Закрытый показ Варго Александр

– Зачем тебе это?

– Как-то мне на глаза попалась одна статья, – вспомнил Юрий. – Про группу молодежи, которая убивала бомжей на свалках. Среди них даже одна девчонка была… Смелые ребята. Они себя врачами называли. Мол, санитары города… очищают столицу от грязи. Но в конце концов ребята нарвались на хороший отпор… Всю банду перебили, а девка оказалась в психушке…

– Я тоже об этом слышал.

Юрий тяжело дышал, его грудь вздымалась и опадала, будто кто-то внутри мужчины раздувал кузнечные меха.

– Ты фоткал их? Мертвых бродяг. Ну, Карпыч, признавайся.

Алексей покраснел. У него был такой вид, словно кто-то застал его за постыдным делом.

– Ты что-то знаешь об этом? – промямлил он, и побелевшие губы Юрия изогнулись в оскале:

– Я просто хорошо знаю таких, как ты.

Балашов глубоко вздохнул. Он был похож на большую сломанную куклу, которую небрежно повесили на гвоздь.

– Да. У меня два диска с фотографиями. Еще я ролики записывал, как они… в общем… ну ты понял.

Юрий закудахтал от смеха и хлопнул по плечу банкира своей здоровой рукой:

– Конечно, понял. Все-таки тогда на съемках в тебя… вселилась серая тень. Я знал это. Еще тогда.

– Серая тень, – послушно повторил Алексей.

– Да, серая тень… Мы с тобой отравлены, Карпыч, – убежденно сказал Юрий. – Фильм Рэда ядовит. Он… будто облако от взрыва химического боеприпаса. Только «Седая ночь» действует очень и очень медленно. Мы все отравлены его фильмом. Мы заболели, и болезнь эта неизлечима.

Жанна наконец закончила цедить кровь и, наскоро закрепив жгут, схватила орущего ребенка и осыпала его поцелуями.

– Музыка, – внезапно сказал Алексей и сделал вялый жест в воздухе.

– Ага, – подтвердил Юрий. – Классика, черт возьми. «Синий Дунай», верно, Рэд?

Режиссер ничего не ответил. Некоторое время он с болью смотрел на Жанну, которая пыталась успокоить сына, затем подхватил ее бутылку с кровью – выкуп за билет – и понес ее к ведру.

Заметив это, Алексей выпучил глаза. Потом он медленно повернулся в сторону экрана.

– Девять пятьдесят четыре, – выдавил он. – До начала сеанса… шесть минут.

Юрий проследил за его ошеломленным взглядом.

– Уже не шесть, а пять, – поправил он. – Мы с деткой за кино заплатили. А вот ты – нет. Халявщик.

Алексей торопливо поднялся, его губы мелко тряслись.

– Что тебе отрубить, Карпыч? – деловито спросил Юрий. – Решай быстрее, а то я могу выключиться. Перед глазами все плывет.

– Ты меня специально отвлекал этой трепотней про бомжей! – взвыл Балашов. – Чтобы я забыл о сеансе!

– Брось, дружище. Мне и в самом деле было интересно услышать подробности… твоего тайного увлечения.

Наградив Юрия ненавистным взглядом, банкир засеменил к пластиковому ведру.

– Где… еще одна бутылка?!

– Их было всего две, – ответил Рэд. – И обе они полные.

Алексей гневно уставился на Юрия:

– Ты… ты должен был разбудить меня!

Юрий издал каркающий звук, который, очевидно, означал смех.

– В самом деле, толстяк? Может, покажешь расписку, где я клялся тебе в вечной любви?

Алексей выругался, стиснув в бессилии кулаки. Время стремительно уходило, а он все не мог принять решение. Пожалуй, самое важное в своей жизни.

– Знаешь, что я должен был сделать? Убить тебя… – неожиданно сказал Юрий. На этот раз он не ухмылялся, лицо было мрачным и решительным. – В тот день, когда ты познакомил меня с этим дьяволом Рэдом.

