Закрытый показ Варго Александр

Какое-то время Ох молчал, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор. Зашевелилась Жанна. Она очнулась, открыла глаза и потянулась к сыну. Как только пальцы матери коснулись младенца, он сердито сверкнул глазенками и мгновенно утих.

– У Ирины было трое детей, – начал Ох. – Аня, Андрей и Рома, самый старший. Три, шесть и восемь лет. В тот вечер они были втроем – мать и двое детей, Андрей в это время проходил лечение в больнице. Он родился слегка двинутым и лечился иной раз в стационаре. Жанна приехала, когда она хлопотала на кухне. Видимо, предложение подруги было очень заманчивое, поскольку Ирина тут же собралась и уехала, даже толком не попрощавшись с детьми. И Рома остался с сестрой. Он с трудом понимал, кому и зачем поздно вечером понадобилась их беременная мама, но раз она уехала, значит, причины были весомые.

Восьмилетнему мальчишке пришлось стать взрослым мужчиной, и он очень старался быть им. Первые два часа ему как-то удавалось отвлечь Аню, хотя она постоянно спрашивала, куда запропастилась мама. Вскоре они проголодались. На кухне остывал недоваренный суп, и ребята немного поели. Они легли спать под утро, так и не дождавшись мамы…

Рэд, сцепив перед собой костлявые пальцы, мрачно смотрел перед собой в одну точку. Ох продолжал:

– Мама не пришла ни утром, ни днем. Аня начала плакать, и Рома, как мог, утешал сестренку. Она не отходила от окна, с надеждой ожидая маму. Но ее не было. Рома где-то нашел старую детскую книжку – «Ох и Ах идут в поход». Ане она очень нравилась, как и мультфильм. Тоненькая, потертая книжка советских времен с незамысловатыми картинками… Рома читал ее несколько раз в день, и иногда ему удавалось отвлечь Аню. На третий день они оба знали эту историю про двух друзей наизусть… «Только то, что важно, нужно, Ах берет с собой в поход. Ох же стонет очень нудно – целый дом в рюкзак сует…»

Ане очень нравился Ах, и она предложила называть друг друга, как в сказке: Ах – это она, а Рома будет Охом…

Мамы все не было и не было. Телефон в доме отсутствовал – они жили в деревне, а мобильников в то время почти никто не имел. Дверь была закрыта – перед уходом мама заперла ее и взяла ключи с собой. Детей никто не искал. Аня только собиралась пойти в садик, а у Ромы были весенние каникулы. Дети были как в тюрьме.

На четвертый день закончился суп. На пятый дети съели остатки того, что нашли в холодильнике. На шестой день они нашли пачку макарон и сгрызли ее. Вы спросите, почему они не сварили их? Потому что плита в доме работала от газового баллона, который к тому времени уже был почти пустой. Еда закончилась, но ребята нашли несколько луковиц и съели их. На седьмой день в доме выбило пробки и погас свет. Дети остались в темноте. Дрожа от холода, они сидели на кровати, накрывшись старым пледом. Рома шепотом в сотый раз пересказывал Ане сказку «Ох и Ах». «Аху весело идти, Ох заохал в полпути… Ох совсем устал в походе, песня Оху не нужна… Ох на первом переходе в речку бухнулся с бревна…»

Они терпеливо ждали маму. Испуганные и голодные, они ждали и верили, что мама вернется. Но она так и не пришла. Откуда детям было знать, что, пока они ждали маму, ее распиливали на части в заброшенной избушке? Они начинали думать, что мама их бросила, а тем временем ее пытали и медленно убивали ради гениального фильма Рэда Локко…

После этих слов режиссер с силой стиснул кулаки, чувствуя, что ногти вот-вот прорвут кожу.

– Лишь на восьмой день Рома решил больше не ждать. «И друзья проснулись сразу, мигом, будто по приказу. И опять собрались в путь – на прекрасный мир взглянуть…» С помощью табуретки он разбил окно, и они с сестрой вылезли наружу. Шел дождь. Пока они шли по разбитой дороге, Ане стало плохо, и она упала без чувств прямо в слякоть. Их нашел какой-то мужчина с собакой. Ребят отвезли в милицию, потом в больницу. И все это время они ждали маму. Они ждали ее даже тогда, когда их отправили в интернат. Позже из больницы выписали их брата Андрея, и они втроем продолжали ждать маму…

На этот раз Ох замолчал надолго.

Алексей нервно разминал пальцы, хрустя суставами.

– Что… с ними стало? – приглушенным голосом спросила Жанна.

