ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга

Я норм

«Я только что узнала! Какой ужас! Понимаю, что сейчас ночь, но быстрее расскажи мне, как ты».

Это сообщение Глеб получил от подруги в два часа ночи.

У Глеба рак. Он этого не скрывает, но и не кричит об этом на каждом углу. Не подбегает к людям на улице с криком: «Представляете, у меня рак!»

Говорит по необходимости. Например, объясняя, почему он так рано устает.

– Я сегодня не могу, – говорит он коллеге. – Я устал.

– В четыре часа дня устал?

– Да. У меня рак. Я могу устать в одиннадцать часов утра.

– Рак? И ты молчал? – удивляется коллега.

– Ну, я не молчал. Вот, сказал же…

Нет инструкции, как вести себя, когда узнал про рак. Писать транспарант «У меня рак» и ходить с ним по улице, молчать, кричать, рыдать, принять, лечить. Все индивидуально.

Глеб вот интуитивно говорит тем, кому можно доверить эту информацию. Но сарафанное радио работает активно, друзья узнают один за другим.

И вот. Смс в два часа ночи: «Срочно напиши мне, как ты».

Только на первый взгляд там написано: «Я за тебя волнуюсь». На второй – более глубокий взгляд, там написано: «Я волнуюсь за себя. Мне страшно. Рак бомбит вокруг, попадает в близких и знакомых людей, он все ближе: того глядишь, и меня зацепит. Я боюсь, успокой меня скорее».

Но Глеб понимает: на участие и эмпатию нужен ресурс. А у него сейчас весь ресурс уходит на принятие и лечение. Он сейчас точно не готов нянчить чужие страхи.

Хочется написать в ответ: «Ты боишься чужого рака? Серьезно?» Но это обесценивает чужой страх и образует поле для конфликта. Лучше ничего не писать.

Удивительно, но и инструкции, как правильно вести себя, если узнал, что у близкого человека рак, не существует.

Хочется написать «Держись», но это тоже… как приказ звучит. Или как совет. А какие тут могут быть советы, кроме «Живи, пожалуйста».

Глеб заметил, что жизнь потекла сразу… концентрированно. Все события как-то скученно происходят, толпятся в прихожей судьбы, торопливо случаются одно за одним.

Глеб как-то сразу научился тому, чего раньше не умел. Например, принимать помощь.

ГОРДЫНЯ ОТЛИЧНО РАСТВОРЯЕТСЯ В КАПЕЛЬНИЦАХ ХИМИОТЕРАПИИ. СРАЗУ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТВОЯ ЖИЗНЬ ГОРАЗДО ЦЕННЕЕ СТРАХОВ, ПРЕДВЗЯТОСТИ, СОЦИАЛЬНЫХ РЕВЕРАНСОВ.

Потом – ускориться. Он давно хотел, но казалось, что всему свое время, и его еще не пришло. А оказывается, оно пришло.

Лучший момент для воплощения в жизнь своих мечт – сегодня. Не завтра, потому что его может не быть в принципе. А сегодня – оно уже есть. В принципе.

А еще, из важного, – встретиться с теми, с кем давно хотел. Например, с отцом.

Отец ушел из семьи, когда Глебу было два года. И все детство существовал в его жизни в виде редких денежных переводов маме на сберкнижку.

Потом Глеб вырос, сам стал отцом.

К своему отцу через призму любви к сыну у него сначала появилось еще больше вопросов: «Как? Как можно было так себя наказать? Лишить такого счастья?»

Сейчас Глеб повзрослел на целый рак.

Он хочет встретиться с отцом, чтобы простить. Точнее, он простил давно, но хочется увидеть и убедиться: да, простил.

– Мы не виделись сто лет, ты меня не узнаешь, наверное, – смеется отец по телефону, пряча неловкость в неуместный смех. – Что мне держать в руках?

– Себя, – не шутит Глеб в ответ.

Он хочет прожить эту встречу, к которой готовился несколько десятков лет.