– Нет, – забормотал Алексей. – Нет, не хочу… – Спотыкаясь, он зачем-то заковылял к стеклу, стукнул по нему ногой, затем развернулся.

– Еще две минуты, дружище, – напомнил Юрий. – Я еще успею отрубить тебе ногу. Или отпилить половину задницы. А Рэд попытается тебя перевязать. Правда, старик?

– Неправда, – с хмурым видом отозвался Локко.

– Пошли на хер! – проревел Алексей. – Заткнитесь все! – Он вновь повернулся к экрану. – Я хочу, чтобы все закончилось! Где моя мать? Я хочу видеть ее! – заорал он и стал молотить кулаками по стеклу.

Картинка с весами на мониторе оставалась неизменной.

– Вы не имеете права, – всхлипнул банкир, когда силы его иссякли. – Вас посадят… в тюрьму, на долгие годы… думаете, то, что вы делаете со мной, сойдет вам с рук? Вы…

Музыка прервалась, и весы на экране исчезли.

– Привет, Карпыч, – раздался бодрый голос Оха. – Время вышло, а в ведре плата только за два билета. Непорядок.

– Я… я не хочу, – Алесей начал задыхаться. – То есть я не могу… мама…

– Успокойся, – мягко остановил его Ох. – Я тебя прекрасно понимаю. Не так-то просто принять решение, когда нужно расстаться с частью самого себя. Будь то кровь или стопа. Поэтому я хочу дать тебе шанс.

– Шанс? – с глупым видом переспросил Балашов.

– Именно. Трахни Рэда.

Алексей остолбенело таращился на черный экран, по которому невозмутимо плыла красная линия.

– То есть? – жалобно протянул он, и Ох захихикал:

– Ты что, дурак? Не знаешь, как трахают мужиков? Загони свой красный кадиллак в раздолбанный гараж Рэда. А то, гляжу, он совсем заскучал. Только имей в виду, Карпыч: там, в кино, ты вел себя более чем естественно. И того же самого я требую от тебя здесь. Ты должен трахнуть Рэда по всем правилам – у тебя должна быть естественная эрекция, стояк и оргазм. Твой член должен выстрелить зарядом спермы, как крейсер мощным выстрелом из пушки. Все как полагается. Вся остальная возня будет считаться имитацией. Если все получится, я положу на вашу чашу пару кирпичей лично от тебя, Карпыч. Кстати, это будет примерно шесть килограммов. Уверен, это нормальная цена за секс со звездным режиссером.

Алексей, покачнувшись, издал икающий звук.

– Я даю тебе двадцать минут на это дело, – предупредил Ох. – Если провалишь его, сам знаешь, что будет. Ну а всем остальным зрителям, которые заплатили за билет, я приношу свои извинения за задержку фильма. Будем считать это форс-мажором. Сеанс «Седой ночи» сдвигается на двадцать – двадцать пять минут.

Как только Ох закончил говорить, из динамиков зазвучала новая мелодия.

Пожилой режиссер замер в углу, ошарашенно глядя на банкира.

Паузу нарушил надтреснутый смех Юрия.

– Это еще нормальные условия, Карпыч, – отсмеявшись, сказал он. – Куда веселее было бы, если потребовали бы, чтобы Рэд тебя трахнул. Вот была бы потеха!

Локко поймал жгучий взгляд Балашова и покачал головой:

– Даже не думай, поросячий хряк. Только дотронься до меня, и я вырву тебе кадык.

Алексей посмотрел на топор, который его однорукий приятель положил рядом с собой.

– Решай, Карпыч, – поторопил Балашова Юрий. – Я понимаю, что эта высушенная вобла не похожа на секс-модель. Но тебе придется поднатужиться. Ведь как-то делают это татуированные парни, сидящие в зонах. Кстати, знакомая музыка играет. И это явно не Штраус с Бетховеном.