– Они выросли. Рома хорошо учился, и ему даже удалось поступить в МАДИ. Аня тоже прилежно училась. Но полученная в детстве психологическая травма из-за того случая имела продолжение. После пятнадцати у девочки началась череда депрессий. Однажды она просто ушла из дома. Ее нашли через месяц в подмосковном лесу, повешенной. Бродячая собака грызла ей ноги.

Перед глазами Жанны все поплыло – она вспомнила гротескные кадры с мультяшной девочкой, болтающейся в петле.

– У Андрея часто бывали обострения, и его изредка помещали в больницу. В конце концов ему подобрали нужные препараты, которые позволяют ему не ложиться в стационар. Так что теперь оба брата живут вместе. Андрей очень добросовестный и помогает мне во всем.

Балашов подался вперед.

– Андрей, – с усилием повторил он. – Это Эх? Тот… детина в маске?

– Именно. Ох, Ах и Эх, – с грустью вымолвил Ох. – Вот такая наша семья. К слову, нам очень помог дядя, брат мамы. Он врач, и однажды его арестовали. На операции случайно умерла родственница какой-то важной шишки, и тот приложил все силы, чтобы упечь дядю за решетку. Когда все случилось с мамой, он отбывал срок. А когда он вышел на свободу, стал нам помогать в меру своих возможностей…

– Значит, Роман – это ты? – хрипло спросил Юрий. – Самый старший из детей Ирины?

– Хорошо соображаешь.

– Откуда тебе все известно? – бледнея, спросил Рэд. – Все, что происходило в той развалюхе двадцать пять лет назад, – тайна за семью печатями! Те, кто знал об этом, – здесь. Было еще два свидетеля, но их нет в живых!

– Элементарно, Ватсон, – с усмешкой сказал Ох. – Перед тем как моя мать села в машину, я видел в окно Жанну. Раньше она была у нас дома, и я запомнил ее. Когда из тюрьмы вышел дядя, я все рассказал ему. Он подключил свои связи. Выяснилось, что Жанна снялась в кино Рэда, которое к тому времени уже вовсю гуляло по Всемирной паутине. Мы посмотрели этот «шедевр», и я узнал тело мамы. Узнал ее и дядя. Мы смотрели и плакали. Все остальное было делом техники.

Рэд издал глубокий вздох.

– Чуть позже мы вышли на Таро, этого так называемого писателя и самовлюбленного козла. Ведь его произведение, которое он сейчас ест, давясь и глотая, один в один повторяет ваш фильм. Мы с Эхом надавили на этого графомана, и тот раскололся. Таро сказал, что хорошо знаком с Рэдом. Однажды они вместе накурились какой-то дури, и Локко признался ему, как на самом деле снимался фильм. Се ля ви. Но это, в общем-то, было уже неважно. К тому времени у нас уже не было сомнений, что вы убили нашу мать, а также ее неродившегося ребенка. Вы разорвали их в клочья, словно лист бумаги. А теперь я разорву вас.

Рэд ошеломленно покачал головой:

– Я… я ничего не говорил Таро!

– Успокойся, старик, – прошелестел Юрий. – Как уже сказал тот парень, это не играет никакой роли. Давайте спать.

Жанна осторожно водила указательным пальцем по сонному личику ребенка. В голове все еще звучали отголоски монолога Оха. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы повернуть время вспять. Она буквально воочию видела напуганных детей, которые ждали маму в темном холодном доме, и этот образ был настолько ярким и впечатляющим, что в ее горле застрял вязкий ком. Жанна подумала о повешенной девочке, ноги которой грызла бездомная псина. Попыталась представить, что происходило в голове бедняжки, прежде чем она решилась на такой отчаянный шаг – окончить жизнь в петле.

«Я никогда не брошу тебя, – мысленно произнесла она, с нежностью глядя на Диму. – Что бы ни произошло. Что бы ни случилось… – Жанна ласково гладила сына, и глаза ее медленно наливались тяжестью. – Никогда… не брошу…»

Под утро Алексею приснился очередной кошмар. Будто заточение закончилось и его вместе с остальными узниками «кинотеатра» выпустили наружу. Алексей оказывается дома и слышит голос матери. Он нерешительно заходит в гостиную и видит ее на столе. Страшный живой огрызок, перемотанный грязными бинтами – без рук и ног, только туловище и хныкающая голова.

«Я спасла тебя, сынок, – скулит мама. – Твоя чаша заполнена. Обними меня. Потому что мне тебя уже обнять нечем».

Она извивается на столе, как кошмарная личинка из фильма ужасов, и Алексей захлебывается от крика.

Он проснулся от стука собственного сердца, которое кузнечным молотом ухало по грудине. Разлепил веки, недоуменно таращась на Юрия, который пристально наблюдал за банкиром. Ему не понравился вид Юрия. Было в нем что-то настороженно-плотоядное, он напомнил ему охотника, который наблюдал за мучениями зверя, попавшего в капкан.

