Закрытый показ Варго Александр

– Фил, ты завис. Развисни, – Карпыч попытался улыбнуться, но вместо этого на его лице появилась жалкая гримаса.

– У тебя глаза оранжевые, – прошептал Фил. – Как у змеи.

– Глаза? – переспросил Карпыч, и из его горла вырвался истеричный смешок. – Как у змеи? Да ты гонишь, Фил. Это все твои таблетки.

Фил даже не улыбнулся.

– Ты ведь выходил на улицу. За топором.

У Карпыча неожиданно пропал аппетит, и он настороженно проговорил:

– Выходил. И что с того?

– Солнце еще не взошло, и рядом с домом были они.

– Они?

– Именно, они. Серые тени. Прислужники Тьмы, – пояснил Фил.

Карпыч задумался.

– Когда я выходил, там никого не было. Только собака гавкнула, и все.

– Тени могут вселяться в тело смертного. Откуда я знаю, что сейчас разговариваю со своим другом?

Фил слегка наклонил голову, не переставая сверлить друга тяжелым взором.

– А ты спроси меня, – предложил Карпыч. – Я тебе отвечу. Хочешь, я скажу, кому ты начистил рыло на прошлой неделе? Или в какой позе ты любишь трахать девок?

Губы Фила раздвинулись в недоброй ухмылке. И прежде чем Карпыч успел что-то сообразить или сказать, он резко взмахнул рукой, и через мгновение в тыльную сторону ладони его приятеля вонзилась вилка.

Глаза Карпыча выпучились от боли и потрясения.

– Ты… ты что, охренел?! – завизжал он, вскакивая с места. Вяло колыхнулся пенис, покрытый запекшейся кровью. Выдернув вилку из продырявленной ладони, Карпыч начал пятиться. – Какие тени, придурок?! Ты мне руку чуть насквозь не пробил!

– Да, кровь идет, – спокойно сказал Фил, заметив, как из распухшей руки заструились алые ручейки. – Но тени могут притворяться! Уж мне-то известно, на что способны эти твари…

Карпыч лихорадочно огляделся по сторонам, и его взгляд наткнулся на столовый нож у плиты. Едва он успел схватить его здоровой рукой (раненную пронизывала жгучая боль), Фил поднял перед собой покосившийся табурет.

– Лучше перестраховаться, – пропыхтел он. В следующий миг табурет уже летел в ошарашенного Карпыча и с силой тарана врезался в его тощую грудь.

Издав хрюкающий звук, парень рухнул на плиту, спиной прямо на остывающий «борщ». Кастрюля перевернулась, горячее варево хлынуло из нее вместе с ошметками разваренной плоти, воздух заволокло густым паром. Часть жидкости попала на голое тело Карпыча, и тот истошно завопил. Он предпринял попытку выбежать из кухни, но поскользнулся на мокром полу и грохнулся, увлекая за собой скатерть вместе с тарелками.

Фил с ухмылкой наблюдал за приятелем, который корчился на полу от боли.

– Есть только один способ проверить, одержим ли ты тенью, – сказал он и поднял нож, который при падении выронил Карпыч. – Только один.

Оскалившись, Фил начал приближаться к приятелю, и тот заверещал от ужаса.

* * *

Жанна боялась спать. Колоссальное, нарастающее как снежный ком напряжение, неотступный страх и постоянная возня с Димой, требующим ежеминутного внимания, как-то сами собой отодвигали сон на неопределенное будущее, но истощенный организм женщины требовал отдыха, и в итоге усталость брала свое. И стоило Жанне на мгновение закрыть глаза, как она отключалась.

Но тогда возвращались кошмары. В этот раз ей привиделось, что она стоит на ступеньках внутри старого, заброшенного дома. Вокруг полумрак, стены густо изрисованы граффити вперемешку с примитивной похабщиной, остро пахнет мочой.

Жанна чувствует странную тяжесть в животе, трогает его руками и вздрагивает – он снова тугой, как диванная подушка.

«Я беременна!»

Она смотрит вверх – оттуда через пролом в крыше пробивается тусклый свет. Слышится звук падающих капель, и Жанна рассеянно думает, что снаружи идет дождь. Она опускает голову, но ниже предыдущего лестничного пролета ничего не видно, лишь холодная темнота.