– Это Селин Дион, – тихим голосом подсказала Жанна. – Трек из «Титаника»…

Юрий снова захрюкал.

– Осталось зажечь благовонные свечи и рассыпать лепестки роз. Давай, толстяк. Насади его на свой кол! А ты, Рэд, расчехляй свою задницу.

– Мне нужна твоя помощь, – помедлив, сказал Алексей. – Я могу не справиться один. Поможешь?

Юрий устало закатил глаза:

– Ты хочешь, чтобы я вместо тебя трахнул Рэда? Хе-хе, по доверенности? Как ты у себя в банке проворачиваешь всякие мутные схемы?

– Просто подержи старого ублюдка.

Теперь режиссер затравленно смотрел на Юрия. И хотя тот не имел руки и после кровопускания был на грани обморока, он все еще представлял серьезную опасность.

«Если они будут заодно, у меня никаких шансов выкрутиться», – в смятении подумал Рэд.

– А знаешь, почему бы и нет, – подумав, сказал Юрий и начал подниматься. Кровь все еще капала из стянутых жгутом вен, его колени дрожали, лицо блестело от пота, но лицо пленника было преисполнено злой решимости. – Только делаю я это не ради тебя, толстяк. Меня тянет блевать от вас обоих. Но… сейчас я на стороне Карпыча. Хотя бы потому, что ты, Рэд, втянул нас тогда в свой гадюшный фильм, втянул как в трясину. А еще… Я за Карпыча хотя бы потому, что… пока мы от себя ломти нарезаем и кровь сцеживаем, ты прохлаждаешься в уголочке и пытаешься давать ценные советы.

Подхватив топор, он вразвалку двинулся к Рэду. С другой стороны к режиссеру приближался Алексей. Расстояние между ними сокращалось, а Селин Дион с пылкой страстью продолжала тянуть:

«Near, far, wherever you are… I believe that the heart does go on…»

Рэд вжался своей костлявой спиной в угол, в панике осознавая, что бежать некуда.

– Я могу облегчить тебе задачу, Карпыч, – обратился к Балашову Юрий, помахивая в воздухе топором. – Один удар по башке старому козлу – и все готово.

Банкир истерично хихикнул, вытирая потное лицо рукой.

– Не надо его убивать, – сказал он. – Ох накажет нас. Он хочет оставить его на закуску.

– Парни, не надо, – пробормотал Рэд. – Ничего не выйдет. Этот психопат за стеклом просто издевается над нами всеми, разве вы не понимаете?!

– Снимай штаны, старик, – велел Юрий. – Эх, жаль, смазки нет… Рэд, ты, случайно, с собой вазелин не носишь?

Алексей придвинулся еще ближе, и режиссер не выдержал. Глухо вскрикнув, он вдруг с силой пихнул банкира в грудь и, когда тот отшатнулся, метнулся вперед. Ему удалось сделать всего два шага, как на его плечо обрушился обух топора. Сухопарое тело Рэда надломилось, как мертвое дерево, и он со стоном распластался на полу. При падении он перевернул ведро с нечистотами, которое до сих пор не подняли наверх, и мутная жижа хлынула наружу, растекаясь зловонным озером.

Рэд попытался отползти в сторону, но на его спину опустилась нога Юрия, придавливая режиссера к полу.

– Тебе ведь жалко маму Карпыча? – услышал он жаркий голос. – Если ты не отдашься Карпычу, его маме сделают больно. Что тебе стоит, Рэд?

Голос Юрия скрипел, словно песок на зубах, сводя Локко с ума, и он, не выдержав, вскрикнул.

– Расслабься, Рэд, – продолжал бубнить Юрий. – Это ведь не какой-то накачанный ниггер-гамадрил, а всего лишь Карпыч, наш старый братан и кореш. Давай, не жмись. Дай прочистить твой дымоход. Вставай на колени, лежа ведь неудобно.

