Нью-Йорк Резерфорд Эдвард

У них была очаровательная спальня: две кровати, застланные розовыми покрывалами, и окно с видом на океан. Стены белые, но с милыми натюрмортами в золоченых рамках над каждой постелью, а над камином – небольшой портрет чьего-то предка в синем камзоле и высокой черной шляпе, великолепные французские часы на каминной полке и симпатичный ковер на полу. Все было очень изысканно, и Мэри моментально смекнула, что, хотя Гретхен и сказала, будто они делят расходы поровну, львиную долю заплатил ее муж.

Гретхен открыла чемодан, извлекла два бумажных свертка и протянула один Мэри.

– Мне и тебе, – улыбнулась она. – Взглянуть не собираешься?

Развернув сверток, Мэри увидела какое-то странное одеяние:

– Не пойму, что это такое.

– Мэри, это купальный костюм! – рассмеялась Гретхен.

– Но что мне с ним делать?

– Надеть и купаться в море, – сказала Гретхен, торжествующе подняв свой. – Смотри: мы отлично сочетаемся!

Каждый костюм состоял из двух частей. Нижняя половина представляла собой панталоны с тесемками, чтобы завязывать на икрах. Сверху же – платье с длинным рукавом, доходившее до колен. Все было шерстяное, чтобы держать тело в тепле. Гретхен явно гордилась своим выбором. Панталоны были с оборками внизу, а платья – с кружевной отделкой. У Мэри костюм был светло-синий, а у Гретхен – темнее, так что они дополняли друг дружку, как сестры.

Когда они вышли из гостиницы и зашагали по дорожке на берег, Мэри все еще одолевали сомнения. Обе были в пляжных нарядах, а также в чулках и туфлях, чтобы защититься от незримых опасностей морского дна. Они захватили полотенца и надели от солнца соломенные шляпки.

Теодор Келлер сошел с парома. На нем были просторная полотняная куртка и широкополая шляпа. В руке он держал маленький кожаный саквояж. Спросив дорогу, Теодор, пребывая в жизнерадостном настроении, направился к гостинице. Он уже несколько лет не был на Кони-Айленде.

Поехать же решился только утром, едва проснулся. Все вышло спонтанно – погожий денек, а паром словно звал его убраться из города. И разумеется, заманчивая перспектива побыть с сестрой. И с Мэри О’Доннелл.

Зачем мужчины домогаются женщин? Теодор полагал, что причин тому множество. Похоть, соблазн, вожделение плотских грехов, без сомнения, были сильны. Вожделения в нем было не меньше, чем в других молодых людях, и он уж никак не чурался плоти – напротив, отличался немалой чувственностью, но его постоянный интерес к женщинам был вызван прежде всего любопытством. Встречаясь с особами, которые ему нравились, Теодор, в отличие от иных мужчин, не говорил о себе, но расспрашивал спутниц. Его интересовал их образ жизни, взгляды, чувства. Им это льстило. Его занимали женщины всех сортов: от приходивших в ателье модных дам до бедных служанок, встреченных на улице. Теодор не делал различий. Он ценил их как индивидуумов. И, раз возникнув, его интерес не угасал. Ему хотелось выведать все их тайны и обладать ими, каждой.

Его обольщения не были лишены расчета. Фотоателье открывало замечательные возможности. Едва модная дама становилась или садилась, он некоторое время пристально изучал ее своими синими глазами, затем налаживал освещение и снова изучал. Потом мог попросить даму посмотреть так или этак, сопровождая это оценивающим хмыканьем, словно делал интересное открытие. Редкая женщина оставалась незаинтригованной и не спрашивала, что он такое увидел.

Действовал Теодор всегда одинаково. Если женщина была не особенная красавица, он произносил нечто вроде: «У вас очень красивый профиль. Знаете об этом?» Если же ему было ясно, что находящаяся перед ним особа привыкла блистать, он небрежно, как нечто не слишком-то важное, произносил следующее: «Не сомневаюсь, вам не раз говорили о вашей красоте», потом продолжал: «Но есть что-то такое… – тут он медлил, как бы анализируя, – что-то особенное в том, как ваш взгляд задерживается на предметах, и я нахожу это интересным. Вы не рисуете акварелью?» Почти всегда оказывалось, что так оно и есть. «А, – отзывался он, – ну так дело, наверное, в этом. У вас глаз художника. Это, знаете ли, редкость».

К окончанию съемки они обычно договаривались о новом визите в ателье.

Так чем же привлекла его Мэри? Теодор еще точно не знал. Он был крайне удивлен, когда внезапно осознал ее красоту. И этот каскад темных волос, упавших на белую шею, – когда они рассыпались, он оценил ее безупречную кожу. Как он раньше не замечал? Он представил ее обнаженной. Все мыслимые возможности пришли ему на ум. Он был заинтригован.

Подруга сестры, молодая женщина, которую он знал с детства, обернулась кельтской красавицей. Она всегда казалась чопорной и правильной, но внешность бывает обманчивой. О чем она думает в действительности?

Даже если она даст ему шанс узнать, дело это непростое. Помимо обычного риска, была еще Гретхен – как она к этому отнесется? У Мэри тоже был брат – весьма опасный субъект, насколько он знал. Теодор уже сталкивался с озлобленными мужьями, но все равно ему придется быть осторожным.