– Слушай, а я знаю эту мелодию, – сказал Есин, сделав в воздухе жест здоровой рукой. Вторая вяло болталась вдоль обнаженного торса, багровая и раздувшаяся, словно бревно. Кожные покровы ниже жгута приобрели синюшный цвет и источали сладковатый запах разлагающейся плоти. – Мне даже не нужно спрашивать Рэда, знатока классики. Это «Щелкунчик», Карпыч. Его написал Чайковский. Узнал?

– У тебя… началась гангрена, – сказал Алексей, завороженно глядя на культю мужчины. Потом его взор сместился на топор, торчащий из-за пояса Юрия, и в глотке моментально пересохло.

– Да, моя клешня хреново выглядит, – кивнул Есин, следя за выражением лица банкира. – Но я надеюсь, что дождусь пятого сеанса. Кстати, мне тут на память анекдот один пришел. Про нарика и сифилитика в тюрьме. Слыхал?

Алексей молча замотал головой. Краем глаза он видел Жанну, которая забилась в угол вместе со своим спиногрызом. Сквозь спутанные волосы на него смотрели широко распахнутые глаза женщины, горевшие лихорадочным огнем. Рэд сидел в другом углу, с мрачным видом ковыряя на пальце заусенец.

– Сидят, значит, в камере наркоман и сифилитик. У сифилитика вдруг раз – и нос отвалился. Он его в окно выкинул. Сидят дальше. Вдруг хоп – ухо оторвалось. Сифилитик его тоже выкинул. Потом глаз выкатился, и его туда же. Нарик восхищенно говорит: «Ну, парень, я тащусь, как ты по частям сваливаешь…»

Балашов уставился на пластиковое ведро и почувствовал, как его кожа начала покрываться пупырышками. Музыка, ведро…

– Сколько до начала сеанса? – дрожащим голосом спросил он.

– Полчаса, – ответил Юрий. – Если ты думаешь, что в ведре есть литровые мензурки для забора крови, то ошибаешься. Бутылок там не было. На этот раз все серьезно.

Алексей начал пятиться, не сводя с него глаз. Упершись спиной в стекло, он засеменил влево.

– Куда лыжи намылил, Карпыч? – ласково спросил Юрий. – Это невежливо – уходить, не дослушав собеседника.

– Не приближайся ко мне, – пробормотал банкир.

Юрий медленно двинулся следом за ним.

– Меня тут случайно озарило… Если в конечном итоге в ведре должны оказываться части наших тел, есть ли разница, каким образом эти части туда попадают?

Алексей ощутил, как предательски затряслись колени. Он боялся, что, сделав шаг, ноги попросту не выдержат, и он рухнет на пол. Балашов заставил себя улыбнуться:

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты, наверное, гадаешь, какую руку или ногу сегодня отрежут от твоей мамы. Да, толстяк?

– Я не…

– Почему мы сами себя калечим? Не задавался таким вопросом, Карпыч? Может, стоит помочь друг другу?

Юрий был уже близко, и Алексей заставил себя сдвинуться с места. Три коротких шага, и он, по сути, загнан в угол. Сердце колотилось так сильно, что ему казалось, будто все видят, как резко вздымается и опадает его рыхлая безволосая грудь.

– Я думаю, пришло время слегка подкорректировать правила, – сказал Юрий. Он вытащил из-за пояса топор, и перед глазами Алексея все зашаталось. Если и были какие-то сомнения относительно намерений Есина, то теперь они отпали.

«Этот псих хочет зарубить меня», – вяло подумал он. Странно, но от этой мысли, холодной змеей скользнувшей в мозг, не было никакой паники. Только смертельная усталость и опустошение.

– Лучше убей их, – Алексей указал на Жанну. – Мы с тобой все-таки приятели, Фил. Прошли огонь и воду. Я хранил нашу тайну все эти годы…

Есин многозначительно цокнул языком.

– Я думал об этом всю ночь. Решал, кто из вас. Размышлял, сравнивал. Видишь ли, Карпыч, я ненавижу предательство. Она…

– Я не предавал тебя! – закричал банкир, побледнев.

– …она готова загрызть всех за своего ребенка. И будет стоять насмерть за него. А ты… спокойно смотрел, как твою мать расчленяет какой-то жирный урод… В этот момент я вдруг подумал, что тебе еще попкорна не хватает! Ты выглядел так, будто тебе это было интересно! Ты гнида и мразь, Карпыч. Каким и был всю жизнь.

– Ты не имеешь права! – заголосил Алексей. – Это… это против правил!