Видя, что Рэд даже не пошевелился, он ткнул обухом топора ему в затылок. Шмыгнув носом, Локко принялся медленно подтягивать ноги, вставая на четвереньки.

– Снимай штаны, – услышал он, как в густом тумане, голос Юрия.

«Меня отымеют как гребаного гомосека», – в ужасе подумал Рэд, онемевшими пальцами расстегивая брюки. Но разве у него оставался какой-то шанс спастись? Его или отымеют или убьют, а потом все равно отымеют. Что ему, в общем-то, уже будет безразлично.

– Карпыч, чего сопли жуешь? Ждешь сигнала? Ты не в порнухе снимаешься, осел! – рявкнул Юрий. – Шевели булками!

Обрюзгшее испуганное лицо Алексея посерело, как старая заляпанная скатерть, которую все собираются выбросить, да руки не доходят.

– Я… никогда не делал этого, – с трудом выговорил он. Его брюки приспустились, стали видны прелые, давно не стиранные трусы.

– Все когда-то бывает в первый раз, – вздохнул Юрий.

– Нет… не смогу.

– Придется. Включи фантазию, толстяк. Представь себе, что это клевая телка. Например, Шарон Стоун в молодости. Или Памела Андерсон. Тебе кто из них больше нравится?

Балашов угрюмо молчал. Он с отвращением смотрел на обвислые бледные ягодицы Рэда, сплошь покрытые родинками и коричневыми бляшками.

– Что-то здесь душно… – пожаловался Юрий, качнувшись в сторону. Он несколько раз глубоко вздохнул и сказал: – Давай уже, Карпыч, начинай!

Прикрыв веки, Локко мысленно молил всех святых, чтобы двадцать минут, отведенные Охом на это позорное и унизительное действие, прошли как можно скорее. Слушая музыку, он прикинул, что общеизвестный хит Селин Дион уже двинулся по второму кругу. Значит, минут шесть уже прошло.

– Может быть, я тоже присоединюсь, Рэд? – неожиданно заявил Юрий. – Вдруг Карпыч от групповухи возбудится…

Он закряхтел, пытаясь одной рукой расстегнуть джинсы, и перед глазами Рэда замаячила отрезанная ступня, торчащая из кармана Юрия. Прилипший к джинсам кусок тухлятины вызвал у Локко рвотный рефлекс. Спустя секунду перед его вытаращенными глазами уже болтался пенис, и нервы режиссера не выдержали. Он рванулся вперед, пытаясь укусить член, и Есин едва успел дернуться в сторону, как челюсти режиссера лязгнули буквально в паре миллиметров от его детородного органа.

– Вот сучонок…

Рэд, подняв голову, увидел летящий в лицо кулак. Он едва успел зажмуриться, как получил удар в физиономию. Режиссеру показалось, что его голова разорвалась на миллион осколков, шрапнелью разлетевшихся по «кинотеатру». Потеряв сознание, он распростерся на загаженном полу.

– Ну вот, – заметил Юрий, вытирая костяшки пальцев о джинсы. – Сам напросился. Теперь все проще, Карпыч. Давай, осталось двенадцать минут.

Есин отошел назад, ноги его подогнулись, и он грузно осел вниз.

– Мне что-то хреново, толстяк. Дальше давай сам. Почву для решения твоей проблемы я подготовил.

Алексей нерешительно топтался, поглядывая на бесчувственное тело Рэда. Со спущенными до колен брюками и безвольно висящим пенисом он выглядел комично и жалко одновременно.

– Я даже отвернусь, если ты стесняешься, – пообещал Юрий. Говорить ему становилось все труднее, словно перед каждым словом ему приходилось поднимать гирю. – Вспомни, как ты это делал в кино Рэда. Когда я снимал скальп с той девки. Ты кончил меньше чем через минуту…

– Хватит об этом! – взвизгнул Алексей. Бессвязно шевеля губами, он затеребил рукой член.

