Закрытый показ Варго Александр

– Сколько человек ты убил?

– Семнадцать.

Цифра сорвалась с языка банкира без малейшей заминки, и Юрий покачал головой:

– Ну и ну… вот он какой, управляющий банком… – хрипло засмеялся он. – Алексей Балашов – серийный убийца, ведущий строгий учет своих клиентов.

– Замолчи! Говори тише!

Юрий склонился над ним:

– Зачем? Кого ты сейчас боишься? Ты же раскрываешь душу. Какая разница, слышит это кто-то из нас? Главное, чтобы это услышали там, наверху. И я не про психа, который устроил нам эти игрища с весами и расчлененкой. Я про бога, Карпыч. Раскаяние должно быть от сердца.

Алексей угрюмо замолчал.

Жанна бережно поправила простыню, в которую был укутан ребенок. Несмотря ни на что, Ох регулярно снабжал мать молочной смесью, подгузником и свежей простыней. Не фонтан, разумеется, но уж лучше так, чем вообще ничего. Учитывая, что молоко у нее снова пропало. Так же неожиданно, как и появилось.

Дима зевнул, показывая беззубые розовые десны, и на изможденном лице матери вспыхнула счастливая улыбка.

– Сегодня был тяжелый день, ты сделал много важных дел, – зашептала она, тихонько укачивая сына. – Устал любимый мой сынок… Ложись скорее на бочок…

Жанна на некоторое время устало закрыла глаза. Воображение рисовало ей красочную и долгожданную картину – наверху возникает шум и грохот, железный потолок вскрывают, словно консервным ножом, и внутрь на канатах резво спускается группа военных-спасателей. Крепкие мужчины в камуфляже задерживают этого ненавистного Оха вместе с его братцем-громилой… Интересно, как выглядит Ох? Наверняка это какой-нибудь сутулый лысеющий мужичок с потными ладошками, ненавидящий весь мир! Жанна плачет от счастья, кто-то успокаивает ее, дает свежей воды… Диму кутают в теплое чистое одеяло, и, когда они поднимаются наружу, он наконец-то вдыхает свежий воздух… Их выводят в безопасное место, на солнечный свет, который она не видела уже больше недели, а Дима – и вовсе, с самого первого дня рождения… Они на свободе!..

Малыш дернул во сне ножкой, и Жанна с неохотой разлепила веки.

– Знай, сыночек мой родной… – вновь запела она. – Что мама рядышком с тобой… В твоем сердечке буду я… Чтоб оберечь тебя от зла…

«Нет. Все эти чудесные спасения бывают только в кино и книгах… – с тоской подумала пленница. – Никто не знает, где мы».

Она решила поудобней перехватить спящего ребенка и случайно задела поврежденную руку. Притихшая к тому времени боль всколыхнулась, будто на кожу брызнули раскаленным маслом, и Жанна скрипнула зубами. Осторожно высвободив локоть, она взглянула на повязку, на которой распускалась кровавая роза.

«Всего пять сеансов, дорогуша, – прозвучал в мозгу знакомый ехидный голос. – Если каждый сеанс сцеживать с себя по литру, получится пять литров. Почти столько же, сколько в человеке. Арифметика простая».

Жанну бросило в пот. Если за оставшиеся четверо суток к ним никто не придет на помощь, они умрут.

Она с любовью посмотрела на сына.

«Может, действительно все дело в ребенке? И ради него все сейчас происходящее затевалось? Но тогда эти психи наверху уже давно сказали бы об этом!»

Она чуть подвинулась, зацепив ногой пустую бутылку из-под молочной смеси. Это напомнило ей о том, что Диму вскоре нужно будет кормить. Жанна озабоченно взглянула наверх, но люк оставался закрытым. Ее взор случайно перехватил Юрий, который, потеряв интерес к банкиру, возобновил свое бесцельное хождение по «кинотеатру».

– Попробуй дать ему свою кровь, – сказал он, когда их глаза встретились. Жанна моргнула, мысленно спрашивая себя, не ослышалась ли она.

– Ничего особенного в этом нет. В глухих поселках на Чукотке дети пьют оленью кровь и чувствуют себя отлично, – пояснил Юрий. – А когда в пустыне заканчивается вода, пьют кровь вьючного животного. Когда хочется пить, тут не до капризов и приличий.