На каждой ступенечке возраста у него были разные месседжи для отца. Сначала юношеские, обличающие, потом трогательные, манипуляционные, потом гротескно жертвенные, затем благородные…

А сейчас Глеб бы просто помолчал. Смотрел бы на отца и молчал. Словами так мало можно сказать.

Глеб, кстати, благодаря болезни научился отчетливее слушать других людей. Все слова вдруг приобрели новые транскрипции. Слово «держись», например, от разных людей означает разное. И воспринимается по-разному. От кого-то оно звучит как поддержка, а от кого-то как антиподдержка.

Или вот, например, слово «поздно». Сквозь диагноз оно звучит зловеще, а до него звучало безобидно.

«Поздно» означает, что на то, на что еще можно было повлиять, повлиять уже нельзя. Потому что – поздно.

В Тихом океане однажды потонуло японское судно. Сорок четыре моряка смогли спастись на необитаемом острове. Один из них, по имени Матсуяма, написал записку с призывом о помощи, вложил ее в бутылку, которую и бросил в воду.

Мистическим образом волны выбросили бутылку на берег неподалеку от родного города Матсуямы.

Эта история могла бы иметь хэппи-энд, если бы не… поздно. Бутылку нашли только через сто пятьдесят лет.

Глеб часто думает о том, есть ли теперь в его жизни что-то, что поздно?

Совсем иначе течет жизнь. Его сын получил двойку за контрольную, но не расстроился. Сказал: «Учитель разрешил все пересдать и исправить».

Глеб думает о том, будет ли у него шанс перед Богом все пересдать. И исправить.

Глеб особо не верит в Бога и вообще далек от религии, но живет в строгом соответствии заповедям.

В каком-то фильме про войну он подслушал диалог:

– По кому стрелять?

– Стреляй по всем, Бог своих отсортирует…

Глеб часто думал, возьмут ли его в рай при сортировке.

Он не верит в Бога, но и в себя он верит вполне здраво: понимает, что он живой человек и вполне может ошибаться. Поэтому если он ошибается, Бог есть и рай вдруг существует, интересно, у него есть шансы туда попасть?

Глеб родился недоношенным. И долго лежал в реанимации.

Когда он вырос, лет, наверное, в семь, мама рассказала ему про недоношенность.

– Это как? – не понял Глеб.

– Ну, ты родился на седьмом месяце, а не на девятом… Должен был в сентябре, а родился в июле. Торопыжка.

Глеба тогда потрясла эта информация. Во-первых, он не знал, что так бывает. Во-вторых, он не замечал за собой никакой «торопыжности».

А теперь вот вдруг рак.

Он сюда поторопился родиться, может, и отсюда торопится?

Глеб не хочет, совсем не хочет спешить с «отсюда». У него тут много всего, ради чего имеет смысл остаться на подольше.

Рак дан ему, чтобы познакомиться с самим собой.

Лучший друг Глеба – глухой парень. Он сделал имплантацию и теперь слышит благодаря специальным приборам на ушах – речевым процессорам. И вот он любит снимать их и приговаривать: «Мир я послушал, теперь себя послушаю».

Глеб не может отменить шепот мира, но болезнь – она как трамплин в самого себя. Сразу прыгнул, погрузился, осваиваешься, слушаешь.

Глеб узнал о себе много нового. Например, что он ужасно не любит менять планы. Он любит, когда жизнь запланирована и идет своим чередом. Это дарит ему ощущение спокойствия и счастья.

Недавно они с друзьями на выходные приехали на съемную дачу. На два дня. Баня, бассейн, лес. Отъезд по домам, по планам, в воскресенье.

И тут хозяин дачи вдруг говорит в субботу вечером, мол, оставайтесь еще, у меня слетели следующие арендаторы, дача свободна всю неделю.

И друзья Глеба восприняли эту новость с энтузиазмом, стали пытаться менять планы на начало недели.

А Глеб прислушался к себе – и услышал стресс. Он не хотел ничего менять, хотя и мог.

Просто рак и так не хило срывает ему планы на жизнь, радикально так, жестко. Поэтому он хочет хотя бы вот так, по мелочи, их не менять.