– Если я нарушу правила, Ох с меня спросит, – отозвался Юрий, презрительно сплюнув.

– Не трогай меня… Не подходи… Рэд! Рэд, скажи ему!

Юрий хихикнул:

– Ты просишь помощи у чела, которого вчера собирался трахнуть? Ты вообще ничего не соображаешь, толстяк… Твои мозги, похоже, похудели вместе с пузом. С чего начнем? Рука, нога, ляжка? Как на рынке – вам для супа или жаркого?

– Нет!

Отчаянно взвизгнув, Алексей что было силы толкнул Есина в грудь и замахнулся кулаком. Юрий успел отпрянуть, и удар банкира пришелся в пустоту. В следующую секунду вверх взлетел топор, обрушившись на левое плечо Алексея. Заточенная сталь разрубила кость, глубоко погрузившись в мясо. Юрий потянул свое оружие на себя, из громадной раны хлынула кровь. Балашов заверещал тонким пронзительным голосом, пытаясь зажать другой рукой алую расщелину.

– Бежать некуда, Карпыч, – пропыхтел Юрий.

Еще один взмах, и обух топора врезался в ухо Алексея, расплющив его в кровавый блин. Не удержавшись на ногах, Балашов тяжело грохнулся на пол, не переставая визжать. Когда ему удалось принять сидячее положение, Юрий неожиданно плюхнулся рядом с ним и положил топор на пол. Плотно обхватив шею Балашова укороченной рукой, он притянул раненого мужчину к себе, словно собирался поцеловать.

Юрий зашептал:

– Я сделаю все быстро, дружище. Дай мне просто отрубить тебе голову. Не заставляй меня и дальше мучить тебя. Просто… расслабься.

Но Алексей не желал расслабляться, и сдаваться, видимо, тоже. Рассеченное плечо полыхало яростной болью, кости и суставы будто растаскивали в разные стороны мясными крючьями. Не переставая жалобно подвывать, он резко подался в сторону, ослабляя захват. Перед его глазами, обезумевшими от боли и страха, мелькнул жгут, врезавшийся в плоть Юрия, и почерневшая кожа с рваными краями на конце обрубка. Недолго думая, банкир вцепился зубами в гниющую культю, сжав челюсти изо всей силы, на какую был способен.

На этот раз воздух разорвал дикий вопль Юрия. Пронзившая несчастную руку боль была настолько чудовищной, что он едва не потерял сознание. От неимоверного напряжения его глаза вылезли из орбит, из глотки вырвался звериный вой. Здоровой рукой он ударил Алексея в голову, метя в висок, но банкир лишь что-то промычал и еще плотнее стиснул зубы. Из свежих разрывов побежала кровь, смешанная с гноем.

Слабеющими пальцами Юрий подхватил топор. В глазах искрилось и что-то потрескивало, как если бы он сидел перед горящим камином. Топор показался ему ошеломляюще тяжелым. Размахнувшись, он ударил не глядя. Потом еще раз. Алексей издал хлюпающий звук и разжал челюсти. На лице зияли две глубокие поперечные раны – на лбу и переносице. Икнув, Балашов отшатнулся. Перевернувшись, он на карачках, торопливо пополз прочь, словно огромный, истекающий кровью таракан.

– Стой, – шепотом позвал Юрий. Выпрямился, мутным взором оглядев свою изуродованную руку. Затем поплелся следом за Алексеем, волоча за собой топор. – Я все равно найду тебя. По следам.

Балашов продолжал ползти, жалобно хныкая и пуская розовые пузыри. Он приближался к Рэду, и тот, белый как мел, торопливо вскочив, отпрыгнул в сторону. Голова Алексея была опущена, и он, ослепленный болью, ничего не видя перед собой, инстинктивно двигался вперед. Он прополз место, где секунду назад сидел Рэд, и, упершись макушкой в стену, застыл словно робот, у которого внезапно закоротили провода.

– Мама, – всхлипнул Алексей. Он вздрогнул, когда в его спину, хрястнув, вонзился топор, перерубая позвонки. – Пожалуйста…

Юрий ударил снова, конечности Алексея подогнулись, и его грузное тело распласталось на полу.

– Я же говорил… зачем бежать, – прохрипел Есин, замахиваясь. – Я как снайпер… от меня не убежишь… только сдохнешь уставшим…

– Мама, – снова повторил Балашов.

– Поздно о маме вспомнил, толстяк… Ты ее предал.

Лезвие топора вошло ему под лопатку, и Алексей обмочился. Четвертый удар практически отделил левую руку от тела. Когда топор поднялся в воздух в пятый раз, Балашов устало закрыл глаза. Он еще дышал, тяжело и прерывисто. Лишь после одиннадцатого удара его искромсанное тело больше не вздрагивало и застыло в неподвижности. С губ Алексея сорвался тихий вздох, а толстые пальцы медленно вытянулись.