«Жа-а-а-анна-а-а-а!»

Она застывает как изваяние. Голос доносится снизу.

Жанна вглядывается в промозглую бездну и слышит тихий шорох. Затем что-то тяжело шлепается. Потом еще раз. Будто кто-то медленно ковыляет в мокрой обуви, и эти звуки становятся ближе.

«Жанна!»

На этот раз голос звучит громче, и она, стряхнув с себя оцепенение, спускается на пару ступенек ниже. Тени начинают двигаться, из тьмы материализовывается сгорбленная фигура на четвереньках. Она медленно ползет вверх по ступенькам.

«Жанна?»

Холод сковывает мышцы Жанны – она с ужасом понимает, что перед ней Ирина. Та самая Ирина Воробьева.

Между тем ее бывшая подруга продолжает упрямо ползти вверх. Кисти и стопы отсутствуют, и кровоточащие культи оставляют на стылых ступеньках блестящие следы. Кровь темная, почти черного цвета, словно расплавленный гудрон.

Жанне страшно, она торопливо взбирается на следующую ступеньку.

Ирина, добравшись до лестничного пролета, поднимает трясущуюся голову. Спутанные седые волосы висят грязными сосульками, обрамляя сморщенное лицо.

«Зачем ты позвала меня? – хныкающим голосом говорит Ирина. Окровавленным обрубком она убирает прядь волос с лица. – Я сидела дома с детьми и собиралась ужинать».

«Прости меня», – выдавливает Жанна.

Она пятится, мысленно умоляя Ирину остановиться, но та упорно ползет вверх. Стало видно, что за ней что-то с усилием тянется, будто пристегнутое ремнем.

«Ты обманула меня», – бубнит Ирина.

Жанна кричит от ужаса – она видит ребенка. Посиневший и размякший, он волочится за матерью, все еще соединенный с ней осклизлой пуповиной. На животе младенца сидит крыса. Она деловито обнюхивает его холодную кожу, очевидно решая, с чего начать.

«Вы разрезали меня на куски», – не умолкает Ирина.

«Пожалуйста, прости меня! – кричит Жанна, из ее глаз бегут слезы. – Я так виновата перед тобой!»

Крыса внимательно смотрит на нее своими круглыми глазами-бусинками.

Жанна, задыхаясь от суеверного страха, поднимается наверх, ей кажется, что каждая ее нога весит по центнеру. Она торопится, но Ирина не отстает. Более того, с каждой секундой она становится все ближе и ближе. Мертвый ребенок подскакивает на каждой ступеньке, стукаясь о них своей бесформенной головой. Крыса цепко держится за синюшное тельце.

«Они съели моего ребенка. Они кормили меня моим сыном. А остатки кинули собаке», – с укором говорит Ирина.

«Оставь меня в покое», – умоляет Жанна.

Неожиданно она видит, что следующий этаж последний, и она оказывается на крыше. Вдалеке слышатся раскаты грома, кожу обжигает игольчатый дождь.

«Отдай мне своего», – просит Ирина. Сильный порыв ветра колышет ее рано поседевшие волосы. Ребенка уже нет – от него остался лишь ошметок на пуповине, волочащийся за женщиной. Вероятно, сам младенец остался на лестнице и им наконец занялась крыса.

«Отдай, отдай…»

«Нет! – визжит Жанна. – Нет, я никогда не отдам тебе своего сына!»

Она отступает, видя, что еще шаг – и она рухнет вниз.

«Отдай, – шепчет Ирина. – Это будет справедливо».

Она тянет к Жанне страшные обрубки вместо рук, и та захлебывается от крика. Одновременно она слышит детский плач – громкий и надрывный. И Жанна понимает, что это голос внутри нее. Это голос Димы.

«Почему он плачет? – недоумевает она. – Ведь он еще не родился…»

В это мгновенье Ирина наваливается на ее ноги. Жанна теряет равновесие, издает дикий крик, и они вместе летят в ледяную ночь…

Пронзительный голос Димы вырвал ее из очередного кошмара, вырвал, словно гнилой зуб без наркоза. Жанна подскочила, разлепляя тяжелые веки, мигом подхватила орущего сына и тут же замерла – в шаге от нее на карачках стоял Алексей. В какое-то мгновение Жанна даже подумала, что жуткий сон продолжается и это вовсе не Алексей, а Ирина в личине банкира.