Глеб уехал с дачи в воскресенье. А все остались.

Глеб ехал на электричке и смотрел в окно. В окне мелькали люди, станции, деревья, жизнь. Электричка была скоростная.

И жизнь, оказывается, тоже скоростная. Но понимаешь это, только когда впереди замаячило депо.

ИСПРАВИТЬ, НАВЕРНОЕ, УЖЕ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ: ТО, ЧТО ПРОЕХАЛИ, ТО ПРОЕХАЛИ, НО ЗАТО МОЖНО СОЗДАТЬ НЕЧТО НОВОЕ. НОВОЕ СЕГОДНЯ, НАПРИМЕР.

Сегодня, в котором есть много по-настоящему важного, глубокого и цельного. Сегодня, в котором нет сорванных планов, но есть новый шанс сдать контрольную. Контрольную по математике и контрольную по… жизни.

Глеб открыл ту ночную смс и спустя более чем сутки ответил на нее: «Я норм».

Нигдесь

Алиса – объективно красивая женщина. Высокая, холеная, модельной внешности.

Про таких женщин хочется фантазировать что-то романтичное. Что в нее влюблен какой-нибудь миллионер, который заваливает ее драгоценностями, а еще – бродячий художник, ночующий у нее под дверью за миг счастья – видеть ее. Этот миг конвертируется потом во вдохновение и картины; еще влюблен какой-нибудь одноклассник, все жены которого были похожи на нее, но никто так ею и не стал. А еще кто-то анонимно каждую среду присылает ей свежие букеты с будоражащими нервы любовными посланиями…

Алиса – вот как раз такая. Только она замужем. Второй раз. И поэтому в ее реальности все совсем не так, как расписано в предыдущем абзаце.

Дело в том, что первый муж ушел от Алисы к другой женщине.

Нельзя сказать, что некрасивой, можно сказать, что неженственной. Хотя тут спорно: смотря что считать женственностью. Алиса всегда платьишки-прически-каблучки, а та его новая женщина – кроссовки, ежик-стрижка, ни грамма косметики и балахоны.

Но видимо там, в кроссовках и внутри балахона, – богатый внутренний мир.

Алисе было больно. Долго. От того, что непонятно, как каблуки могут проиграть кроссовкам. Она часами рассматривала фото разлучницы и решительно ничего в них не находила. И что он в ней нашел, интересно? Чем она лучше?

Очень сложно не сравнивать себя с той, которой тебя предпочли. Хотя сравнивать бесполезно.

МУЖЧИНА ВЫБИРАЕТ ЖЕНЩИНУ НЕ ЗА КАБЛУКИ ИЛИ КРОССОВКИ, А ЗА ТЕ ЭМОЦИИ, КОТОРЫЕ ОН ИСПЫТЫВАЕТ РЯДОМ С НЕЙ.

Видимо, рядом с кроссовками первому мужу было комфортнее, чем с каблуками Алисы. И нет никакой связи между длиной каблука и внутренним удовлетворением.

Алиса сама дизайнер, шьет одежду. И знает такое слово – «шелтер». Это утеплитель для одежды: он мягкий, невесомый, но обеспечивает повышенную теплозащиту.

В английском языке, которым Алиса хорошо владеет, есть слово «shelter». Оно переводится как «приют», «пристанище».

Ее второй муж в самом начале отношений был отличным шелтером. Он был нежным, мягким, отлично согревал и утешал ее после первого развода. С ним было спокойно и безопасно. Настоящее пристанище.

Алиса снова влюбилась. Не сразу, но все же.

Не столько в него, сколько в это чувство внутри – умиротворение. Когда не страшно, не больно и не холодно. Идеально. Теперь обида и разочарование – не главные чувства, живущие внутри.

Главные – любовь и… О боже, что это, откуда? Ревность!

Ревность была огромная, всеобъемлющая, справляться с ней Алиса не умела. Ревновала виртуозно и отчаянно, замещая умиротворение бурлящей страстью.