Юрий вытер лоб, судорожно хватая ртом прелый воздух.

– До начала кино четыре минуты, – раздался голос Рэда, но Есин даже не повернулся в сторону режиссера. Потому что он и так все знает: времени в обрез.

– Ты зря орудовал топором, – снова сказал Рэд. Он сел на стул, отсутствующе глядя на монитор. – Вытекло много крови. Она и сейчас хлещет. Литра два-три ты точно потерял. Для вашей чаши разве она будет лишней?

«А ведь старый козел прав, – с неприязнью подумал Есин. – Надо было забить Карпыча ногами…»

Но что сделано, то сделано. Он склонился над еще теплым трупом. Глубоко вздохнув, ударом топора полностью отсек руку. После этого принялся за нижние конечности. Стальное лезвие с влажным хрустом перерубало кости и хрящи, в лицо летели горячие брызги крови, но Юрий не останавливался. Ведро с платой за фильм должно быть подготовлено в срок. Он хорошо помнил, что было с матерью толстяка, и не желал, чтобы с Кристиной было то же самое. Во время «работы» из его кармана вывалилась стопа дочери, но он даже не заметил этого.

Пока Юрий, кряхтя и сопя, расчленял тело банкира, Жанна, накрывшись простыней и мелко дрожа, повторяла: «Господи, спаси…»

Дура, она по наивности полагала, что в этих мрачных стенах уже вряд ли случится нечто такое, что заставит ее кровь застыть в жилах. Как оказалось, нет. Что дальше?! Этот псих накинется на них?!!

Между тем Юрий с помощью топора вспорол живот Алексея. Наружу выползли скользкие внутренности, которые были отправлены в ведро. Когда тело банкира было выпотрошено, Юрий принялся разрубать ребра, разделывая туловище на продольные части – так, чтобы они поместились в ведро. Когда он дошел до тазовой кости, топор не выдержал, и увесистое лезвие, блестя дымящейся кровью, сорвалось с рукояти и отлетело прямо в стекло. Чиркнув по его пуленепробиваемой поверхности, стальной брусок упал к ногам режиссера.

– Вуаля, – угрюмо произнес Рэд.

– Ничего, – откликнулся Юрий, засовывая мясистые ноги Алексея в ведро. – Еще есть пила.

Ровно в десять утра музыка стихла. Люк на потолке отодвинулся, и ведро начало медленно подниматься.

– Йуххуу! – заулюлюкал Юрий, приплясывая на месте.

Зашелестели динамики.

– Плата за кино принимается, – известил Ох. – Если бы вы были умнее, то поступили бы так перед первым сеансом. Только не думайте, что завтра вы положите остальное. Мне нужно все прямо здесь и сейчас. Фил, не задерживай зрителей. Думаю, еще десять минут тебе хватит.

Юрий скептически посмотрел на останки банкира. Принимая во внимание габариты Алексея, придется доработать пилой, все тело в ведро не втиснется…

– Рэд, может, поможешь?

Режиссер покачал головой:

– Это твой крест, парень. Мне еще только предстоят испытания.

Юрий засмеялся каркающим смехом и взял пилу.

– Ты начинаешь говорить как проповедник, – сказал он, рассматривая зубцы инструмента. – Но я-то знаю, что это просто маска. Из чего я делаю вывод, что ты трепло. Трепло и слабак.

Следующие несколько минут было слышно лишь натужное дыхание и чавкающие звуки перепиливаемой плоти.

Когда Есин полностью расчленил труп, весь пол в «кинотеатре» мерцал от крови, а Юрий едва держался на ногах. Пошатываясь от изнеможения, он шагнул вперед и поднял за волосы голову Алексея.

– Добрый день, господа, – кривляющимся голосом просюсюкал Юрий. Тряся голову банкира, словно тряпичную куклу, он продолжил: – Разрешите представиться – Алексей Балашов, управляющий московским хер-поймешь-каким-банком. Кроме заколачивания бабок за счет трудящихся я люблю поесть и поспать. А еще я убиваю бомжей и коллекционирую нестиранные женские трусики, от которых у меня эрекция. Разрешите откланяться, все свободны. Да, пользуясь случаем, хочу передать привет ма…

– Перестань, – неприязненно сказал Рэд. – Не глумись над мертвыми.

Лицо Юрия помрачнело. Он молча запихнул голову в заполненное плотью Алексея ведро, и оно тут же взмыло к потолку. Через минуту Эх вывалил содержимое ведра на чашу весов, затем на экране замелькали кадры. Кадры фильма, знакомые до жгучей боли.