Так или иначе, нет никакой беды в том, чтобы провести на Кони-Айленде пару приятных дней в обществе сестры. С Мэри же либо выгорит, либо нет. Нужно просто выждать и посмотреть, как будут развиваться события.

– Люди уже давно купаются, – сказала Гретхен.

– А врачи говорят, что соленая вода вредна для кожи, – возразила Мэри.

– Мы недолго, – пообещала та.

Близ дюны стояло несколько кабинок на колесах для переодевания. Мэри с Гретхен заглянули в одну. Пахло не очень приятно, и они порадовались, что оставили одежду в гостинице. Оглядев берег, Мэри увидела с десяток человек, неподвижно стоявших в набегавшей мелкой волне и, вероятно, столь же неуверенных в разумности этого нелепого новшества, сколь и она. Она сделала глубокий вдох. Затем, взяв протянутую руку Гретхен, позволила отвести себя к морю.

Холодная вода обожгла лодыжки. Мэри чуть задохнулась.

– Давай! – сказала Гретхен. – Она не кусается.

Мэри сделала еще несколько шагов. Вода дошла до колен. В тот же миг плеснула небольшая волна, захлестнувшая бедра, и Мэри пискнула. Затем вдруг почувствовала, как низ купального платья, отяжелевший от воды, хлопнул ее выше колен, а панталоны прилипли к телу. Она содрогнулась.

– Иди со мной, – позвала Гретхен. – Через секунду уже не будет холодно.

– Нет, будет! – прыснула Мэри, но подчинилась и начала проталкиваться сквозь плотную воду, уже дошедшую до пояса.

И вскоре Мэри поняла, что Гретхен права: вода не кажется такой холодной, как только привыкнешь. Однако намокший купальный костюм стал тяжелым и вполне способен утащить ее на дно, если она оступится.

Хорошо, что слева ей есть за что ухватиться. От мелководья в направлении глубин тянулась вереница прочных шестов, поставленных через десять футов и соединенных канатом, так что получилось нечто вроде волнореза. Держась за канат, купальщики могли неспешно удаляться от берега без риска лишиться опоры или быть унесенными волной. Еще дальше такая же вереница тянулась уже параллельно берегу, заключая купальщиков в просторный загон. Мэри не видела в этом смысла, пока вода не достигла груди: большая волна, пришедшая с океана, оторвала ее от дна. Отчаянно стараясь удержать голову над водой, она с удивлением обнаружила, что отлив отнес ее от берега, и тогда поняла, что барьер не позволит ей унестись в океан.

– Держи меня за руку, – велела Гретхен и увлекла ее обратно на мелководье. – Я же сказала, что мы будем купаться, а не плавать, – улыбнулась она.

Окинув взглядом береговую линию, Мэри увидела, что большинство купальщиков вполне довольны тем, что стоят по пояс в воде.

Так они с Гретхен и поступили. То, что надо: вода холодит ноги, солнце согревает лицо, а грудь наполняется соленым морским ветром. Единственным, что не понравилось Мэри, был мокрый и тяжелый купальный костюм, чуть раздражавший кожу. Потом они сели на берегу и вытянули ноги так, что о них разбивались мелкие волны, бились крохотные ракушки и набегал песок. Как только волна отступала, становилось щекотно, и Мэри хихикала.

И так они сидели, пока, к их великому изумлению, не появился Теодор.

Мэри до того удивилась, что тихо ахнула и зарделась.

– Что ты здесь делаешь? – осведомилась Гретхен, и тон ее был почти враждебен.

Впрочем, Мэри решила, что так оно и есть, потому что Теодор застал ее врасплох.

– В гостинице мне посоветовали поискать вас на пляже, – жизнерадостно ответил Теодор и снял свою широкополую шляпу. – День был такой славный, когда я проснулся, вот я и решил убраться из города и податься к вам.

Он посмотрел на Мэри и улыбнулся. До нее вдруг дошло, что он стоит одетый, а она выставила напоказ ноги. Ей стало слегка неуютно, но Теодор держался совершенно непринужденно. Он огляделся, оценивая других купальщиков:

– Может быть, попозже тоже окунусь.

– Сейчас мы идем обратно в гостиницу, – сказала Гретхен, и Теодору пришлось идти с ними.

Очутившись в номере, Мэри осторожно разделась. Она заранее отряхнулась, а Гретхен помогла щеткой, но от всего песка не избавишься, и ей не хотелось мусорить. Медленно стянув панталоны и чулки, Мэри сумела оставить большую часть песка внутри, чтобы снести их вниз, развесить, высушить и уж потом вычистить.

Мэри всегда была изрядно застенчивой. Зная Гретхен чуть ли не всю жизнь, купальный костюм она все-таки надевала в спешке и встав за кроватью. Сейчас же она еще только прикидывала, как бы поскромнее его снять, когда увидела, как Гретхен с легкостью стянула свой и, совершенно голая, прошествовала через комнату к умывальнику, где налила из кувшина воды в большую фарфоровую чашу и принялась обмываться, как будто это было естественнейшим занятием на свете.

Мэри ни разу не видела Гретхен полностью раздетой. У подруги было красивое тело – не полное, но плотное. Если не принимать в расчет пары растяжек, никто бы и не подумал, что у нее двое детей. Ее соломенные волосы еще были подколоты, когда она с улыбкой повернулась к Мэри:

– В натуральном виде, какая есть. Ты ведь не против? В конце концов, такой меня видит муж.