– Я сама разберусь, – отозвалась Жанна.

Юрий пожал плечами.

Она не заметила, как к ней подсел Рэд.

– Я могу подержать ребенка, если у тебя болит рука, – предложил он.

– Нет, не нужно. – Помолчав, Жанна добавила: – Спасибо.

– Ему нужен чистый воздух.

– Ему много чего нужно. Я должна быть благодарна вам.

– За что? – искренне удивился Рэд.

– Да просто за сочувственный взгляд, – ответила Жанна. – Здесь даже его достаточно для поддержки… И я боюсь предположить, что этот псих за стеклом приготовил для вас.

– Думаю, скоро это выяснится.

– Знаете, ведь все было напрасно, – вдруг сказала женщина. – Я ведь… по сути, вас всех сдала. Первой рассказала правду. Наивно рассчитывала, что мне будет поблажка, тем более я с ребенком…

– Что поделать. Не корите себя, Жанна. Мы действительно совершили гнусную вещь. И рано или поздно кто-то из нас обязательно рассказал бы правду нашим мучителям. Вот если можно было бы вернуться на машине времени в прошлое… все было бы иначе.

– Рэд?

Режиссер устало посмотрел на Жанну. Неделю назад это была ухоженная и привлекательная женщина, которую не портили даже последние недели беременности. Сейчас перед ним сидела исхудавшая бледная развалина с перебинтованной рукой. Глаза Жанны глубоко ввалились, но в них еще тлел огонек жизни, и Рэд понял, что она еще способна сопротивляться.

– Хочешь что-то спросить?

– Тогда вы сказали… в общем, что вы убили своего отца.

Локко вздохнул:

– Тебе интересны подробности?

Жанна ничего не ответила, но выражение ее лица было красноречивей всех слов.

Привалившись спиной к стене, он вытянул ноги.

– Это случилось в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, мы тогда жили в Хабаровске, – начал он свой рассказ. – Дело было под Новый год. Мне тогда исполнилось семь лет. Мама была беременной, я ждал сестренку. Когда пробило двенадцать часов и я получил свои подарки, мама попыталась уложить меня спать, но я не хотел, и мне разрешили еще немного поиграть. Я помню это, как будто все произошло вчера… Родители смотрели телевизор, потом к нам пришли гости, кто-то танцевал… Потом мы остались втроем. Уже начало светать, когда раздался звонок в дверь. Я уже был сонный, сидел на диване и ел конфеты. В комнату вошел мужчина в милицейской форме. Мама пыталась его удержать, но он ее отталкивал. Милиционер посмотрел на меня и подмигнул. Мне стало страшно.

Рэд на мгновение умолк, наморщив лоб, перебирая в памяти события далеких дней. Казалось, он пытался с точностью до минуты восстановить хронологию происшедшего.

– Кажется, папа был на балконе, он всегда курил там… Он услышал ругань и вернулся в гостиную. Милиционер как-то зло рассмеялся и что-то сказал отцу. Папа ударил его, и мать закричала. Они упали на стол, перевернули посуду. Завязалась борьба. Отец был сильнее, и мужчина в милицейской форме, отлетев в угол, достал пистолет. Мама умоляла его остановиться, но тот выстрелил. Отец упал.

Жанна внимательно слушала режиссера.

– Мать начала рыдать. Кинулась к отцу. Потом бросилась на милиционера. Стала бить его, тот ударил ее в живот. Мама упала.

Фразы режиссера стали резкими и отрывистыми, словно удары плетью.

– Все это время я сидел на диване и смотрел на то, что происходило. Я видел, как мама кривилась от боли. Она стонала и держалась за живот. Я помню, что ее бедра окрасились кровью. Она умоляла этого жуткого милиционера, чтобы он не убивал ребенка. А он встал, отряхнулся, подошел ко мне и спросил:

«Ты знаешь, кто я такой?»

Я замотал головой. Мне было так жутко, что я надул в шорты. Даже сейчас я помню, как подо мной расплылось теплое пятно.

Милиционер обернулся к маме. Она хныкала, задирая подол платья. У нее случился выкидыш.

«Ты сказала Вите? – спросил он. – Ты обещала ему сказать!»