Культовая песня Селин Дион закончилась и тут же зазвучала снова.

– Я ненавижу «Титаник», – сказала Жанна, пустым взглядом глядя на экран. – И Ди Каприо тоже ненавижу. Я вообще… ненавижу кино.

Ей никто не ответил. Рэд с распухшей от удара челюстью все еще был в отключке. Юрий то проваливался в беспамятство, то приходил в себя, хрипло дыша и часто моргая. Алексей, ссутулившись, безуспешно пытался оживить свой детородный орган, но тот упорно отказывался стоять. Из глаз банкира струились слезы, толстые губы беспомощно дрожали.

– Я так не могу, – прошептал он, глотая слезы. – Не могу…

Алексей осекся, застыв на несколько секунд в полной неподвижности. Затем размеренными движениями натянул трусы и брюки, застегнул ширинку и отошел в сторону. Пнул пустое ведро, которое при падении опрокинул Рэд.

– Тебя вообще что-то возбуждает? – спросил Юрий.

Балашов обернулся, дрожа, словно побитая собака. Его глаза были покрасневшими и мокрыми.

– Возбуждает, – эхом отозвался он. – Трусики. Женские, уже ношенные.

– Во как… – Юрий цокнул языком. – Сколько тайн уже открылось здесь…

– Я покупаю их в интернете, – словно оправдываясь, пояснил Алексей. – Потом брызгаю самыми дешевыми духами, а уж потом…

– …а потом у тебя встает, и ты полируешь свой нефритовый жезл, – закончил Юрий вместо банкира.

Алексей молчал.

Замолкла и Селин Дион.

– Иногда я пересматриваю диски… те, что я снимал… – робко дополнил Алексей. – Но трусики лучше. У меня уже штук триста в гараже.

– Ты крутой парень, – Юрий вытянул вперед здоровую руку, подняв вверх большой палец. – Может, попросишь нашу даму одолжить тебе трусы?

– Знаешь, насчет тайн. Раз уж быть откровенным до конца… У меня действительно было пару раз… с мамой, – произнес Алексей, не глядя Есину в глаза. – Когда меня отшивали девчонки, она меня успокаивала. Однажды мы с ней выпили вина больше, чем полагалось. А проснулся я с ней в кровати… Поэтому не такая уж она и суперская, моя мама. – Алексей горестно вздохнул и отрывистым движением поправил сальные волосы. – Потому что мать, которая спит с собственным сыном, не может быть суперской.

– Ты просто пытаешься найти оправдание своей трусости. И малодушию, – с омерзением сказала Жанна.

– Это все дерьмо, – Алексей смотрел прямо перед собой. – Полнейшее дерьмо.

Динамики издали сухой шорох, сквозь который пробился жизнерадостный голос Оха:

– Итак, второй сеанс «Седой ночи» начнется вот-вот. Но перед фильмом мы покажем вам небольшой демонстрационный ролик. Наподобие «Фитиля» в советское время. Карпыч?

Алексей поднял голову.

– Не переживай, – сказал Ох. – Она не мертвая. Она просто под наркозом. Садись и смотри.

Алексей покорно сел на один из уцелевших стульев. Черты его лица разгладились, взгляд был спокойным.

На экране вспыхнуло новое изображение. Тускло мерцающий прозекторский стол, на котором, словно лягушка, была распластана мать Алексея. Руки и ноги пожилой женщины были крепко закреплены кожаными ремнями. На ней была точно такая же голубая пижама, как и на дочери Юрия. Послышался пронзительный металлический визг, и в кадре появился Эх в своем неизменном засаленном комбинезоне и маске-улыбке. В руках здоровяка была увесистая бензопила с яростно жужжащим полотном.

Эх шагнул вперед, и Жанна отвернулась. Юрий прикрыл глаза. Лишь Алексей молча и неотрывно смотрел, как громадный мужчина отпиливает бензопилой руку его матери.