– Да неужели?

Гретхен рассмеялась:

– Я знаю, некоторые жены всегда прикрываются, хотя бы частично. Мать тоже так делала, сама говорила. – Она пожала плечами. – Мой муж может видеть столько, сколько ему угодно.

– Теодор преподнес нам своим приездом сюрприз, – сказала Мэри.

– Ничто в моем брате не удивляет меня, – отозвалась Гретхен.

Коль скоро Гретхен сняла купальный костюм, Мэри решила, что лучше будет поступить так же. «Что подумал бы Теодор, застав меня в таком виде?» Быстро, как только могла, она смыла с себя остатки песка и оделась.

Обед подавали в пять. Он проходил по-семейному, с детьми под зорким родительским присмотром.

Еда была превосходна: салат, свежевыпеченный хлеб и роскошное рыбное жаркое. Хозяин гостиницы гордился тем, что добывал лучшие морепродукты: мидий, крабов, устриц и всевозможную рыбу из пролива Лонг-Айленд. Ко всему это было подано холодное белое вино. На десерт хозяин предложил первые в этом сезоне арбузы, а также желе и фруктовые бисквиты.

Теодор пребывал в крайне расслабленном настроении. В начале обеда Гретхен спросила у него:

– Когда отходит последний паром, Теодор? Не опоздать бы тебе.

– Пустое, – весело ответил он. – Я остаюсь. В гостинице есть свободный номер. Он маловат, но сойдет.

– О, – произнесла Гретхен.

Мэри осталась весьма довольна.

А потому Теодор сыпал веселыми историями. Мэри хотела увлечь его беседой о вещах ему интересных, но не знала как, да и он был, казалось, вполне доволен бесхитростной болтовней. Она смеялась над его шутками, он улыбался ей, и она чувствовала себя очень уютно в его обществе.

– Разве ты не рада, что я остался? – игриво спросил он сестру в конце трапезы.

– Мне удивительно, что не с какой-нибудь своей подружкой, – колко ответила та. – У него много подруг, – поделилась она с Мэри.

– Очень сильно преувеличено, – улыбнулся Мэри Теодор. – Я художник и живу как монах.

– Вряд ли я вам поверю, мистер Келлер, – со смехом сказала Мэри. – Но я надеюсь, вы не воображаете, будто я шокирована.

Она, в конце концов, помнила всех девиц своего брата Шона, не говоря уже о зрелищах, которые наблюдала в Файв-Пойнтс ежедневно, и ей было незачем проявлять строгость к стремлению юного Теодора Келлера урвать свое.

– Это не вы шокированы такой мыслью, Мэри, – отозвался он. – Это я.

И оба покатились со смеху.

– Так что же вам нужно от ваших подружек? – отважно спросила она.

Задумчиво уставившись поверх соседних столов, Теодор ответил не сразу.

– Сказать по правде, – ответил он, – я не ухаживаю за женщинами, только чтобы добиться ее, как делают некоторые. Если я ищу дружбы женщины, то это потому, что я нахожу ее интересной.

После еды детворе разрешили носиться. Кто-то из взрослых снова отправился прогуляться по пляжу, тогда как другие предпочли карточные столы, установленные на веранде. Теодор закурил сигару и пошел на берег. Гретхен и Мэри какое-то время играли в карты с приятной супружеской четой из Уэстчестера, потом уселись в шезлонги полюбоваться морем на неспешном летнем закате.

– Наверное, здорово быть замужем и иметь детей, – сказала Мэри. – Я тебе немножко завидую.

– Не переживай. Тяжкий труд, – ответила Гретхен.

– Не сомневаюсь. Но с мужем…

Гретхен минуту молчала.

– Не успеешь оглянуться, как тебя уже считают чем-то само собой разумеющимся, – сказала она.

– Но разве муж к тебе не добр?

– О да. – Гретхен уставилась в небо. – Грех жаловаться.

– И детей ты любишь.

– Разумеется.

– Наверное, я пошла бы за Нолана, если бы не узнала, какая он скотина.

– То есть ты рада, что не пошла.

– О да, конечно я рада.

– Тебе одиноко? – спросила Гретхен после короткой паузы.

– Не очень. Может, капельку.

После этого они молчали еще около минуты.

– Думаю, мой брат когда-нибудь остепенится, – вздохнула Гретхен. Затем рассмеялась: – Годам к пятидесяти! – Она посмотрела на Мэри. – Держись подальше от моего брата, Мэри. Он, знаешь ли, опасный человек.

Гретхен, несомненно, пеклась о ее благополучии но Мэри показалось, что это не дело подруги – велеть ей держаться подальше от брата, да в таком тоне, и она невольно испытала легкое негодование вкупе с желанием воспротивиться.

– Благодарю, я достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе, – сказала она.

Когда Теодор вернулся, все сошлись в том, что после столь насыщенного дня на свежем воздухе пора и на боковую.

Небо еще багровело, когда Мэри и Гретхен разделись и улеглись. Через открытое окно Мэри был слышен шепот моря. Она успела задремать, но вдруг услышала шорох и поняла, что Гретхен встала. Приподняв голову взглянуть, что делает подруга, Мэри обнаружила, что та стоит рядом. Ее распущенные волосы падали на плечи. Затем Гретхен склонилась так, что они коснулись лица Мэри, и поцеловала ее в лоб, после чего вернулась в постель. И Мэри было отрадно понять, что даже после минутной распри Гретхен осталась ее подругой и будет ею всегда.