– Какого хера тебе надо?! – процедила она, с омерзением глядя на него. В грязной, рваной, провонявшей потом рубашке, с отекшим лицом землистого цвета и болезненно сверкающими глазами, он напоминал опасного психа, чудом вырвавшегося из сумасшедшего дома.

– У тебя есть молоко.

Указательный палец Алексея с черной каймой под ногтем, словно дуло пистолета, уставился в бледную грудь Жанны, к которой прильнул ребенок.

– Тебя это никоим образом не касается, – отрезала женщина.

– Ты сама сказала, что у тебя есть молоко. – Банкир будто не слышал Жанну.

– И что, мать твою, я должна сделать?

Женщина сдерживалась из последних сил, чтобы не рявкнуть, – она боялась испугать Диму, который торопливо сосал грудь.

– Дай и мне немного, – попросил Алексей.

Жанне показалось, что она ослышалась.

– Тебе? Дать молоко?

Он кивнул и придвинулся ближе. От нестерпимого смрада, которое источало тело Балашова, у Жанны заслезились глаза, к горлу подступила тошнота.

– Ребенок все равно не выживет здесь, – бормотал Алексей, вплотную приблизившись к ней. – Ты должна дать хоть немно…

– Пошел вон! – зашипела Жанна. – Двинешься еще на сантиметр, я выцарапаю тебе глаза!

По рыхлому лицу Алексея скользнула тень беспокойства, затем он ухмыльнулся:

– Ты не имеешь права отказываться. Я… мы все равно возьмем то, что посчитаем нужным!

Он не заметил, как рядом внезапно оказался Рэд. И прежде чем банкир успел что-то предпринять, цепкая рука режиссера проворно ухватилась за шиворот липкой от грязи рубашки Алексея.

– Остынь, парень, – жестко сказал Локко.

Глядя, как он держит за шкирку Балашова, Жанне внезапно пришло в голову, что Рэд похож на хозяина, который схватил за ошейник своего невоспитанного пса. «Вонючего и грязного мопса. Потому что на бульдога ты не тянешь», – брезгливо подумала она.

– Убери лапы, старый мудак, – окрысился Алексей. Он нахмурился. Тряся заметно похудевшим брюхом, он поднялся и с ненавистью уставился на Рэда. Режиссер демонстративно вытер пальцы, которыми держал воротник банкира, об уголок своей сорочки. Она, в отличие от рубашки Алексея, была заметно чище.

– Оставь ее в покое, животное, – сказал Рэд.

– Смотрите, как мы заговорили, – скривил губы Алексей. Он не хотел связываться с режиссером, но и сделать вид, словно ничего не произошло, не позволяла гордыня. – Думаешь, отсидишься в сторонке? Так я тебе напомню слова этого психа за стеклом. Он сказал, что для тебя тоже кое-что приготовлено. Так что не обольщайся. А я просто хочу жрать, как и все, кто здесь находится! Это что, преступление?!

С равнодушным видом выслушав Балашова, Рэд сказал:

– Если голоден, съешь крысу.

Алексей что-то буркнул и нехотя отошел в сторону. Его взгляд словно невзначай остановился на трупике крысы, лежавшем в самом углу помещения, возле ведра с нечистотами. Банкир нерешительно подошел ближе и, кряхтя, сел на корточки перед окоченевшим комочком.

Некоторое время все молчали. Жанна укачивала ребенка, Рэд, насупившись, слонялся из угла в угол, изредка поглядывая на экран. Теперь вместо останков Ах перед пленниками маячили громадные медные весы. Юрий лежал на полу, устремив неподвижный взгляд на гниющую ступню дочери. Кожа на ней позеленела и сморщилась, отчего вытатуированная змейка заметно поблекла. Губы Юрия беззвучно шевелились, словно он что-то рассказывал отсеченному обрубку.

– Я беспокоюсь за его здоровье, – вполголоса произнес Рэд, искоса наблюдая за мужчиной.

– Он сошел с ума? – тихо спросила Жанна, но режиссер лишь пожал плечами.