Весь следующий день Жанна провела в полудреме. Странное дело, но это непривычное для нее состояние на тонкой грани между обмороком и полусном, состояние, в котором она находилась последние двое суток, в какой-то степени ее даже устраивало. Время словно остановилось. Значение имели только посылки сверху с водой и детским питанием. Хотя нет. Значение имели также громадные медные весы, которые все время появлялись на экране. Несмотря на внушительное пополнение их чаши (спасибо тучному телу Алексея), она ни на миллиметр не опустилась вниз. Бронзовая Ирина, стоящая с младенцем на другой чаше, словно насмехалась над ними: «Ничего у вас не выйдет. Даже если вы все вместе залезете сюда, ваш грех неискупим…» По сути, Жанна находилась на грани неистового безумия, и только мысль о сыне заставляла ее цепляться за остатки разума.

Жанна очнулась поздней ночью от нестерпимой жажды. Язык с трудом ворочался во рту, будто обернутый стекловатой. Все тело и мышцы ломило, словно она сутки провела на огороде в полусогнутом состоянии. Шейные артерии пульсировали так, словно по ним бежал электрический ток. Вставать не хотелось, но жажда была сильней, и женщина с трудом поднялась на ноги. Дима спал тревожно, елозя и изредка издавая мяукающие звуки.

«У него температура», – с тревогой подумала женщина и, склонившись, осторожно потрогала лоб сына. Так и есть, горячий. Как быть? Жар пройдет сам или попросить лекарства у этого психа наверху?

Тяжело переставляя ноги, Жанна направилась к бутылкам с водой, что стояли рядом со стульями. Они обе были пусты, лишь в одной из них на дне осталось совсем чуть-чуть.

«Дима проснется и тоже захочет пить», – промелькнула у нее мысль, и она с трудом сглотнула. У нее было ощущение, что во рту застрял кусок теплой ваты.

Едва соображая, что делает, Жанна открутила крышку и прильнула к бутылке. Потрескавшиеся губы охладила спасительная влага. Она сделала единственный глоток и огромным усилием воли заставила себя опустить бутылку. На дне оставался максимум еще один глоток. Его она оставит для ребенка.

Поддавшись внезапному порыву, Жанна прильнула к стеклу.

– Не трогай моего сына, – сказала она, глядя на застывшую картинку с весами. – Оставь ему жизнь. Я умоляю тебя.

«Нашла время, – усмехнулся внутренний голос. – Тебя никто не услышит. Или ты считаешь, что за вами наблюдают круглые сутки?!»

Жанна криво улыбнулась. Да, это было глупо.

Она уже собиралась уйти, как неожиданно зашуршал голос Оха:

– Ты знаешь правила. Тебя должны волновать только весы.

Сердце Жанны учащенно забилось.

– Я готова расстаться с жизнью. Но… – Она набрала воздуха в легкие, готовясь к решающему вопросу. – Послушай. Можешь ли ты пообещать, что сохранишь жизнь моему сыну, если… если я покончу с собой ради этой чаши?!

Ох медлил. Жанна выжидающе молчала, слушая стук собственного сердца.

– Я отпущу ребенка только в том случае, если чаши будут уравновешены. Или ваша окажется тяжелее, – наконец сказал Ох. – Увы, но потомки отвечают за своих предков, хочется нам этого или нет. Ничего не поделаешь. Твой сын несет бремя твоих долгов.

Лицо Жанны обмякло. Значит, все напрасно, и ее готовность принести себя в жертву ничего не стоит.

– Впрочем, если ты уже будешь мертва, для тебя больше ничего не будет иметь значения, – произнес Ох. – Ты можешь умереть в страхе и тревоге, а можешь с радостью и надеждой. В этом есть большая разница.

– Я… так не могу.

– Спокойной ночи.

Жанна поняла, что разговор окончен. Она уже хотела вернуться к ребенку, как ее взор словно невзначай упал на Юрия. Тот спал прямо в засохшей луже крови, среди обрывков одежды Алексея, хрипло дыша и что-то несвязно бормоча в забытьи. Обнаженный по пояс, с ног до головы забрызганный кровью, он напоминал средневекового разбойника, спящего в своей пещере после удачного ограбления. Здоровой рукой Юрий судорожно стискивал ногу дочери, и Жанна обратила внимание на отсутствие нескольких ногтей на стопе. Вонь разложения была настолько острой, что пленницу едва не вывернуло наизнанку.