Тем утром Шон О’Доннелл встал в девять утра. Жена и дети еще завтракали, когда он спустился в салун и застал там Гудзона, который уже трудился: прибирал после вчерашнего. Он коротко кивнул чернокожему, отворил входную дверь и выглянул наружу.

Воскресное утро. На улице было тихо, но он, будучи осторожным человеком, выждал еще немного.

Затем повернулся. На сей раз он задумчиво посмотрел на молодого Гудзона.

– Подумываешь выйти в свет? – спросил он.

– Я собираюсь чуть позже пойти в церковь, – ответил чернокожий.

Пресвитерианская церковь Шайло. Она находилась неподалеку.

– Когда соберешься, скажешь мне, – распорядился Шон.

Гудзон появился три года назад. Как большинство негритянского населения города, он прибыл после долгого и опасного путешествия в подземке, конечным пунктом которой была церковь Шайло. Один журналист, друг тамошнего чернокожего священника, попросил Шона подыскать Гудзону место. Журналист был завсегдатаем салуна, и Шон, дабы уважить его, согласился взглянуть на этого малого.

Лично Шон не горел желанием помогать беглым рабам. Подобно большинству городских ирландцев-католиков, он недолюбливал привилегированных священников-евангелистов, которые проповедовали отмену рабства, и не желал вступать в трения с Югом. Но на черной работе в салунах Нью-Йорка было занято порядочно негров, на которых никто не обращал особого внимания.

– В Нью-Йорке не сильно жалуют чернокожих, – предупредил он Гудзона.

– Дедуля говорил, что мы отсюда, – ответил тот. – Я нацелился осесть.

Шон дал ему шанс, и Гудзон показал себя хорошим работником.

– Гудзон – твоя фамилия? – спросил Шон.

– Мой отец был Гудзон, сэр. А я Гудзон Младший. Больше имен у меня нет.

– Нет, но фамилия-то нужна, – возразил Шон. – А «Гудзон Гудзон» звучит, по-моему, глупо. – Он подумал. – Почему бы не Ривер?[43] Будешь Гудзон Ривер! По мне, так насквозь нью-йоркское имя.

И юношу записали Гудзоном Ривером, а вскоре это диковинное имечко сделало его своеобразным талисманом салуна.

– Гудзон! – позвал его сейчас Шон О’Доннелл. – Дуй сюда и помоги-ка мне с этими ставнями!

Вдвоем они установили большие зеленые ставни на два окна, выходившие на улицу. Затем Шон вышел, потряс их снаружи, и те чуть громыхнули. Он вернулся и спросил у Гудзона, надежны ли защелки, а тот ответил, что нет, не очень.

– Может, поставишь поперечный брус, чтобы держались получше? – осведомился Шон, благо Гудзон был мастер на такие штуки. – Мне нужно сегодня, – сказал Шон.

– Мы ждем неприятностей?

У Шона О’Доннелла был нюх на беду. Он прожил тридцать восемь лет в окрестностях Файв-Пойнтс, что невозможно без такого чутья. С младых ногтей он угадывал по походке, есть ли у человека нож. Иногда он ощущал опасность до того, как та выныривала из-за угла, хотя и сам не знал, каким образом.

Теперь, когда он стал старше и обзавелся собственностью, инстинкт переключился на бизнес. У него развилось характерное отношение к финансовому сообществу.

– Я понимаю так, – сказал он сестре, – раз большинство обитателей Файв-Пойнтс обчистит тебя при первой возможности, а в городе нет ни одного олдермена, которого нельзя купить, то почему от них должны отличаться торгаши с Саут-стрит или банкиры с Уолл-стрит? По мне, так все они бандиты.

Никто не знал, сколько у него денег, отчасти потому, что Шон не доверял никаким финансовым институтам. Конечно, Шон ссужал ими тех, кого знал лично, идя на оправданный риск. Он вложился в многочисленные предприятия, за которым мог проследить лично. И он хранил государственные облигации.

«Правительство – та же шайка, но оно печатает деньги».

Однако наличные держал в сейфах, укрытых в надежных местах.

Эти меры были примитивны, но избавили его от тревог. Лет шесть назад глава знаменитой Страховой компании Огайо, раздававший всякого рода сомнительные займы, захлопнул двери конторы и попытался сбежать с оставшимися средствами. После этого половина нью-йоркских банков, которые сами одалживали у этой компании, не сумели выполнить свои обязательства перед клиентами. Поскольку все финансовые учреждения давали друг другу в долг, не имея ни малейшего понятия, чем тот подкреплен, постольку паника 1857 года охватила половину земного шара, и пусть она длилась недолго, к ее концу разорилось бесчисленное множество дельцов с Уолл-стрит. Один умник по имени Джером, большой любитель салунов, вовремя распознал скорый крах и сделал крупную ставку на падение рынка. Через несколько месяцев он шепнул Шону: «Я срубил на этом обвале больше миллиона».

Что касалось Шона, то он просто открыл свой сейф с долларовой наличностью, прикупил кое-какую дешевевшую недвижимость и продолжил продавать выпивку всем, кто еще был в состоянии платить.

Но прошлым вечером, прислушавшись к разговору у стойки, он учуял не финансовую напасть. Это было нечто более нутряное, исходящее от Файв-Пойнтс, а не от Уолл-стрит. Толпа, собиравшаяся в салуне по субботам, отличалась от той, что бывала там в прочие дни. Журналистов и след простывал. В основном приходили местные ирландцы.