– Почему бы и нет, – вместо него ответил Алексей. – Удивительно только то, что он первый. Я ставил на тебя, Рэд. Был уверен, что ты откроешь счет поехавших крышей.

– Надо выбросить ногу, – предложила Жанна, но Рэд был против:

– Боюсь, это не самая лучшая идея. Посмотри на него. Ты когда-нибудь пыталась отнять кость у голодной собаки?

Жанна умолкла.

Тем временем Алексей поднял дохлую крысу и деловито ее обнюхал. Шерсть мертвого грызуна свалялась в жесткий колтун и стала заскорузлой, как щетина.

– Она воняет, – объявил банкир, будто кому-то было до этого дело. Поморщившись, он с вызовом посмотрел на Рэда, словно покупатель, которому продавец впарил просроченный товар.

– От меня тебе что нужно? Не хочешь, не ешь, – сухо отозвался режиссер. – Здесь все вокруг воняет, в этой коробке уже неделю живут четыре человека!

– Теперь уже пять, – автоматически поправила его Жанна.

Балашова, очевидно, успокоили слова Рэда. Он еще несколько секунд безмолвно разглядывал раздавленную крысу, затем неожиданно впился зубами в грязно-серое тельце. Выдрав клок шерсти вместе с кожей, он пальцем поддел сырую плоть, расширяя отверстие. Когда оно стало больше, Алексей принялся обдирать кожу, одновременно выдавливая из зверька внутренности. Крыса скользила в руках, с его толстых пальцев капала вязкая жижа, но он упрямо продолжал работу. Когда шкура с грызуна была полностью содрана, он вдруг замешкался, будто перед прыжком в воду с большой высоты. Затем вздохнул и вгрызся зубами в розоватую плоть.

Жанна смотрела на Алексея ничего не выражающим взглядом. Про себя она подумала, что еще пару дней назад это зрелище наверняка спровоцировало бы у нее рвоту. Сейчас же вид Алексея, торопливо жующего крысу, не вызвал у нее ровным счетом никаких эмоций.

– Это, конечно, не шашлык, – сказал он, обгладывая спину зверька. – Но вполне съедобно. А где еще? Должно было остаться три штуки. – Он вытер губы, измазанные темной жидкостью. – Всего было пять.

– Я выбросила их в ведро, – ответила Жанна. – Ту, что ты сейчас ешь, я просто не заметила. Она была накрыта твоим пиджаком.

– Ты поступила опрометчиво, – сказал Алексей. К своему изумлению, Жанна заметила, как глаза банкира наполнились слезами.

– Ты думаешь о жрачке, – вмешался Рэд, – в то время как вам дали новое задание! Ты не забыл?

– Именно об этом я и думаю, черт бы тебя подрал! – выкрикнул Алексей. – Он привез сюда мою маму. У нее слабое сердце и высокое давление. У тебя как с давлением, Рэд? Ты ведь тоже почти старик, – всхлипнув, добавил он. Отложив в сторону изжеванную крысу, банкир вытер мокрые глаза.

– Я гипотоник. У них, наоборот, низкое давление, – обронил Локко.

Алексей поднялся с пола, пнув скелет крысы, на котором еще оставались ошметки плоти:

– Они отрубят моей матери ногу? Так же, как сделали это с дочерью Фила?

Ему никто не ответил, лишь Жанна, не удержавшись, бросила взгляд на весы. Затем она посмотрела на Рэда:

– Вы и правда считаете, что этот парень, который называет себя Охом, – сын Ирины?

– Я почти не сомневаюсь в этом, – вздохнул Локко. – Все сходится. На съемках погибли трое. Этот тип совершенно не парится по поводу смерти тех двоих парней, но он буквально звереет, когда речь заходит об Ирине и ее ребенке… Сколько у нее было детей?

– Трое, – ответила Жанна. – Я уже говорила. Девочка и два парня.

– Ты что-нибудь знаешь об их судьбе?

Жанна покраснела и качнула головой.

– Вот тот громила в комбинезоне и маске вполне может быть его братом, – предположил Алексей.