«Убей его прямо сейчас», – предложил внутренний голос, и Жанна вздрогнула. Она еще раз посмотрела на лицо спящего мужчины и едва не закричала от ужаса. На какое-то мимолетное мгновенье ей почудилось, что на полу лежит Ирина, с обрывком пуповины между ног. Жанна торопливо потерла глаза и несколько раз моргнула. Видение исчезло.

«Убей его, – с нажимом прошептал голос. – Иначе он убьет тебя. И твоего сына в придачу».

Жанна сделала робкий шаг вперед. Босая нога ощутила шероховатую поверхность засохшей кровяной корки.

«Я не смогу. Я никогда не убивала в своей жизни. Я…»

«Убивала, – перебил ее голос. – Не лги сама себе».

Внутри Жанны все оборвалось.

– Это не моя вина, – вслух вымолвила она. – Это был… несчастный случай… Ошибка…

«Убей. Убей! УБЕЙ!!!!»

Голос не просто призывал, он рычал, приказывая.

Неожиданно Юрий открыл глаза, его иссушенное, бледное лицо искривилось в ухмылке.

– Я знаю, что ты задумала, детка, – проговорил он. Его рука машинально поглаживала тухлый кусок мяса – жуткое напоминание о дочери. – Я все вижу. Все-е-е-е… Я как паук, у меня везде глаза. Ты похожа на серую тень. Ты… одна из них? Даже не думай. Даже не помышляй об этом…

Он закашлялся, буркнув что-то еще, но Жанна не расслышала. Развернувшись, она едва ли не бегом заспешила в свой угол. Ей в спину раздался каркающий смех. Когда он затих, внезапно зашевелился Рэд:

– Я думал, что он скончался… Удивительная выносливость.

– Я убила свою дочь, – ровным голосом произнесла Жанна. Она заботливо поправила простыню Диме.

– Дочь?

Рэд выглядел потрясенным. Его ввалившиеся глаза мерцали, как две крохотные луны.

– Ты… ты сказала, что она умерла после родов!

– Я соврала. Ей было девять месяцев, когда ее не стало. Тогда у меня был другой муж, мы частенько баловались травкой.

Около минуты Жанна молчала, вернувшись к прошлому, которое, как она была уверена, уже давно покоилось на самом дне глубокого колодца ее воспоминаний. Сейчас ей чудилось, будто она наткнулась на древний сундук на чердаке и перебирает заплесневелые, никому не нужные вещи…

– Однажды мы с ним сильно поругались, и он уехал. Я тоже решила пойти к друзьям – у моей подруги как раз был день рождения… Дочь осталась одна. Она смогла выбраться из кроватки и ползала по квартире. Добралась до ванной. Нашла коробку со стиральным порошком… В общем, когда я появилась на третий день, она уже окоченела.

Сухое и лаконичное повествование Жанны заняло не более минуты. Но больше всего Рэда поразило то, каким тоном это было произнесено – размеренным и спокойным, словно Жанна объясняла ему рецепт любимого блюда.

– Мне дали пять лет, но я вышла уже через три условно-досрочно, – снова заговорила она. – Я уехала в Питер, сменила фамилию. Постаралась начать новую жизнь. Мой новый муж ничего не знает об этом. Я думала, что все позади… но за неделю до того, как нас собрали здесь, я каждую ночь видела свою дочь. Соню… Моя Сонечка.

Рэд ошарашенно смотрел на сгорбленную женщину.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

Внутренне он понимал, что задал дурацкий и банальный вопрос. Хотя бы потому, что ни один ответ на него, ни одно объяснение не в состоянии хоть чуточку загладить это чудовищное преступление, а тем более оправдать его.

Жанна устало пожала плечами:

– Я спрашивала себя об этом миллион раз. Не знаю. Я просто сделала это, назло всем. Назло дочке, назло мужу, назло всему миру. Потом я пыталась наглотаться таблеток, но меня успели откачать. После тюрьмы я несколько месяцев подряд ходила на кладбище к Соне и рыдала, стоя на коленях. Я думала, бог проклянет меня. Но он проявил милосердие… и даже подарил мне Диму. А теперь мы здесь…

Рэд безмолвствовал. Вздохнув, он лег на спину, невидяще глядя в потолок. Он почувствовал, что после рассказа Жанны у него внутри будто лопнула какая-то очень важная и тоненькая струнка. Та самая, которая позволяла сохранять остатки человечности. В том, что такая струнка существовала, он не сомневался. У них у всех. Даже после всего того, что они все вместе сделали с Ириной Воробьевой на съемках «Седой ночи»…

– Теперь ты меня ненавидишь? – услышал он голос Жанны.

– Я просто пытаюсь понять тебя.

– Я любила дочь.

– Не сомневаюсь, – коротко ответил режиссер.

– Рэд?