Именно это он и почувствовал, слушая их: опасность. Ирландскую угрозу.

Ирландская община уважала Шона. Если в Файв-Пойнтс еще и жили те, кто с ужасом вспоминал его нож, то другой публики стало намного больше – это были бессчетные иммигранты, прибывшие после Великого картофельного голода и имевшие основания быть благодарными Шону кто за кров, кто за место, а также за общую помощь в том, чтобы прижиться в этом опасном новом обществе.

Он по-прежнему был близок с мэром Фернандо Вудом. Брат Вуда Бенджамин, владевший газетой и написавший книгу, время от времени наведывался в салун. И хотя мэр Вуд недавно поссорился с Таммани-холлом, Шон остался с ним в хороших отношениях. Один из членов Таммани-холла, известный как Босс Твид[44], спокойно сказал ему: «Ты верен Вуду. Мы уважаем это. Но ты все равно из наших, О’Доннелл. Приходи ко мне, когда Вуд уйдет…» Своим авторитетом Шон был способен обеспечить на выборах тысячу голосов.

В своем салуне он был королем. Молодой Гудзон уразумел это очень быстро. Осенью 1860 года визит доброй воли в Канаду и Соединенные Штаты осуществил ни много ни мало сам сын королевы Виктории, принц Уэльский. Посмотрев, как Блонден пересекает по канату Ниагару, и вежливо отклонив предложение прокатить себя в тачке, девятнадцатилетний принц прибыл на Манхэттен. Большая часть города оказала ему королевский прием, но его визит не мог обрадовать ирландских иммигрантов, которые обвиняли в картофельном голоде Англию. Весь Шестьдесят девятый ирландский полк отказался пройти перед ним парадом. И уж точно принца не собирались вести в Файв-Пойнтс.

Никто так и не узнал, с какой вдруг стати благонамеренным людям, водившим принца по газетному кварталу, взбрело в голову показать ему нью-йоркский салун. Несомненно, они решили, что у О’Доннелла с его ежедневным наплывом журналистов принцу ничего не грозит. Какой бы ни была причина, в час пополудни компания джентльменв, среди которых был мгновенно опознан принц, проследовала к стойке и вежливо спросила выпить.

Естественно, там набралось десятка два писателей и ребят из печати, но было и человек двадцать ирландцев.

И салун погрузился в безмолвие. Газетчики сгорали от любопытства, а ирландцы наградили молодого человека ужасными, леденящими душу взглядами. Даже пара полицейских-ирландцев, сидевших в углу, сделали вид, будто готовы в любую секунду заявить, будто ничего не видели и не слышали. Сопровождающие принца мгновенно уловили сигнал. Они тревожно озирались, не зная, как быть, когда жуткую тишину прорезал невозмутимый голос Шона:

– Добро пожаловать в салун О’Доннелла, джентльмены, – и взгляд его теперь ощупывал всех посетителей подряд, – известный своим гостеприимством к заблудившимся путникам.

Это решило дело. Возобновился привычный гул. Принца и его сопровождение обслужили, и вскоре они с благодарностью ретировались.

Но разговор, подслушанный накануне вечером, был совершенно иного рода. Он не касался ни картофельного голода, ни возмущения ирландцев Англией. Речь шла о Союзе и Нью-Йорке. Если чутье не обмануло Шона, надвигалась беда. Большая беда. И от нее не спасет ни его, ни чей бы то ни было авторитет.

Любому политику известно, сколь переменчивы настроения общественности. Иногда изменение происходит постепенно. Иногда оно подобно прорыву плотины с последующим наводнением, сметающим все на своем пути.

Когда Фернандо Вуд предложил отделить город от Союза, он выразился, может быть, резко, но его слова отразили настроение многих тогдашних ньюйоркцев. Однако через считаные недели, когда началась Гражданская война, мэр и его сторонники-ирландцы полностью изменили свой тон. С чего бы это?

Да, Юг сделал свое дело: отказался от сотрудничества с нью-йоркскими грузоперевозчиками, не стал платить по счетам и напал на форт Самтер. Но даже при этом лояльность Нью-Йорка была удивительной. В первый год он выставил свыше шестидесяти полков добровольцев. Все иммигрантские общины приняли в этом участие: немцы Маленькой Германии, Польский легион, итальянские гвардейцы-гарибальдийцы. Но всех превзошли могучие ирландские бригады. Бог знает, сколько полков отважных ребят, благословленных кардиналом Хьюзом, гордо маршировало под ирландскими стягами. Эти знамена были вышиты их матерями, возлюбленными и прочими близкими – Мэри О’Доннелл сама охотно вышила одно.

Конечно, солдаты получали жалованье. Девяносто дней боевых действий – и домой, с наличностью в кармане: не так уж плохо для молодого безработного. Ненавидишь Англию – ударь по Югу и навреди английской торговле хлопком, выйдет совсем недурно. А те, кто мечтал однажды вернуться в Ирландию и выдворить оттуда англичан, получали хорошую военную подготовку.

Но главную роль играла ирландская гордость.

Можешь сколько угодно проклинать Англию за Великий картофельный голод, но если перебрался в Новый Свет, то обвинять больше некого и не в чем. И даже здесь, в стране безграничных возможностей, твоя семья могла очутиться в трущобах, а сам ты, отправившись на поиски работы, увидишь на двери табличку: «Ирландцам не беспокоить». Великое унижение для гордых принцев Ирландии.

