутке, ибо ей же еще обратно ехать, но Лена сказала, что наоборот рада продлить этот вечер и побыть вместе подольше.

И вот мы час стояли в пробке и, наконец, доехали, но я к тому моменту накрутила себя настолько, что при прощании выпалила с несчастным видом:

– Я должна тебе кое-что сказать, Лен!

– Что?

– Я не покупала эти билеты в театр! Не платила за них. Мне выдали их от профсоюза на работе. Мне стыдно: ты думаешь, что я их купила, потратилась, а я… мне они бесплатно. Ну то есть не бесплатно, там выдавали только лучшим сотрудникам… то есть бесплатно, без денег, но за заслуги…

Я окончательно запуталась и закрыла лицо руками. Лена долго смотрела на меня с таким… не знаю, материнским любопытством. Потом тихо произнесла:

– Какая ты…

И не закончила предложение. Но я по тону поняла, что там было какое-то хорошее слово. Теплое. Это же Лена.

В марте день рождения случился уже у Лены. Она жила за городом, в шикарном доме, трехэтажном, где и праздновала. На день рождения, почти совпадающий с восьмым марта (на пару дней разминулись), она пригласила к себе самых близких подруг. И меня.

Все подруги у нее под стать: крутые, яркие, успешные, на иномарках. И я – госслужащий в пиджаке с заплаткой и с зарплатой, которой хватает на еду и проездной.

Я хотела отказаться и не ходить на ее день рождения, потому что мне нечего дарить. Соврать что-то про занятость.

Но Лена так звала, так просила. Сказала: «Я подругам про тебя все уши прожужжала, приходи, пожалуйста, познакомиться. Они у меня отличные, тебе понравятся».

Я сказала, что приду. На подарок у меня был бюджет в пятьсот рублей. Для меня это было очень много, а для Лены – очень мало.

Я облазила весь Арбат и нашла идеальный подарок. Это был круглый поднос. Но не просто поднос, а с рисунком карусели. Той самой – сидения на цепочках.

Поднос – напоминание о хорошем дне. Поднос – эмоция. И еще открытка. С Питером Пеном.

Мне моя знакомая художница нарисовала за вафельный тортик. Прямо на листе картона.

Я подписала ее фразой: «Желаю, чтобы жизнь была сказочной, а все персонажи в ней – настоящие. С днем Рождения, Лена!»

За сутки до мероприятия я совсем запереживала по поводу скудности подарка: ну что это такое – тарелка и открытка? Стыдоба. Как идти?

Я в ту ночь не могла заснуть от волнения и решила испечь торт.

У меня отлично получался сметанник. Я его и испекла: полночи коржи выпекала, потом смазывала кремом, чтобы успели пропитаться к вечеру.

Торт я положила на блюдо с каруселькой, запаковала нарядно и поехала в гости. На электричке, а потом пешком. На такси у меня денег не было.

Как назло, в тот день была метель, снежище дикий – ни намека на весну.

Добралась я, в общем, но сильно опоздала: промокшая, уставшая, несчастная, замерзшая, но зато торт свой сберегла.

Дверь мне открыла женщина, помогающая Лене по хозяйству, Тома. Лена рассказывала мне, что она как член семьи. Тома помогла мне раздеться и сказала: «Проходите в зал, Ольга. Подарки можно оставить вот тут». Она кивнула на столик на колесиках, на котором стояли уже нарядные коробки, пакеты, вазы и огромные букеты цветов.

Я помахала головой:

– Нет. У меня же торт.

– Все тут оставляют, – подсказала Тома. – А потом я привезу…

Я оставила свой подарок на столике и вошла в зал, страшно нервничая, пунцовая от страха.

Лена бросилась меня обнимать: «Я уж думала ты вообще не приедешь! Девочки, знакомьтесь, это моя Оля».

Это моя Оля. Боже, как приятно. И как ответственно. Что я сделала, чтобы заслужить звание «моя Оля»? Ничего.

Мои комплексы и мое недолюбленное детство шептали мне, что любить меня просто так, безусловно, нельзя, а любую похвалу надо заслужить. Или купить. А у меня всего пятьсот рублей – мало, чтобы купить. И заслужить я не знаю как…

Я сидела за столом, ела вкуснейшие закуски с красивейших тарелок из красивейших сервизов и никак не могла расслабиться. Хотя компания была очень теплая, очень дружелюбная, это правда.

– Ну ты будешь смотреть подарки, Лен? – капризно спросила ее сестра. – Я две недели выбирала тебе туфли, хотела увидеть твою реакцию…

– Пойдемте смотреть подарки, – весело позвала подруг Лена.

МЕНЯ БРОСИЛО В ЖАР. СЕЙЧАС ВСЕ УВИДЯТ МОЮ ДЕШЕВУЮ ТАРЕЛКУ С КРИВЫМ ТОРТОМ, КОТОРЫЙ ТОЧНО ТРЕСНУЛ ВО ВРЕМЯ ТРАНСФЕРА. И ПОДУМАЮТ: «ВОТ ОНА КАКАЯ, „ТВОЯ ОЛЯ”!»

Мы перешли в другую комнату, куда Тома заранее привезла столик с подарками. Лена стала распаковывать чужие дары. Красивые сумки, украшения на заказ, сестра подарила туфли и к ним – браслетик на ногу (я даже не знала, что такие бывают), статуэтки, раритетные вазы.

Я переволновалась так, что у меня поднялась температура. В прямом смысле: я вся горела.

Лена поминутно восклицала с благодарностью: «Ух ты! Не может быть! Невероятно!» – на каждый подарок, и тут же мерила все, что можно было померить: туфли, шарфы, украшения, броши…

Наконец, Лена добралась до моего упакованного чуда.

Она сняла специальный прозрачный конус и увидела торт. Сметанник держался молодцом, немножко только сбоку помялся.

– Ты сама… испекла?

Я кивнула. Говорить я не могла.