Но мама словно не слышала его, она елозила в луже крови и причитала. Кажется, она просила вызвать «Скорую»…

Потом этот мужчина снова посмотрел на меня, и я увидел, что в его глазах застыли слезы. Он спросил:

«Неужели мама никогда не говорила обо мне?»

Я снова покачал головой.

Мама начала кричать, чтобы он убирался из нашего дома.

«Я уйду вместе с сыном», – сказал милиционер.

Несмотря на страх, я сильно удивился – о чем он? Какой сын? Здесь только я и мама…

Он опять пристально посмотрел на меня:

«Ты пойдешь со мной?»

И тут меня прорвало. Плача, я выкрикнул:

«Нет! Нет, я не пойду с тобой! Ты убил папу и ударил маму, я ненавижу тебя!»

Милиционер отшатнулся от меня, потом сел на пол, прямо в лужу крови, которая растекалась от мамы. Поднял пистолет, он был черный и блестящий.

«Я не хотел, чтобы все так вышло».

Я испугался еще больше. Подумал – что, если он сейчас и маму убьет? А потом меня?

Но он просто смотрел на меня, а из его глаз текли слезы. Потом он вытянул руку с пистолетом.

«Витя, сейчас все решится. Пойдем со мной, или сейчас случится ужасное. Он, – милиционер указал на тело моего отца, – не твой папа. Я твой настоящий папа».

В тот момент я ничего ровным счетом не соображал. Мне казалось, он несет околесицу. Какой папа, чей папа…

«Ты хочешь, чтобы мы были вместе?» – задал он вопрос.

Я ответил не задумываясь. И мои собственные слова до сих пор звенят у меня в голове, когда я вспоминаю об этом.

«Я хочу, чтобы тебя не было!» – выкрикнул я.

Вот и все. Крик вырвался из моего рта, как птица из клетки.

Милиционер улыбнулся сквозь слезы.

«Я люблю тебя, сынок», – сказал он и выстрелил себе в висок.

Рэд на секунду запнулся.

– Я помню произошедшее как в замедленной съемке. Раздался сухой хлопок. Его висок с другой стороны выпучился, как опухоль, потом эта шишка взорвалась. Голова милиционера дернулась, и он рухнул на пол, заливая все вокруг кровью. Мама завизжала и потеряла сознание. А я сидел на мокром от мочи диване и хныкал. А в моей руке была растаявшая шоколадная конфета…

Локко с грустью посмотрел на Жанну.

– Вот так я убил своего отца.

Юрий, который все это время тоже прислушивался к их разговору, презрительно хмыкнул:

– Это совсем не то, Рэд. С таким же успехом мы можем заявить, что убиваем любовь, и от этого, например, в Африке дохнут негры. – Нетвердой походкой он направился к стеклу. – Эй, живодеры! Я хочу видеть свою дочь. – Он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, словно пьяный водитель, пытавшийся казаться трезвым перед остановившим его инспектором. – У вас не получится продолжать эту беспредельную дичь, пока вы меня не убедите, что с моей дочерью все в порядке.

На экране возникла красная линия и начала свое привычное зигзагообразное движение.

– Привет, Фил, – весело заговорил Ох. – Чего это ты раскипятился?

– Покажи мне Кристину.

– Она спит.

Юрий тяжело задышал, глаза его потемнели.

– Я тебе не верю.

Ох прыснул от смеха.

– Ты правда думаешь, что меня волнует, веришь ты во что-то или нет? – спросил он. – Разве ты не понял свою задачу, тупица? Все, что от вас требуется, – платить за кино. И заполнять чашу.

– Ты получил то, что хотел.

– Здесь ты прав. А теперь подумайте, чем вы будете расплачиваться завтра. Позволю заметить, от вас троих пришло не так уж много. Твоя рука, Фил, весит кило плюс сто граммов. Всего-навсего. А памятник на другой чаше – почти два центнера. Как вы планируете уравновесить весы за оставшиеся четыре сеанса? Впрочем, это ваше дело. Чего таращишься? Я понимаю, вас слегка утомил этот фильм. Кстати, глазное яблоко весит примерно семь граммов. Лично для тебя, Фил, я могу сделать скидку и засчитать его за десять граммов. Если ты, конечно, решишься. В этом есть свои плюсы – ты больше не сможешь видеть ваше отвратительное кино. Представляешь, два глаза – уже целых двадцать граммов. Как ты думаешь, сколько нужно глазных яблок, чтобы уравновесить чаши весов? Ну, да бог с ними, с глазами. А вот если ты отрежешь ногу, то она будет весить примерно…

– Прекратите. Хватит! – взмолилась Жанна.