От красивой женщины все ждут самодостаточности и влюбленности в себя. Что-то типа: «Как, ну как можно меня не любить? Ну посмотри, какая я!»

АЛИСА, ТРАВМИРОВАННАЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ, ЗАРАНЕЕ ПОДОЗРЕВАЛА ВТОРОГО МУЖА В ГРЕХАХ ПЕРВОГО. Я НАЗЫВАЮ ТАКОЕ «ЕХАТЬ ВПЕРЕД, ГЛЯДЯ В ЗЕРКАЛО ЗАДНЕГО ВИДА».

В России во время пандемии 2020 года для соблюдения мер самоизоляции придумали мобильное приложение «Социальный мониторинг». Человек должен был регулярно присылать селфи и не отключать геолокацию, подтверждая, что он, то есть потенциальный носитель вируса, находится дома, а не гуляет по улице, заражая других граждан.

Вот новый муж был для Алисы шелтером, а Алиса для него – это такой вечный социальный мониторинг: «А где ты? А с кем? А пришли фотку?»

У ее второго мужа была уютная профессия – повар.

В кино повара всегда представлены такими брутальными кулинарными художниками, которые в поисках совершенного сочетания вкусов бесконечно экспериментируют на кухне. И эта кухня, как палитра, заляпана разноцветными томатными следами вкусного творчества.

По факту фильмы такие очень далеки от жизни. В реальности работа повара – это ежедневное обслуживание сотни человек, что само по себе тяжело: на ногах по двенадцать часов, плюс разгрузка двадцатикилограммовых ящиков с овощами, перетаскивание десятилитровых кастрюль и километры монотонной работы.

А посреди картофельных очисток назойливые звонки ревнивой жены – совсем не то, что укрепляет брак.

Еще муж у нее был очень… простой такой, приземленный, рубаха-парень.

Например, услышав фразу, произнесенную крутым шеф-поваром в фильме: «Бог сотворил устрицы и яблоки. Это два вкуса, которые невозможно улучшить», он засмеялся и добавил: «А как же пюрешечка с селедочкой?»

То есть это был просто работящий мужик, импульсивно женившийся на красавице.

Ему сначала даже льстило, что жена его так ревнует, но надолго этого чувства не хватило. Стало раздражать.

Шелтер перестал согревать, стал колючим, искрил, кусался.

Со временем он стал вести себя так, будто совсем не ценит, что ему досталась вот такая Алиса, королева красоты, хоть и травмированная предыдущим браком.

«Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Это можно написать на визитке у Алисы.

Чем более провокационно, местами даже агрессивно-разнузданно вел себя муж, тем больше сохла по нему Алиса.

Концентрация гордости в ней стала очень мала, Алиса охотно прощала мужу и грубости, и неуважение, и смотрела влюбленно, и ждала после полуночи.

Алиса набирает меня в отчаянии, когда сильно обижена мужем. Например, она ему звонила-звонила-звонила, а он психанул, взял трубку, произнес одно слово: «Достала!» – и отключил телефон.

– Зачем, зачем он так делает? Зачем он мне это говорит? – плачет она.

– Алис, вопрос вообще в другом. Зачем ты это слушаешь?

– А что мне, трубку бросить?

– Можно не вступать в контакт.

– «Не вступать в контакт»… Это так-то мой муж, а не внеземная цивилизация. Как мне его воспитывать?

– Взрослого мужика? Алис… Любовь – единственный действенный метод воспитания людей.

– Оль, что мне делать? Я будто не я. Сама себя не узнаю. Понимаю, что творю дичь, но все равно творю. Дичь.

– Помнишь, мы с тобой в театр ходили? И после театра тебе в обмен на номерок дали не твое пальто, а чужое? И ты еще надела его и сфоткалась, помнишь? Вот у меня ощущение, что кто-то по ошибке надел твою жизнь, твой характер и ушел. А ты теперь, растерянная, непонимающая, кто ты, какая ты, стоишь на сквозняке. Нужно снова найти себя. А ты целыми днями ищешь его.