Он приподнял голову. Похоже, тягостное признание забрало у Жанны последние силы, и сейчас она выглядела как сморщенная старуха, стоящая одной ногой в могиле.

– Я не хочу умирать, – сказала она. – Мы с сыном не хотим умирать.

– Никто не хочет умирать.

Больше никто из них не проронил ни слова.

Жанна обняла сына и закрыла глаза. Она пыталась заснуть, но в сознании вновь и вновь вспыхивал образ Ирины. Подруга улыбалась и жестами манила Жанну к себе.

* * *

«Седая ночь», 1995 г., действие четырнадцатое

Фил вышел на крыльцо. Лицо блестело от воды – перед тем как поджечь дом, он умылся. От его рук исходил легкий запах скипидара. Он сорвал с веревки-сушилки выцветшее полотенце. После дождливой ночи его можно было выжимать, но Фила это не заботило. Вытерев руки, он бросил полотенце на ступеньки с облупившейся краской.

Старый одноэтажный дом за его спиной кряхтел и потрескивал, он словно просил о милости. Из окон уже начали пробиваться первые клочья белого дыма.

Фил посмотрел на Карпыча, который доставал из пакета бледно-серые куски вареного мяса – все, что осталось от младенца, – и кидал их лохматому псу, вылезшему из конуры. Виляя хвостом, дворняга осторожно обнюхала «угощение» и после секундного размышления принялась за трапезу.

– Ешь, ешь, – приговаривал Карпыч. – Не каждый день у тебя такой завтрак…

Он взглянул в пакет и вытащил наружу голову. Смятую и расплющенную, с пустыми глазницами и разинутым беззубым ртом. Руки молодого человека дрогнули, и он согнулся, изрыгая из себя содержимое желудка.

Фил засмеялся.

– Господи… – с трудом выговорил Карпыч и вытер рот. – Что мы натворили, Фил?

Он с ужасом смотрел на приятеля, и теперь его глаза были ясными и незамутненными. А еще в них искрился нарастающий ужас.

В одном из окон от неимоверного жара лопнуло стекло, и Карпыч испуганно пригнулся, будто ожидая удара. Собака продолжала жадно поглощать вареное мясо.

– Я тебе уже все сказал, дуралей, – ответил Фил, спускаясь по ступенькам вниз. – Это был сон. Длинный сон, который продолжался всю ночь.

– Мы убили…

– Закрой свою пасть! – рявкнул Фил. – Еще раз заикнешься о том, что тут было, я затолкаю тебя в дом. Пока будешь превращаться в горелый шашлык, у тебя будет время извиниться перед хозяйкой. Хочешь?!

Карпыч, само собой, этого не хотел.

– Поехали, – скомандовал Фил.

Карпыч замешкался, поглядывая на пса. Но едва он успел сделать к собаке шаг, последовал резкий окрик Фила, и парень замер на месте.

– Чего еще придумал?

– Отцепить. Собаку отцепить, сгорит же.

Фил покачал головой:

– А вдруг она тебя или меня укусит? Она хотя бы поела перед смертью как следует. Уверен, ее никогда не кормили так сытно. Пошли.

Пожав плечами, Карпыч последовал за приятелем.

– У нас в машине труп, – напомнил он, когда они вышли за ворота участка.

Фил выругался. Конечно, как они могли забыть о старухе?!

– Выкинем ее в речку, – предложил он, но тут заартачился Карпыч:

– Нет, братан. С таким сюрпризом в багажнике я не поеду. Если мусора остановят, нам крышка!

Фил уже хотел прикрикнуть на заупрямившегося друга, как вдруг, соглашаясь с ним, кивнул:

– Хорошо. Кинем ее в колодец, а сверху тряпьем забросаем.

Оглядываясь по сторонам, приятели подошли к машине. Карпыч открыл багажник, и через минуту они уже затаскивали мертвое тело на участок.

– Фу, я только руки помыл, – поморщился Карпыч. – Неужели все старики такие вонючие?!

– Бывает и такое. А уж мертвые и подавно, – со знающим видом пояснил Фил.

Откинув рассохшуюся крышку, закрывающую колодец, парни, поднатужившись, перекинули тело старухи в пахнущий сыростью туннель. Послышался громкий всплеск.

– А ведь все началось с нее, – сказал Карпыч, глядя на торчащую из воды белую руку. – Шла бы по обочине, и ничего бы не случилось.

– Это судьба, Карпыч.

Собака тем временем доела свой «завтрак» и теперь поскуливала, попеременно глядя то на полыхающий дом, то на убийц своих хозяев. Она несколько раз дернулась вперед, но толстая цепь надежно удерживала животное. Из окон уже вырывались оранжевые языки пламени.