* * *

«Седая ночь», 1995 г., действие тринадцатое

Фил придирчиво разглядывал срезанный скальп. Кожа, заживо содранная с головы Ольги, была еще теплая и влажная. Парень скривил губы – волосы изменились. Еще час назад они имели насыщенный каштановый цвет, и их было приятно перебирать руками, ощущая мягкую и приятную шелковистость. Сейчас же перед ним была измочаленная серая пакля, будто бы тронутая морозным инеем.

– Она седела прямо на глазах, Карпыч, – сказал Фил. – Можешь такое вообразить? Я вспарываю кожу, а волосы становятся белыми. Прямо как в сказке.

– Она еще дышит, Фил, – сообщил Карпыч, пощупав пульс на шее женщины. – Во выносливая, да?

– Бывает и такое, – неопределенно ответил Фил. Он подошел к обшарпанному зеркалу, которое висело в прихожей, и нацепил скальп на голову. Белесые пряди повисли вокруг головы, на лбу начала собираться кровь.

– Нет. Такие волосы мне не нравятся, – решительно заявил Фил. Рывком сорвав «парик», он скомкал волосы и швырнул их в угол. – Давай, пора собираться.

Из комнаты вышел Карпыч, на нем были джинсы, но торс оставался обнаженным.

– Щас, сполоснусь, и можно ехать.

Пока он, фыркая и крякая, умывался на кухне, Фил сел на корточки перед Ольгой. Глаза женщины были широко открыты, на губах запеклась корочка крови, грудь была неподвижна. Она больше не дышала.

– Спаси твою душу, детка, – тихо сказал Фил, погладив ее прохладную щеку. – И спасибо за веселый вечер.

– Так что, братуха, – услышал он за спиной голос Карпыча. – Сегодня ночью мы спасли мир?

Фил выпрямился и глянул вокруг. Все разбито и перевернуто вверх дном, ноздри щипал и будоражил запах крови, которая, казалось, была везде – на полу, на кровати и занавесках, на стенах и шифоньере, и даже изжелта-серый потолок был забрызган подсыхающими красными точками. В доме словно поработала гигантская мясорубка, перемолов хозяев в дымящийся фарш.

– Мы спасли? – повторил свой вопрос Карпыч.

– Да, – кивнул Фил и серьезно посмотрел на приятеля: – Мы спасли мир. Наверное, наши имена даже впишут в историю. Но это произойдет не сразу.

Карпыч недоверчиво взглянул на остывающий труп Ольги и почесал плечо.

– Странные у тебя колеса, Фил, – заметил он. – Как принял – чихать начал, а когда отходняк наступил – все зудит. Еще шея чешется.

– Колеса тут ни при чем, – сердито ответил Фил. – Ты просто грязный.

– Я только что помылся, – попытался оправдаться тот, но Фил уже схватил магнитофон.

– Проверь свои вещи, не возвращаться же сюда.

Карпыч поднял с пола крестик, который еще несколько часов назад сорвал с него Фил.

– Говоришь, спасли мир? – Голос у него был тусклым и бесцветным. – А мне кажется, что мы убили беременную девку. И сварили суп из ее ребенка. А еще на дороге сбили бабку.

Фил мягко, по-кошачьи шагнул к приятелю:

– Может, и убили. А может, и спасли мир. Тут как в старой шутке – стакан наполовину пуст или наполовину полон! Но все становится неважно, когда в стакане моча! Понял меня, Карпушечка?! И если ты, тупица бесхребетная, кому-то расскажешь о том, что здесь произошло, следующее блюдо я приготовлю из тебя!

Карпыч поежился, отводя взгляд. Его всегда пугала скорость, с которой заводился Фил, – буквально с пол-оборота, одно неосторожно брошенное слово, и он взрывался, как граната.

– Собака все лает и лает, – с тревогой сказал он. – Уже давно утро, кто-то может заинтересоваться…

– Отнеси ей что-нибудь пожрать, – приказал Фил, остывая. – Вон, на кухне полно мяса. Еще от ужина осталось.