– Что ты хочешь сказать?

– Старая английская поговорка есть: «Человеку, живущему в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями». Я хочу сказать: все в себя, Алис, все в себя. Сначала разбираешься со своими тараканами, которые, как показывает опыт, вообще не годятся в качестве приданого. А уже из точки самодостаточности потом начинается движение к отношениям. У тебя все есть для этого…

– Ты про внешность? Все ждут от меня гордости, раз я красивая. А я обычная, и у меня обычные слезы, соленые, как у всех.

– Я вообще не про внешность. Ты слишком рано вступила в новые отношения. Не закончив старые. Не закрыв, не переболев, не прожив. В итоге в новые ты перевезла проблемы старых и расставила их там как мебель. Твой новый муж обречен жить в твоих страхах и подозрениях. Так себе крепость. Ему тяжело и несчастливо. Вот он и бузит.

– Мне казалось, все прошлое осталось в прошлом. Я бывшего больше года не видела.

– Вот знаешь, когда у мамы болеет ребенок, а ей очень срочно нужно на работу, то она вроде и уезжает на работу, тело ее перемещается в офис, а мысленно она остается с ребенком. И получается, что она нигде: ни дома, ни на работе. У тебя что-то подобное. Ты не там и не здесь. Нигдесь. И повару жизни нет, потому что жена мысленно не с ним, а с комплексами, подаренными прошлым мужем. Перелистывай. Нельзя читать книгу сразу сначала и с середины. Ничего не понятно так…

Мы познакомились с Алисой при печальных обстоятельствах: она искала возможности спасти маму, у которой сбоило сердце, знала, что я знакома со многими кардиологами, просила поделиться контактами.

Я попыталась помочь, но было поздно. Мама умерла.

Я, не зная, что больше искать врачей не надо, написала Алисе огромное письмо со списком полезных контактов, а она в ответ:

– Уже все. Похоронили вчера.

– О господи. Сил тебе пережить эту потерю и выплакать эту боль.

И она удивленно так:

– Знаешь, мои родственники и друзья все время говорят «не плачь» или «ну хватит».

Зовут в гости, на шашлыки, в рестораны.

Я вроде бы понимаю, что они поддержать хотят, но почему так тошно от этого?

– Потому что они тебя торопят, Алис. Не дают прогоревать свою боль, прожить ее вдумчиво, проплакать, осознать. Они так делают не оттого, что плохие, нет, они хорошие и любят тебя. Просто они растеряны, бессильны что-то изменить, напуганы. Они не знают, как быть рядом с горюющим человеком. А как быть рядом с негорюющим – знают. Поэтому эти вот шашлыки и рестораны, вот это «хватит плакать» – это подсознательная попытка сделать тебя веселой и удобной. Но тебе нужно время, чтобы снова научиться улыбаться, и сколько это дней, месяцев или лет – решать только тебе. Не обижайся на них, но помни про свое право проживать свои эмоции так, как хочешь.

Лучшая поддержка сейчас – это приехать и сделать чай, обнять и протянуть салфетку, чтобы промокнуть слезы.

Бесполезно говорить «не плачь» человеку, сердце которого кровоточит болью потери.

Любую эмоцию нужно прожить, доесть, как суп, до донышка. Иногда это очень горький суп, но если в него насильно влить сладкого десерта, горечь никуда не уйдет…

Так же и с разводом. Не закрыв ту книгу, не прочувствовав, не прожив свой первый брак до конца, Алиса с головой бросилась во второй. И получился горький суп с десертом. Несъедобное что-то.

А развод по уровню боли очень близок к потере. Только тут никто не умер, и не только не умер, а еще и обидно счастлив. Это дразнящее счастье режет по живому самооценку, царапает изнутри самодостаточность.

Вылечить бы свое «изнутри» до уровня «больше не болит», и тогда уже приступать к следующему блюду. А люди часто лечат эту боль шелтерами, не понимая, что шелтер – не лекарство, а следующий этап.

– Алиса, слышишь?

– Ага.