– Все возможно. Значит, парень хочет мести, – резюмировал Рэд. – Кстати, обратите внимание. Ни Ох, не этот здоровяк Эх не показывают своих лиц. А это значит… Не хочу делать скоропалительных прогнозов, но вероятно, раз они не хотят показывать своих лиц, то рассчитывают оставить нас в живых.

– Это только твои гребаные версии, – презрительно сказал Алексей. Он покосился в сторону Жанны: – А у тебя есть мать?

Женщина одарила его неприязненным взглядом. Было видно, что она не была настроена поддерживать беседу с банкиром, но тем не менее ответила:

– Моя мать умерла десять лет назад. А отец бросил нас, когда я только пошла в школу. Даже если его сюда привезут, мне не будет его жалко.

Алексей шмыгнул носом:

– А мне жаль мою маму. У меня больше никого нет, понимаете? Я не был женат, детей нет и уже вряд ли будут. Братьев и сестер тоже. Несмотря на то что я управляющий банка, друзей и даже хороших знакомых у меня тоже нет. У меня осталась только мама.

– Ты стал повторяться, – заметил Рэд.

– Да пошел ты, – вяло отозвался Алексей и перевел взор на экран. Огромные устрашающие весы действовали гипнотически. В особенности здоровенные чаши, глядя на которые в сознании Алексея почему-то постоянно вспыхивал образ грязной бадьи в лавке мясника, заляпанной кровью.

– Как вы думаете, этот парень… Ох, он пошутил? – спросил он, и голос его предательски дрогнул. – Ну, я насчет того, чтобы положить что-то на эту чашу… Что-то от нас… Чтобы чаши уравнялись…

Он хотел сказать еще что-то, но его голос прервал смех. Хриплый, шелестящий, словно и вовсе не принадлежал человеку. Этот звук больше напоминал шорох листьев, которые гонит ветер.

Юрий неспешно поднялся с пола, продолжая смеяться. Он сделал шаг в сторону Алексея, держа на вытянутой руке ногу дочери, разлагающийся кусок плоти. Лишь аккуратные ноготки, окрашенные голубым лаком, выглядели безукоризненно, хотя и они начали постепенно отслаиваться от пальцев.

– Это похоже на шутку? – обратился он к банкиру. – А? Как думаешь, Карпыч? Охренительная шутка?

Шаркая ногами, будто изможденный старик, Юрий подошел к нему вплотную. Алексей весь подобрался, исподлобья глядя на мужчину.

– Отойди, Фил, – напряженным голосом потребовал он. – Я не хочу проблем.

– Они начались с тех пор, как ты собрался ехать в свою чертову Счетную палату, – ухмыльнулся Есин.

– Нет, парни, – с грустью произнесла Жанна. – Проблемы начались с тех пор, как Рэд остановил свой выбор на нас. Мы не должны были сниматься в этом фильме.

Режиссер хотел огрызнуться, но промолчал. Его тонкие губы плотно сжались, напоминая едва заметный шрам.

– Этот Ох отличный стратег, – сказал Юрий. – Если бы не моя дочь – хрен чего бы он добился. А теперь и твоя мать здесь. Так что мы будем делать то, что от нас требуется.

Алексей снова взглянул на весы, сосредоточив взор на бронзовом изваянии, занимавшем правую чашу.

– Сколько весит эта фиговина? – спросил он.

– Ох говорил о двухстах килограммах, – вспомнил Рэд. – Может, он ошибается, но если это так, то ненамного.

Теперь Алексей с надеждой смотрел на режиссера:

– Этот Ох… он ведь не пояснил, что именно можно класть на чашу? Верно?

– Верно.

– Значит, теоретически можно допустить, что я могу положить туда… ну, камни. Или деревяшки.

Юрий покрутил пальцем у виска.

– Ты теоретический дурак, Карпыч, – устало сказал он. – Где ты возьмешь здесь камни или дрова? Сейчас спустится ведро с бутылкой, и ты сцедишь с себя еще пол-литра крови. Не забывай, за кино нужно платить.

Словно в подтверждение этих слов, люк на обитом сталью потолке сдвинулся в сторону, вниз стало опускаться ведро.

– Здесь свежая простыня, – объявил Рэд, как только оно коснулось пола. – Вода, памперс… и смесь для ребенка.