Покрутив головой, Карпыч подобрал с пола какой-то потертый пакет и отправился складывать в него останки ребенка. После этого парень вышел на крыльцо.

– А я пока займусь делом, – вслух сказал Фил. – Чтобы никаких следов и зацепок не осталось.

И он двинулся на кухню – на одной из полок он видел бутылку со скипидаром. Пора дом сжечь.

* * *

Алексей был единственным из пленников, который провел весь сеанс перед пуленепробиваемым стеклом. На протяжении всего фильма он сидел на стуле, не меняя позы и вперив остекленевший взгляд в экран.

Рэд, оглушенный ударом Юрия, все еще был без сознания. Он продолжал лежать в луже нечистот, словно пьяный забулдыга.

Жанна какое-то время держалась, но вскоре также провалилась в беспамятство. В какой-то момент проснулся ребенок. Не найдя материнской груди, он жалобно захныкал, но ни Юрий, ни Алексей даже не взглянули в его сторону.

Когда фильм закончился, вместо привычных весов на экране внезапно появилась дочь Юрия.

– Жест доброй воли, Фил, – объяснил Ох. – У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы полюбоваться своей дочкой.

Юрий, чье затуманенное сознание к этому времени плавно дрейфовало в сторону глубочайшей отключки, встрепенулся. Собрав последние силы, он стиснул зубы, не давая вырваться наружу стону, затем с огромным трудом поднялся.

– Я хочу… поговорить с ней.

– Это бессмысленно, Фил, – сказал Ох. – Кристина тебя не слышит, я показываю запись. Просто смотри.

И Юрий, затаив дыхание, стал смотреть. Пошли пятнадцать драгоценных секунд, самых дорогих в его жизни. Кристина, все так же облаченная в голубую пижаму, сидела в инвалидной коляске, читая какую-то потрепанную книгу. Ее роскошные густые рыжие волосы цвета расплавленной меди струились по плечам. При этом девушка не выглядела ни напуганной, ни даже подавленной.

Когда время истекло, картинка исчезла, и на мониторе вновь появились огромные весы.

– Что ты дал ей читать, психопат? – проскрипел Юрий. – Книжки Таро? Это дерьмо, которое ты заставлял его жрать вместе с его же кровью?

– Ты слишком плохого мнения обо мне, – обиделся Ох. – Твоя дочь хорошо себя вела, и я дал ей «Анну Каренину». Лично мне очень нравится это произведение… Вообще люблю классику.

– Я не хочу, чтобы ты держал ее в одной комнате с этим чокнутым писателем.

– Не волнуйся, они содержатся раздельно. У Таро сейчас небольшие проблемы. Он и так был шизанутым, а когда стал питаться собственной книгой, и вовсе растерял все свои гайки из башки. Может быть, на это повлияла его собственная нога, которую он вчера съел на ужин. Показать, как он это делал?

Желающих посмотреть на это не нашлось.

Алексей со вздохом встал со стула. После слов невидимого палача о ноге писателя по его телу словно пробежал разряд тока, и перед глазами запульсировал жуткий кадр, который он будет помнить до самой смерти – сумасшедший гигант в маске отпиливает его маме правую руку. Он сделал это с такой легкостью, словно разрезал небольшое деревце. Как только отсеченная по локоть рука отделилась от тела, страшная короткометражка оборвалась, после чего начался фильм. И целый час Алексей со смиренным видом таращился в экран. Его помутневшие глаза созерцали «Седую ночь», а мозг вновь и вновь прокручивал безумную сцену с матерью.