– И что скажешь?

– Две вещи. Первая – спасибо. Очень близко то, что ты говоришь. И больно. Так бывает, когда слова попадают в цель. А вторая тебе не понравится…

– Да давай, что уж…

– Несложно быть мудрой, когда болит не у тебя, – вздохнув, сказала Алиса.

Ну почему не понравится? Это же правда…

Совесть

Даня копил на мечту. Он хотел игровой компьютер, который (цитата) «умеет всё».

Меня пугало, что он умеет всё. Я бы предпочла не иметь в доме аппарат, который умеет больше хозяина, но Даня очень просил.

Даня – мой сын. Ему одиннадцать.

Он учится быть взрослым, глядя на значимых ему взрослых – на меня и мужа. Мы люди целеустремленные. Учим детей понимать, что они хотят, и идти на зов мечты.

Поэтому – копит.

Копил он уже долго. Все деньги, подаренные родней на праздники и заработанные за выполнение различных поручений, придирчиво складывал в стопку. Иногда пересчитывал и вздыхал: мало.

– Мам, что еще мне поделать? Как заработать? – часто спрашивал сын.

Я пыталась придумать ему поручения, но фантазии моей порой не хватало. Ну, пропылесось. Сбегай в магазин. Разгрузи стиралку. Уберись в комнате…

Сын зарабатывал отчаянно, но до нужной суммы было еще далеко.

В субботу у него намечались соревнования: Даня занимается бразильским джиу-джитсу.

Рано утром мы, сонные, ехали на машине в другой город, где расположен нужный спортивный клуб, и я предложила:

– Давай так, Дась: если победишь и займешь первое место, я заплачу тебе три тысячи рублей. Если второе – две тысячи. Если третье – тысячу. Это немножко простимулирует тебя к победе.

Сын обрадовался. Воскликнул: «Отличная идея, я буду очень стараться». Уточнил недоверчиво: «Точно заплатишь?»

Точно, сын. Точно.

Мы приехали на соревнования.

Они были очень плохо организованы: сначала на регистрации потеряли списки, потом ждали видеооператора, затем чинили микрофон. Задержали начало на полтора часа. Даже на два. А у меня в 16:00 важная встреча, и я была уверена, что к этому времени всё давно закончится.

Если честно, я плохо разбираюсь в правилах этих боев. Отдавая сына на борьбу, я хотела одного: чтобы он мог защитить сам себя, а не чтобы стал чемпионом.

Он и на занятия ходил так… припеваючи. Как развлечение, а не как страстное хобби. Меня удивило даже его желание поехать на соревнования: он не умеет проигрывать, а тут все шансы проиграть, да еще и синяков заработать.

Участников человек пятьдесят.

Поэтому, пока он разминался, я тихо сидела в углу. Потом начались бои, но до сына очередь дошла только через час.

Он был заявлен еще в двух категориях – в кимоно и в рашгарде.

Первый бой сын проиграл.

Я подошла и объяснила ему, что он мой чемпион независимо от результата. Второй бой он тоже проиграл.

Я снова поддержала сына. Обняла, сказала: «Я рядом».

НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО ЗРЕЛИЩЕ – КОГДА БЬЮТ ТВОЕГО РЕБЕНКА – НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ.

Я болела за сына, вспоминая, что там у нас не срослось с шахматами. Шахматные турниры гораздо приятнее наблюдать, хоть и скучнее.

Мне пора было уезжать.

Сын не выглядел расстроенным, смеялся с друзьями в ожидании следующего боя.

Я договорилась с мамой одного из мальчишек нашей группы, чтобы они захватили Даню с собой домой после соревнований, и подошла отпроситься у сына. Объяснила, что это важная рабочая встреча, отменять поздно, подводить человека нельзя. Кто ж знал, что соревнования так затянутся? Тебя отвезут родители Матвея, хорошо?

Сын легко меня отпустил, весело помахал рукой. Мол, давай-давай, мам, всё в порядке.

Я уехала по делам. Вечером мы с сыном встретились уже дома.