Пока Жанна ополаскивала сына и меняла ему памперс, Рэд притащил ведро с нечистотами. В него же полетели грязные обрывки простыни и загаженный памперс. Алексей, помедлив, поднял с пола обгрызенный трупик крысы и также отправил его в ведро. Послышался хлюпающий звук.

Как только «туалет» прицепили к тросу, он мгновенно взмыл к потолку, но пленников ждала еще одна посылка. На этот раз ведро было из черного пластика и прямоугольной формы. Рэд, снедаемый любопытством, что же там находится, уже было потянулся заглянуть внутрь, но его одернул Юрий:

– Отвали, старик. Побереги свой длинный нос, а то лишишься его, как та самая Варвара.

– Ты что, стал теперь командиром? – спросила Жанна, но тот лишь метнул в нее недобрый взгляд.

Режиссер пожал плечами и, ничего не говоря, отошел в сторону.

– Посмотри, что там, – Юрий пихнул в плечо Алексея, и банкир поспешил к ведру. Заглянув внутрь, он как-то сразу сгорбился, будто бы даже став меньше ростом. Затем повернул к Юрию свое посеревшее лицо:

– Там пила. И топор. И это… перевязочные жгуты…

Нагнувшись, он вытащил пластиковую мыльницу, открыл ее. Пальцы, в одно мгновенье ставшие непослушными, с трудом подцепили лезвие бритвы.

Юрий мельком глянул в ведро.

– Там еще и бутылки. Каждая по литру, – навскидку прикинул он.

– Бритва, – тупо произнес Алексей, держа ее перед собой, словно Юрию требовалось какое-то подтверждение, что в его руке именно бритва, а не что-то иное, вроде дохлой крысы.

Внезапно заиграла мягкая классическая музыка, звук то нарастал, то удалялся, будто ребенок баловался с радио, меняя положение регулятора громкости. «Кинотеатр» будто бы даже ожил, заиграв свежими красками.

Рэд невесело улыбнулся:

– Надо же… Не знал, что здешние маньяки предпочитают творить зверства под Бетховена.

На фоне нетленного шедевра немецкого композитора прорезался квакающий голос Оха:

– Что ты говоришь, Рэд? Я не расслышал.

Локко повторил, и Ох усмехнулся:

– А ты думал, здесь тупорылая деревенщина собралась? Да, «Лунная соната» – одна из моих любимых вещей. Но тебя это не касается. Как я уже сказал, с тобой будет отдельный разговор, дня через три-четыре. Пока что меня интересуют актеры твоего фильма. И если они вместо Бетховена захотят слушать, к примеру, Антонио Вивальди, я это быстро организую. Пусть только изъявят желание. Хотя, как по мне, отрезать от себя куски тела лучше под «Коррозию металла», песни которой ты использовал в своем дерьмовом фильме под названием «Седая ночь».

Юрий сунул в карман джинсов стопу. Она влезла лишь наполовину, кожа на гниющей плоти задралась, собравшись в гармошку.

– Сколько до начала фильма? – спросил он, неизвестно к кому обращаясь.

– Два… двадцать три минуты, – икающим голосом ответил Алексей. – Фил, значит, все по-настоящему?!

– Вспомни лицо своей мамы, Карпыч, – спокойно ответил Юрий. – И тебе сразу станет легче.

Он вытащил топор из ведра, медленно поднял его вверх, с неподдельным восхищением глядя на остро заточенное лезвие.

– Представляешь, какая универсальная и мощная штука, Карпыч? – промолвил он. – Один удар, и твоя голова катится по полу, как шар в боулинг-клубе. Два-три удара, и ноги тоже отдельно. За несколько минут тебя можно разобрать, словно конструктор.

Алексей попятился, его трясло, как наркомана перед долгожданной дозой. Рот банкира судорожно открывался, ловя зловонный воздух, которым был пропитан каждый кубический миллиметр стальной тюрьмы.

Слушая вполуха Юрия, Жанна кормила смесью ребенка. И хотя у нее действительно появилось молоко, его количества было явно недостаточно для Димы, и детское питание, которое изредка спускалось сюда, было отличным подспорьем для поддержания жизни ребенка.

Женщина нежно провела пальцами по розовой щечке малыша, он хныкнул и торопливо продолжил сосать соску.