– Впрочем, решать вам, – великодушно сказал Ох. – В конце концов, вам решать, с чем расстаться – с глазом или ногой. Сейчас я советую вам отдохнуть и набраться сил. До очередного сеанса осталось несколько часов.

И едва Юрий успел открыть рот, чтобы что-то возразить, как черный фон на экране сменился изображением медных весов.

Утром, в двадцать минут девятого, было спущено очередное ведро с водой, молочной смесью и принадлежностями для ребенка. Чутко спавший Рэд тут же открыл глаза и поспешил отсоединить посылку от троса. Он посмотрел в сторону Жанны. Женщина и ребенок спали.

– Что, старик? Решил полакомиться теплым молочком, пока никто не видит? – насмешливо и горячим шепотом спросил за спиной Есин, и Рэда передернуло.

Режиссер обернулся. Юрий стоял, с трудом сохраняя равновесие. На отекшем, заросшем щетиной лице застыла желчная гримаса, глаза, казалось, тлели, как затухающие угли, рука-обрубок плетью болталась вдоль тела. И хотя кровь больше не сочилась, выглядела конечность жутко – распухшая и лиловая, словно огромный синяк, а ниже наложенного жгута кожа и вовсе начала багроветь. Из глотки мужчины, как из кипящей кастрюли, вырывались клокочущие звуки.

«У него сильный жар, – понял Рэд. – И наверняка температура под сорок».

Он знал, что Юрий провел бессонную ночь. Бродил, спотыкаясь, взад-вперед по «кинотеатру», стонал и кряхтел, скрипя зубами. Садился в угол, что-то бессвязно бормотал под нос, потом поднимался, и все начиналось заново. Мысленно режиссер поражался его выносливости, со страхом задавая себе вопрос: а как бы он себя вел, оставшись без руки? Без наркоза и элементарных больничных условий?!

– Ну, Рэд? – настаивал Юрий. – Признайся, захотелось ведь молочка!

– Я не ворую у детей, – ответил Рэд.

Юрий рассмеялся дребезжащим смехом:

– Ты воруешь человеческие души!

Тем временем вниз спускался пластиковый контейнер – тара для очередного «взноса» за фильм.

Юрий притих, тупо глядя на пустые пластиковые бутылки. Литровые, всего две штуки, и кроме них, в ведре ничего не было.

– Скоро фильм, – нараспев проговорил он, вытаскивая емкости наружу. – Фильм-фильм-фильм…

Локко отнес подгузник и смесь Жанне, которая к тому времени тоже проснулась. Казалось, за ночь она сбросила еще три-четыре килограмма и выглядела как привидение.

Она безучастно наблюдала, как Рэд аккуратно положил перед ней бутылочку со смесью и чистую простыню с подгузником. На этот раз у Жанны не было даже сил поблагодарить режиссера, и она лишь кивнула. Женщина взяла детское питание, чувствуя теплоту бутылочки, и некоторое время раздумывала, стоит ли будить ребенка для кормежки или дать ему поспать еще несколько минут.

Пленница увидела, как к ней расшатанной походкой приближается Юрий, и лицо ее вытянулось. Обнаженный до пояса, грязный и отвратительно воняющий, сплошь покрытый засохшей кровью и с горящими глазами, он выглядел так, словно сошел с экрана прямо во время показа «Седой ночи». Под мышкой Есина была зажата пластиковая бутылка.

– Время утренних анализов, мадам.

Жанна не шелохнулась.

– Я не смогу, – после паузы ответила она. – Я… могу уснуть и больше не проснуться.

– Так часто бывает, – подтвердил Юрий. – Если ты боишься, я тебе помогу, детка.

– Ты мне не нужен.