Неудивительно, что они полюбили кардинала Хьюза, который отгрохал для них великолепный собор и выступил в защиту католических школ. Неудивительно, что они валом повалили в полицейские и пожарные, дабы заработать уважение и почет. Неудивительно, что они искали и предоставляли опеку в Таммани-холле. И вот теперь им выпала возможность доказать свою верность Америке и отличиться в бою. Неудивительно, что они гордо вышагивали под ирландскими знаменами.

Но это было два года назад.

Они думали: война скоро закончится. Но она не закончилась. В равной мере никто не предвидел ее ужасы. А наверное, следовало. Все большая механизация войны, появление нарезного оружия с его чудовищной поражающей силой и дальностью стрельбы, не говоря уже о безграмотности некоторых командиров, – все это собрало страшную жатву. Это была бойня. Мало того – ее фотографировали. Снимки выставлялись в газетах на всеобщее обозрение. Вскоре госпиталь Бельвью был полон искалеченных и раненых. То же самое творилось в госпитале Сестер Милосердия в Центральном парке. На улицах то и дело встречались хромоногие и калеки, и этим еще повезло.

Ибо многие не вернулись. Гарибальдийской гвардии не стало. Бравые ирландские бригады перестали существовать.

А где обещанное жалованье для семей тех, чьи сыновья и мужья еще воевали? Иным из них правительство Линкольна не платило чуть ли не год. В других случаях деньги расхищались их собственными офицерами. Палатку для записи в добровольцы у Сити-Холла давно свернули. В эти дни было не сыскать ни одного волонтера.

И Линкольн объявил призыв.

О нем-то и говорили ирландцы субботним вечером в салуне.

У Шона ушел час на проверку описи. К этому времени Гудзон уже собрался уходить. Скоро ожидался дневной бармен, и Шон поднялся к жене сказать, чтобы впустила. Затем он вышел вместе с Гудзоном.

До пресвитерианской церкви Шайло было всего около мили по Принс-стрит. Когда они шли по Бродвею мимо Сити-Холла, Шон глянул на место, где находилась вербовочная палатка. Гудзону он, конечно, не сказал, но ирония поразила его. Вот в салун явились ребята-ирландцы, жаловаться на призыв. Но стоило приступить к подготовке вольным чернокожим, которые хотели пойти добровольцами, как комиссар полиции Кеннеди заявил им: «Ради вашей собственной безопасности – прекратите сейчас же, пока вам не дали укорот трудящиеся этого города». Нет, Шон не удивился. Услышав в салуне однажды, он, стало быть, слышал и сотню раз: «Ни в коем случае не давайте ниггеру оружие». В дальнейшем, когда сформировали не менее трех черных полков, губернатор Нью-Йорка отказался принять их.

Шон задался вопросом, что думает об этом Гудзон. В салуне с ним обращались неплохо. Для посетителей он был частью меблировки. Он вроде бы знал свое место и не причинял хлопот. Но он не мог не услышать сказанное. Не кипел ли он втайне от ярости и унижения, в точности как ирландцы, когда наталкивались на презрительное отношение? Может быть. Шон не собирался выяснять. Гудзон, без сомнения, обрел источник силы и утешения в черной конгрегации церкви Шайло.

– Знаешь, что говорят им проповедники в этих черных церквях? – раскипятился однажды один портовый грузчик. – Нет, их не учат христианскому смирению и покорности! Им внушают, что после смерти Господь покарает нас, белых, за нашу жестокость и порочность!

«Кто их знает, – подумал О’Доннелл. – Может, черные проповедники окажутся правы».

Неприятность заключалась в том, что страсти вокруг негритянского населения накалялись. Не так давно в бруклинских доках вспыхнули забастовки, и компании ответили ввозом дешевой рабочей силы, то есть чернокожих. Вряд ли последние были в этом виноваты, их все равно бы не приняли в профсоюзы. Но их, разумеется, честили на все лады.

Однако это были мелочи по сравнению с Прокламацией об освобождении.

«Освободить проклятых ниггеров на Юге, чтобы они заявились сюда и заняли наши места? – вознегодовал трудовой люд Нью-Йорка. – Да их, черт побери, четыре миллиона!» Тот факт, что Линкольн до сих пор не освободил ни одного раба, оставили без внимания, но политика тех времен редко согласовывалась с реальностью. «Выходит, наши ребята воюют и гибнут за то, чтобы здесь размазывали их близких? Этому не бывать!»

Субботними вечерами в салуне войну Линкольна уже много месяцев как предавали анафеме.

А нынче долговязый и нескладный президент со своими республиканцами и богатыми дружками-аболиционистами вздумали заставить их сражаться за этих проклятых ниггеров, нравится им это или нет.

– Мы, трудовой народ, станем пушечным мясом. Но не сынки богатеев-аболиционистов! О нет! Они посылают бедняка подыхать за них – или плати и оставайся дома. Вот что делает Линкольн!

Вчера чаша терпения переполнилась. В лотерее выпало больше тысячи имен. Жеребьевка прошла довольно мирно, но к вечеру люди получили возможность сравнить имена и подвести итог. Минувшим веером в салуне могло показаться, что каждый знал как минимум троих или четверых.