Она прислушивалась к неторопливо льющейся музыке и, улыбаясь, глядела на сына. На данный момент, сию минуту, она ощущала неподдельное блаженство. Прекрасные, чарующие звуки сонаты действовали успокаивающе. Сытый спокойный ребенок и божественная музыка – что еще нужно?! Жанна старалась не думать о том, что до начала очередного сеанса оставалось порядка двадцати минут. Как и о том, какую плату придется отдать за этот мерзкий фильм, который она ненавидела всем своим сердцем.

– Напомню, что, если Фил с Карпычем заартачатся, за них будут расплачиваться их близкие, – вновь прозвучал голос Оха. – А вот с твоим мужем, Оля, у меня сложности.

«Вот настырный козел, – подумала Жанна, услышав киношное обращение к ней. – Он буквально силой втискивает нас в роли».

– После твоего внезапного исчезновения у него случился гипертонический криз, – сказал Ох. – Твоего супруга увезли на «Скорой», в настоящее время он на ИВЛ в реанимации. Говорят даже, что он впал в кому.

Жанна продолжала гладить Диму.

«Что он сказал? У мужа гипертонический криз?» Странно, но внутри у нее ничего не екнуло. Ей казалось, что у нее даже пульс не изменился, сердцебиение осталось прежним после такого, казалось бы, шокирующего известия.

«Если это, разумеется, было правдой», – хихикая, сказал внутренний голос.

«Здесь все меняется, – размышляла Жанна, с щемящим чувством глядя на сонного малыша. Он уже допил свою смесь и теперь беспокойно вертелся, пытаясь устроиться поудобней на ее руках. – В этом чертовом „кинотеатре“ все меняется. Мироощущения, чувства – все… Черное становится белым, а белое черным, и так везде».

– Я располагаю ресурсами вытащить его оттуда, – не умолкал Ох. – Но, учитывая его нестабильное состояние, у меня есть опасения, что привезу сюда труп. Подобный исход обнулит мои усилия и никак не повлияет на твои решения. В общем, это будет пустой тратой денег и времени. Получается, мне нечем надавить на тебя, в отличие от твоих коллег. Но платить за кино, Оленька, все равно придется. И вряд ли у тебя получится выезжать за счет Карпыча и Фила. И тем более Рэда – его черед еще не пришел. Но я уверен, что вы втроем договоритесь. Все-таки вы умные и образованные люди.

Когда Ох закончил говорить, Жанна покачала головой:

– Это несправедливо. У этих двоих есть выбор. У меня – нет.

– Правильно ли я понял, что ты готова принести в жертву своего мужа? – уточнил Ох, и в его голосе сквозило неприкрытое изумление.

Жанна ничего не ответила.

– Странно это слышать, – медленно произнес Ох. – Ведь именно из-за него ты рванула сюда, когда тебе сообщили, что ему плохо. Не проверив информацию, на последних неделях беременности… Ты его любишь, Оля?

– Меня зовут не Оля.

Ох покатился со смеху.

– Я знаю, – давясь от смеха, проговорил он. – Как в том анекдоте, да? Сидят в сауне муж с женой, к ним врывается маньяк, здоровенный громила, вроде моего братца Эха. Смотрит на них и говорит, что сейчас их изнасилует и сожрет. Потом спрашивает у женщины:

«Как тебя зовут?»

Она, трясясь от ужаса:

«Оля».

Маньяк говорит:

«Мою маму звали Олей, я тебя не трону».

Смотрит на мужика:

«А тебя как зовут?»

Мужик:

«По паспорту я Вася… но все меня называют Олей».

После этих слов на лице Алексея промелькнула слабая улыбка, которая тут же растаяла.

– До начала фильма осталось восемнадцать минут, – известил Ох. – Ровно в десять утра я поднимаю пластиковое ведро с вашей платой. Фил? У тебя в кармане нога дочери. Ты можешь также сунуть ее в ведро, и Эх положит ее на вашу общую чашу. Считай, что Кристина выручает тебя. И пусть стопа весит всего килограмм-полтора, тем не менее…

– Это неплохая идея, Фил, – прошептал Алексей.

– Пошел на хер, – процедил в ответ Юрий.

Он направил в его сторону топор, и банкир испуганно отшатнулся.