Он ненавидел себя за трусость. Ненавидел за то, что жутко боится боли. Он ненавидел этого гребаного психа по кличке Ох, его брата в грязном комбинезоне, который отпилил маме руку. Ненавидел этот чертов подвал из стальных пластин, Жанну и Юрия, в особенности этого ублюдка Рэда, из-за которого все, собственно, и началось. Он ненавидел даже этого несчастного ребенка, который вот уже десять или пятнадцать минут вопил как резаный…

Если бы сейчас у Балашова был заряженный пистолет, он, не задумываясь, пустил бы себе пулю в лоб. Внутренний голос вкрадчиво напомнил, что у него есть отличное средство – половинка бритвы, которая очень хорошо рассекает вены и артерии. Но в том-то все и дело, что резать вены – страшно. Страшно, долго и, что немаловажно, больно. Пуля, бесспорно, имеет все преимущества, но пистолета у Алексея нет. А поэтому и рассуждать о самоубийстве больше не имеет смысла.

В углу заворочался Рэд. Глухо застонав, он сел, с заторможенным видом оглядываясь по сторонам.

Заметив его, Юрий понимающе кивнул:

– Будь спокоен, старикан. Тебя не тронули.

Режиссер убрал с лица слипшиеся волосы. Поморщился от запаха, который исходил от его рубашки.

– Душ из дерьма, – пояснил Юрий. – Ты опрокинул ведро и прыгнул в лужу. Сам виноват, неуклюжий старикан.

– Мерзавцы, – сплюнул Рэд. Он бросил взгляд на плачущего ребенка и спросил: – Что с Жанной? Она… умерла?

– А черт его знает. Может, и умерла, – беззаботно произнес Юрий. – Она ничего не жрала столько времени. И сцедила с себя два литра крови. Некоторые от этого могут склеить ласты.

Тяжело переставляя ноги, Рэд проковылял к женщине.

– Она дышит, – сообщил он, и в его голосе чувствовалось явное облегчение.

Немного помедлив, он сел на пол и осторожно взял на руки орущего ребенка.

– Не трогал бы ты его, старик, – заметил Юрий. – Пусть все идет своим чередом.

– Это не значит, что нужно быть скотом. Мальчишке всего пару дней от роду.

– Нужно отдать этого засранца, – заговорил Алексей. – Сунуть его в ведро и пусть забирают.

– Заткнись, – в голосе Рэда сквозило отвращение. Он повернулся к Юрию: – Судя по тому, что этот толстяк весь целый, за просмотр кино заплатила его мать?

Юрий в знак согласия кивнул.

– Теперь его мамаша сможет экономить на маникюре, – добавил он. – И она стала меньше весить. Килограмма на три точно.

Алексей смахнул выступившую слезу:

– Это подло, так говорить.

Ему никто не ответил, и банкир перевел влажный взор на экран.

– Отпустите меня, пожалуйста, – прогнусавил он. – Хватит уже… Я напишу признание в полицию. Расскажу, как все было. Будет огласка, общественный резонанс. Обещаю, что про наше преступление все узнают. Мы… мы будем наказаны!..

– Гляжу, Карпыча совесть начала мучить? – спросил Ох. – Мне придется разочаровать тебя, парень. И не потому, что я зверь какой-то. Объективность такова, что твое признание – даже если тебя поддержат твои товарищи, включая Рэда, ничего не изменит.

– Почему?! – с болью в голосе выкрикнул Алексей.

– За совершенные вами преступления истекли все сроки давности. Дело, может, и возбудят, но толку от этого не будет. Тем более что тело Ирины Воробьевой тоже вряд ли найдут – не сносить же из-за его поисков новостройки?! Даже если что-то начнется, ты втихаря отстегнешь кому-то нужную сумму, вас отпустят, и этим же вечером ты, Карпыч, устроишь по этому случаю банкет. Конечно, дети Ирины хотели бы, чтобы это был яркий показательный процесс… с наказанием всех причастных. Но увы и ах.

– Она твоя мать? Ты так и не ответил, – сказал Рэд. Ребенок в его руках крутился и вырывался, даже не думая успокаиваться, и режиссер положил его на место, рядом с Жанной.