– Может быть, – хохотнул тот. – Но мы нужны тому веселому парню с погонялом Ох. Точнее, наши запчасти. У них моя дочь. У тебя минута, чтобы принять решение. Начнешь сомневаться, я все сделаю за тебя, нравится тебе или нет. Определяйся, а то Карпыч проснется. Они снова прислали всего две бутылки. Точнее, колбы. Колбы для анализов, хе-хе…

Жанна открыла рот, но тут же плотно сжала губы. Ее горячечный взгляд, словно сканер, ощупывал воспаленную культю Юрия. Края рассеченной кожи подсохли и разлохматились, как старый пергамент, и ее затошнило.

Нет. Уж лучше снова нацедить кровь, чем отрубить себе что-то. По крайней мере, она умрет тихо и незаметно, а не будет мучиться и грызть губы от полыхающей боли.

В глаза, как назло, бросилась отрезанная стопа, которую Юрий с тех пор не вынимал из кармана. Липкая кожа, собранная в гармошку, приобрела гнилостно-серый оттенок. От ноги исходил тяжелый смрад, словно где-то рядом разлагалась кошка.

– Выкинь ногу. Пожалуйста.

Юрий опустил голову, разглядывая зловонный кусок плоти.

– Тебе мешает?

– Это трупный яд. Моему ребенку и так дышать нечем.

– Не хочу тебя расстраивать, детка. Но твоему ребенку осталось жить от силы дня три. Как и нам. Пока идут сеансы и от нас требуют наполнения чаши… и мы можем туда что-то положить. Так что не забивай себе голову ерундой.

– Тогда просто убирайся отсюда. Меня выворачивает, когда ты рядом.

– Я уйду. Но если через пять минут ты не определишься, я отрублю тебе ногу. Или руку, выбирай.

От спокойного и даже умиротворенного голоса, которым были произнесены эти страшные слова, Жанну сковал ужас. Вместе с ним пришло и отрезвление.

Нужно что-то делать. Лучше потерять еще литр крови, чем конечность.

Пытаясь подавить панику, Жанна принялась разбинтовывать повязку. Ее тонкие, некогда прекрасные и ухоженные пальцы с облупившимся лаком дрожали, из-за чего узелок никак не хотел развязываться.

Неожиданно заиграла музыка, и она вздрогнула.

«Словно колокольный звон, – подумала она обреченно. – Предвестник смерти».

Зато Юрий явно оживился.

– О, снова классика! – воскликнул он. – Потанцуем, детка?

Сделав несколько неуклюжих движений, Есин обратился к Рэду:

– Что это, старик? Ты вроде у нас дока в классической музыке?

Режиссер заворочался на полу, меняя положение.

– Точно не уверен, – промолвил он. – Но очень похоже на «Голубой Дунай» Штрауса.

– Эрудит, – похвалил Юрий. – Хоть сейчас в программу «Что, где, когда»…

Он вплотную приблизился к Локко и несколько секунд разглядывал его с отупелым изумлением, будто увидел режиссера первый раз в жизни. Глаза Юрия то затуманивались сонной пеленой, то в них вспыхивали искры сознания, будто кто-то невидимый крутил и щелкал внутри мужчины какие-то настройки.

– Мне нужна твоя помощь, старик, – вымолвил Юрий. Засунув топор за пояс, он протянул Рэду бутылку. – Я сейчас слегка устал, и у меня руки трясутся.

Локко молча отвинтил крышку.

– Держи крепче, – наставлял Юрий, ослабляя жгут. Эластичные ленты, врезавшиеся в распухшую плоть, неохотно отлипали от кожи. Лицо Юрия перекосилось от боли, но он заставил себя выдавить улыбку:

– Не пролей. Пропустишь хоть каплю моей крови, Рэд, и я раскрою тебе череп. Не обессудь.

– Может, ты заткнешься уже и начнешь сцеживать кровь? – не выдержал Локко.

Хмыкнув, Юрий еще немного ослабил жгут, затем неожиданно с хриплым воплем ударил кулаком по запекшемуся фаршу на срезе своего обрубка. Кровь брызнула из закупоренных артерий, несколько капель попали в лицо Рэда, и тот инстинктивно зажмурился. В следующую секунду глаза режиссера широко раскрылись, и он торопливо подставил бутылку.