– Конал, племяш мой! – бушевал один. – У него на следующей неделе свадьба… Позорище!

– Малыш Майкл Кейси, который и кролика не подстрелит с пяти ярдов? Он и недели не протянет! – вторил сосед.

Одни бранились, другие пребывали в безмолвной ярости. В конце вечера, поднявшись в спальню к жене, Шон вынес вердикт:

– Принца Уэльского я еще мог спасти, но будь уверена, если бы нынче в салун явился Авраам Линкольн, я был бы бессилен. Его бы вздернули.

А завтра, с утра в понедельник, призыв возобновится.

Бродвей был тих, они с Гудзоном продолжали путь. Сияло солнце. Они пересекли Канал-стрит. По-прежнему никакой бучи, но Шон знал, что эта тишина мнимая. Благополучно доставив Гудзона на Принс-стрит, он сказал ему на прощание:

– Из церкви сразу же бегом в салун. А когда будешь дома, поставь на ставни брусья.

От Принс-стрит он зашагал на север. Немного погодя свернул направо, прошел квартал и зашагал по Бауэри. По пути он оставался бдительным. Людей по-прежнему было мало. На Восточной Четырнадцатой он снова свернул направо и пошел по Ирвинг-плейс в Грамерси-парк.

Он давно уже не бывал у Мастеров. Его родство с Мэри перестало быть тайной, и он иногда ее навещал. Все знали, что ему ничего не стоило взять сестру под крыло, но Мэри вполне устраивало ее положение. Он был бы рад увидеть ее замужем, но она запретила ему вмешиваться, и он рассудил, что она достаточно зрелая женщина, чтобы знать, чего хочет.

Иногда Шон встречался с Фрэнком Мастером. Он давно отплатил Мастеру за его доброе отношение в 1853-м, предложив купить кое-какую недвижимость, которую мэр распродавал по дешевке. А годом позже Мастер, случайно встретив его на Саут-стрит, сделал очередной любезный жест.

– Я знаю парня, который может принять еще одного инвестора в маленьком предприятии, – сообщил он Шону. – Навар может быть неплохой, если вы не боитесь немного рискнуть.

Шон колебался не дольше секунды. Его кредо было доверять людям.

– Мне это интересно, – ответил он.

Шон вынул из сейфа солидную сумму, чтобы вложиться в это дело, а через несколько месяцев положил втрое больше. С тех пор они с Фрэнком Мастером время от времени оказывали друг другу небольшие услуги. Если на то пошло, он тайно отблагодарил Мастера буквально на днях.

Шон подошел не к черному, а к парадному входу. Он считал это обязательным для себя. Вышла горничная, но на его вопрос ответила, что Мэри нет дома.

– Она поехала с подругой на Кони-Айленд. Пробудет там всю неделю.

Он знал об этих планах, равно как и о том, что поездка была отложена. Его слегка раздосадовало, что Мэри не сообщила ему об отъезде. С другой стороны, Шон был рад, что она уехала из города в столь напряженный момент. И он уже собрался уйти, когда за горничной возникла миссис Мастер и пригласила его в дом. Он шагнул из яркого солнечного света в сумрачный холл.

– Доброе утро, мистер О’Доннелл, – произнесла Хетти. – Боюсь, Мэри нет.

– Я знал об их поездке, – ответил Шон, – но не думал, что они уже уехали.

Миссис Мастер была не из тех женщин, которые ему нравились. Привилегированная евангелистка, ярая аболиционистка, проклятая республиканка. Он не удивился, когда узнал, что она вошла в число девяносто двух леди, образовавших комитет по улучшению городской санитарии. Возможно, от них была какая-то польза. Плевать он хотел.

Но она была другом Мэри, и больше его ничто не интересовало.

– У меня есть их адрес, – сказала Хетти. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Нет, не думаю. – Шон чуть помедлил. – Миссис Мастер, я пришел, потому что мне кажется, нас ждут неприятности.

– Вот как? Какие неприятности, мистер О’Доннелл?

– Уличные беспорядки. Хочу ошибиться, но я собирался попросить ее быть осторожнее. Как и вас с мистером Мастером, – добавил он.

– Вот как, – повторила она. Когда Шон привык к полумраку в холле, он отметил необычную бледность Хетти и покрасневшие глаза, словно она плакала. – Если вдруг увидите моего мужа, предупредите его, пожалуйста. Даже… – Она чуть замялась, и он увидел в ее глазах отчаяние. – Сугубо для моего спокойствия – скажите ему, чтобы шел домой.

Отель «Сент-Николас инн» был огромным. Его беломраморный фасад доминировал над целым кварталом между Брум-стрит и Спринг-стрит на западной стороне Бродвея. Шесть этажей, шестьсот номеров. Роскошь высшей пробы. Здесь селились состоятельные туристы, а их нью-йоркские друзья с удовольствием встречались с ними в обшитых панелями холлах за чаепитием под расписанными фресками потолками и при свете газовых люстр.

Посему никто не обратил бы внимания на нью-йоркского джентльмена, навещающего гостей. И Фрэнк Мастер находился в отеле «Сент-Николас инн» с полудня субботы.

Гостья, к которой он пришел, тоже жила в городе. Ее звали Лили де Шанталь – по крайней мере, теперь. Родившись тридцать три года назад в Трентоне, Нью-Джерси, она получила имя Этель Кук, но псевдоним, который она выбрала в пору, когда еще надеялась стать оперной солисткой, так нравился и ей, и окружающим, что она по возможности избегала пользоваться старым именем.

Мощные голоса иных успешных певиц сочетались с грандиозными телами, и голос Лили, возможно, немного недотягивал до первой лиги, зато с телом все было в полном порядке. Говорила она тихо, но с актерской выверенностью и без французского акцента, никто не угадал бы в ней уроженку Трентона, за исключением интимных минут, в том числе страстных. Поистине никто не сумел бы определить, откуда она родом.

В жизни Лили де Шанталь было всего пять серьезных любовников. Каждого она выбирала в надежде сделать карьеру. Первым и лучшим был импресарио, вторым – дирижер, а остальные были богатые бизнесмены. Конечно, первые двое имели немалый вес в опере. Фрэнк Мастер посещал оперу, но и только. То, что она положила на него глаз, объяснялось, наверное, ее осознанием того, что пора перейти к иным страховым средствам.

Нужно признать: если уж Лили была вашей, то уделяла вам все внимание, а оно того стоило. Вдобавок она всегда была веселой, часто нежной, а иногда представала беззащитной. Все бывшие любовники остались ее друзьями. У нее было бы все, чего ни пожелай, когда бы не слабоватый голос.

Фрэнк Мастер еще не стал ее любовником. Он проходил испытание, хотя не догадывался об этом. Она нашла его умным, добрым и отчасти несведущим в опере, но этот грех, возможно, удалось бы исправить.

В том, что Фрэнк Мастер познакомился с Лили де Шанталь в опере, не было ничего удивительного. С минувшего века, когда опера пришла в город стараниями либреттиста самого Моцарта, она заняла важное место в жизни Нью-Йорка. Оперы ставились в многочисленных театрах, и не только для богатой элиты. Дженни Линд, ставшая городским кумиром, пела на открытом воздухе перед огромной толпой. Однако теперь главной оперной сценой была Музыкальная академия на Ирвинг-плейс, до которой от дома Фрэнка Мастера в Грамерси-парке было рукой подать. Это был красивый театр на четыре с половиной тысячи мест с ложами для завсегдатаев. Фрэнк Мастер был из числа последних.

Фрэнк Мастер видел, что намечается роман. Большую часть своего брака он, разумеется, обращал внимание на других женщин, но желал только Хетти. Однако годы напряжения между ними взяли свое. Чувствуя, что в душе она не питает к нему уважения, и защищая себя, Фрэнк мысленно пригрозил: «Я ей покажу, пусть даже и не узнает!»

В тот вечер, когда они познакомились, Лили де Шанталь пела в хоре. Под предлогом беседы об оперном театре он уломал ее позавтракать на неделе в «Дельмонико», после чего она пригласила его на скромный сольный концерт. Он пошел и посмотрел на нее с новым интересом. Ему понравилось то, как она держалась перед восхищенной публикой. Это и впечатлило, и заинтриговало его. В тот день Лили превратилась из миловидной женщины в предмет вожделения. Тем не менее он опешил, когда в конце вечера она шепнула ему, что будет рада, если на следующей неделе он сводит ее куда-нибудь пообедать после дневного спектакля.

У нее был пиятный домик возле Бродвея на Восточной Двенадцатой, недалеко от оперного театра. И там, после обеда, его домогательства не встретили отпора, но не были и полностью удовлетворены.

– Ступай домой, пока тебя не хватились, – сказала она. – К тому же мне дорого мое доброе имя.

– Где же мы встретимся? – спросил он.

– Говорят, в отеле «Сент-Николас инн» очень милая обстановка.

Они встретились там десять дней назад. Свидание прошло лучше некуда. Он приходил туда два дня подряд и каждый раз оставался до вечера.

Фрэнк быстро понял несколько вещей. Возможно, все дело было в том, что он много лет прожил с Хетти, а все женщины, в чьем обществе он оказывался, напоминали ее же, но то обстоятельство, что Лили де Шанталь приходилось зарабатывать на жизнь, показалось ему необычным и волнующим. У нее имелось собственное мнение. Она знала об искусстве намного больше, чем он. Она могла вознести его интеллект на новые высоты, сделать его более интересным и важным малым. Жене его тоже было ума не занимать, а ее работа в комитете и прочая благотворительная деятельность были наполнены реальным содержанием и значимостью. Но Лили де Шанталь жила в другом мире и выбрала иную стезю: жизнь богемную, но респектабельную, пьянящую, но безопасную – она выглядела идеальным приключением.

И все же, будучи независимой с одной стороны, она была беззащитна с другой. Ей нужен был человек, способный вывести ее в люди или хотя бы защитить. Мысль о любовнице, которая была бы публичной фигурой в сфере собственной деятельности, но также нуждалась бы в нем, породила во Фрэнке утонченное и новое для него ощущение силы – как лестное, так и захватывающее.

Они условились о новом свидании в этот уик-энд. На сей раз Фрэнк настроился остаться на ночь. А ссора с Хетти, подумал он не без гордости, была разыграна очень недурно. Хетти решит, что он остался в своей конторе или отправился, рассерженный, в отель, но у нее не было ни малейшего повода думать, что он встречается с другой женщиной. Не сможет она и найти его, так как номер был зарезервирован через посредника, на чье молчание Мастер мог положиться.

Ибо официальным постояльцем числился некий мистер Шон О’Доннелл.