Жанна размотала повязку и печально смотрела на свою руку. Она была неестественно белой, как брюхо дохлой рыбины. Вокруг раны расплылся бесформенный синяк желтушного цвета.

Бедная, бедная рука…

«Сковырнуть старую рану? Или пробить дырку в другой руке?» – меланхолично размышляла она.

Подумав, она пришла к выводу, что трогать здоровую конечность не будет.

– Ах, дверь не запирала я, – тихонько пропела она. – Не зажигала свеч… Не знаешь, как, усталая, я не решилась лечь…

Жанна открыла бутылку с водой. Сделала долгий глоток, затем сполоснула приготовленную к «операции» руку. Поискала взглядом половинку бритвы – вон она, завернутая в клочок простыни. Тщательно промыла лезвие, про себя понимая, что все эти меры предосторожности – полная ерунда. Ерунда и глупость. Однако эта рутинная суета по приготовлению к очередному кровопусканию хоть немного отвлекала ее истощенный мозг, перегруженный мыслями одна чудовищней другой от реальности.

– Смотреть, как гаснуть полосы… В закатном мраке хвой. Пьянея звуком голоса, похожего на твой…

Ей всегда нравилась Ахматова. Еще в школьные годы Жанна прониклась ее поэзией и многие вещи знала наизусть. Цитирование вслух стихотворений прославленной поэтессы действовало успокаивающе, как капельница с физраствором…

– Что будет дальше?

Юрий непонимающе взглянул на Рэда:

– О чем ты?

– Завтра все повторится. А у тебя начался некроз тканей. Нельзя постоянно держать наложенный на конечность жгут.

– Без сопливых знаю, – обронил Юрий.

– Еще один литр крови, и ты умрешь. Восполнить ресурсы организма в этом бункере нельзя. Тебе нужна срочная помощь.

– Рано хоронишь меня, старик, – усмехнулся Юрий. Его кровь, черная, словно нефть, непрерывно перетекала в бутылку, которую обеими руками держал Локко. Ноздри мужчин щекотал острый запах меди, густой и пьянящий.

– Я специально доживу до того момента, когда Ох займется тобой, – добавил Юрий.

– Тебе так хочется, чтобы мне сделали больно?

– Это суть человека. Втайне он всегда радуется неудачам других.

– Если ты действительно так думаешь, мне жаль тебя, – со вздохом сказал режиссер.

– Пожалей лучше себя, старый мухомор. И если ты не забыл, все мы здесь из-за тебя!

Юрий покачнулся, вытер влажный лоб здоровой рукой. Его культя дернулась, и Рэд едва успел за этим движением, судорожно ловя в горлышко бутылки багровый кисель.

– Скоро все закончится, Рэд, – шепотом произнес Юрий, его язык начал заплетаться. – И мне очень интересно посмотреть концовку этого спектакля…

– Фил, ты же не дурак, – сказал Рэд, глядя ему прямо в глаза. – Ты же понимаешь, что, если после пятого сеанса ваша чаша не поднимется на уровень статуи, этот псих разрубит на куски твою дочь.

– Не смей даже упоминать мою дочь! – зашипел Юрий. – Кристина будет жива!

Рэд опустил взор, сосредоточившись на бутылке. Она была уже наполовину заполнена.

– Вдруг сейчас Карпыч проснется… его будет грызть чувство вины… и он захочет целиком залезть в ведро? – сказал Юрий. – Даже с учетом диеты в этом «кинотеатре»… килограммов сто он весит. – Видя, что Рэд не настроен для продолжения разговора, он произнес: – Знаешь, старик… Если бы я был уверен, что после моей смерти Кристи отпустят… я бы без раздумий убил себя. Но у меня, мать твою, нет такой уверенности.

Он умолк. Кровь лениво перетекала в бутылку, а из динамиков звучал один из выдающихся вальсов австрийского музыкального гения. До начала фильма оставалось одиннадцать минут.

Дима заплакал, когда у Жанны набралось крови всего четверть бутылки. Она вздрогнула – крик был внезапным и пронзительным, безо всяких предисловий, будто все это время он не спал, а задыхался с кляпом во рту, который только что вытащили.

От неловкого движения руки бутылка перевернулась, упав на пол, и драгоценная алая жидкость стала вытекать наружу. Всхлипнув, Жанна попыталась схватить бутылку, но липкие от крови пальцы скользили по гладкому пластику, и только с третьей попытки она сумела поставить ее вертикально. На стальном полу темнела густая лужица крови, которая успела вытечь.

– Пожалуйста, тише, милый, – дрогнувшим голосом попросила Жанна, но ребенок не умолкал. Из глаз матери заструились слезы.

– …и знать, что все потеряно, – зашептала она. – Что жизнь – проклятый ад! О, я была уверена, что ты придешь назад…

Дима вертелся и извивался, путаясь в простыне, и Жанна прилагала все усилия, чтобы не смотреть на его пунцовое от крика и напряжения личико.

– Я сейчас, малыш, – шептала она бескровными губами. – Еще чуть-чуть…

Боковым зрением она увидела, как к Диме шагнул Рэд, и ее обуял животный страх.

«Сейчас они заберут моего сына и сунут его в ведро…»

– Нет! – взвыла она, и режиссер замер в недоумении.

– Не надо… я сейчас… я сама, – сбивчиво проговорила она. В голове что-то тяжело и гулко стучало, предметы перед глазами размывались, теряя контуры, и Жанна испугалась.

Что, если она ослепнет? Она снова уронит бутылку или просто не поймет, что та заполнилась, и истечет кровью?!

Юрий затягивал жгут, с угрюмым лицом слушая детский плач. Он подумал, что когда-то так кричала маленькая Кристина. Особенно она надрывалась, когда у нее начали прорезаться первые зубки. А теперь она где-то в одной из соседних камер, без одной ноги… ждет и надеется, что он, отец, придет к ней на помощь…

Несчастная культя, из которой он выдавил литр крови, выглядела жалко и беспомощно. Она, кажется, даже как-то усохла и съежилась в размерах, и Юрий почему-то подумал о мясном паштете в оболочке, который уменьшается после каждого завтрака. От среза до самого плеча руку простреливало обжигающей болью, словно конечность запихнули в груду тлеющих углей. Юрий сделал шаг, и его повело в сторону. Он уперся плечом в стену, затем отлип и двинулся к ведру. Пол под ногами ходил ходуном, стены вспучивались и мерцали – «кинотеатр» словно ожил и теперь дразнил его. Потеряв равновесие, Юрий упал. Обрубком руки он задел сиденье стула, и с губ его сорвался отчаянный вопль. Боль была настолько зверской, что перед его глазами поочередно вспыхнули ослепительные круги, мозг пронзил оглушительный звон.

От шума проснулся Алексей. С очумелым видом банкир оглядывался по сторонам, будто этим утром рассчитывал открыть глаза в своей теплой квартире, но вдруг, как оказалось, снова проснулся здесь, в зловонном подвале, среди полуголых безумцев.

Юрий с силой хлестнул себя здоровой рукой по щеке, пытаясь прийти в себя. Затем еще раз. Фыркнул, встряхнулся, как мокрый пес. Нечеловеческим усилием воли он выкарабкивался из трясины небытия в реальность. Наконец взгляд пленника прояснился и сфокусировался на Алексее, который продолжал сонно озираться по сторонам.

– Мне снилось, что мы снова в фильме Рэда, – сообщил банкир, когда Юрий плюхнулся на пол рядом с ним. – И мы снова и снова убиваем эту девку… а она каждый раз поднимается и что-то бормочет своим беззубым ртом…

– Серые тени, Карпыч, – каркающим голосом проговорил Юрий. – Помни о серых тенях… Они повсюду.

– Серые тени?

Юрий кивнул.

– Разве ты забыл, что они рядом?

Алексей покосился на изуродованную руку Юрия. Посиневший гноящийся огрызок, из которого непрерывно капала кровь, вселял в него животный ужас.

– Расскажи нам про бомжей, дружище, – попросил Есин.

Банкиру показалось, что его с силой ударили по затылку.

– То есть?

Юрий подмигнул ему с таинственным видом, будто их связывал общий секрет.

– Мне очень понравилась твоя история… про утилизацию биомусора. И как ты… восстанавливал свое душевное равновесие после каждой акции.

Алексей был одновременно растерян и напуган. Чего это Юрию вздумалось возвращаться к этой теме?!