Закрытый показ Варго Александр

– Вода смоет отпечатки пальцев? – озабоченно спросил Карпыч.

– Смоет, смоет. Как дерьмо в унитазе.

Они сели в машину, хлопнув дверьми. «Мицубиси» неторопливо тронулся с места, и как только иномарка исчезла из виду, прикованная к конуре собака издала протяжный, душераздирающий вой.

* * *

За несколько минут до пробуждения Жанна увидела странный сон. Она на пустынном пляже какого-то отдаленного острова в океане. Песок белый и мелкий, словно мука, вода прозрачная, как слеза младенца. Лицо приятно обдувает утренний бриз. Неожиданно она замечает, что она не одна – по берегу пружинистым шагом идет высокий парень атлетического телосложения. За спиной красивого незнакомца висит увесистый рюкзак.

«Привет», – улыбаясь, говорит он, и Жанна улыбается в ответ. Ей почему-то кажется, что они уже раньше встречались. Она отмечает, какие у него чудесные глубокие глаза и мужественное лицо. За такими парнями наверняка влюбленные девчонки табунами ходят!

«Мы знакомы?»

Он кивает.

«Конечно. Я Дима, твой сын».

Улыбка на губах Жанны застывает.

«Сын? Вы ошибаетесь, юноша. Мой сын совсем маленький. Я родила его всего пять дней назад…»

Странный незнакомец хохочет, и она видит, что белки его глаз наливаются кровью.

«Я твой сын, – повторяет он, снимая рюкзак с плеча. – Ты просто не заметила, как прошло время, мама. Мне нужно было заглянуть в ад, чтобы принести тебе кое-что…»

Жанна пятится. Мельком она оглядывает себя и едва сдерживается от крика – вместо красивых и загорелых рук с гладкой кожей перед ней две трясущиеся коряги со скрюченными пальцами и пигментными пятнами. Она торопливо трогает лицо и с ужасом ощущает под пальцами глубокие морщины.

«Я покажу тебе, – бубнит „Дима“, расстегивая рюкзак. – Покажу…»

Воздух наполняется гнилостным зловонием, наружу показывается миниатюрная ручка, и Жанна почему-то думает о кукле. Но вот показывается бледное личико с растрепанными волосами. Ребенок, девочка. Носик и рот малышки перепачканы белым порошком… Это похоже…

Она в ужасе отшатывается, всплеснув руками:

«Это не она! Это не Соня!»

«Дима», улыбаясь, идет к ней, держа в руках ее мертвую дочь.

На давно умершей девочке все те же желтые колготки и маечка с медвежонком, что были надеты в тот день, когда Жанна ушла гулять, оставив Соню одну.

«Она хотела пить, мама. И есть. Но нашла только стиральный порошок в ванной, которым отравилась», – говорит «Дима».

Жанна уже не просто кричит, она истошно визжит, видя, как веки «Сони» приоткрываются.

– Просыпайся, кисуля.

Она вздрогнула – от этого хрюкающего голоса, который невозможно спутать ни с каким другим, по ее коже словно прошлись грубым наждаком.

Юрий нависал над ней, как гробовщик над мертвецом в еще открытом гробу.

– Давай, радость, – многообещающе произнес он. – Пора.

– От тебя несет мертвечиной, – сказала Жанна, но тот лишь оскалился.

«Нужно было убить его ночью», – с горечью подумала она, заметив в его руке пилу. К нескольким зубцам присохли клочья кожи – все, что осталось от Алексея.

Вздохнув, Жанна взглянула на Диму.

«Я твой сын, – всколыхнулось в памяти. – Ты просто не заметила, как прошло время…»

Превозмогая слабость и головокружение, она встала, и теперь их разделяло не больше метра.

– Пора, детка, – настойчиво повторил Юрий. – Серые тени ждут свою жертву. Им не терпится попасть на фильм. Скоро четвертый сеанс гениального кино Рэда Локко. И задержка только из-за тебя.

Он сделал шажок вперед, приблизив к ней свое заросшее щетиной лицо. Глядя в его глубоко запавшие глаза, Жанна подумала об осколках стекла, втиснутых в старую гипсовую маску.

– Но если ты хочешь, я трахну тебя перед разделкой, – предложил он. – Полагаю, мы успеем перепихнуться, прежде чем я начну загружать твоими частями тела ведро. Брось предрассудки, я…

Закончить он не успел, так как растопыренные пальцы Жанны уже летели ему в лицо, метя ногтями в глаза. Не ожидавший такого стремительного выпада, Юрий отступил, и через секунду женщина ударила его коленом в пах. И хотя она была измотана, чтобы вложить в удар всю силу, все равно этого было достаточно, чтобы Юрий с криком согнулся вдвое и выронил пилу.

«Одно движение пилой по шее – и ему конец», – сверкнула в мозгу спасительная мысль. Но едва Жанна наклонилась, чтобы подобрать инструмент, как Юрий, придя в себя, с силой саданул ее кулаком в живот, затем в грудь. Теперь настало время ей кашлять и задыхаться от боли и нехватки воздуха.

– Сильный ход, детка, – с удовлетворенным видом кивнул Есин. На его носу и щеке краснели царапины, оставленные ногтями Жанны. – Думала справиться со мной? А я ведь знал, о чем ты думала сегодня ночью, когда смотрела на меня.

Не давая женщине прийти в себя, Юрий снова ударил ее в живот, на этот раз ногой. Жанну отбросило к стене, и, стукнувшись затылком об стальную поверхность, она сползла на пол.

– Я. Все. Знаю. – Он говорил резко и отрывисто, словно вбивая толстые гвозди в ее голову. – Вот только ты. Не знаешь. С кем. Связалась. Чертова сука.

Каждое слово Юрий сопровождал ударами ног, которые он безостановочно наносил Жанне. Она скукожилась на полу, поджав колени к животу и закрывая голову, но большинство болезненных пинков находили свою цель. Хрустнуло сломанное ребро, лопнула бровь, брызнув кровью. Однако рычащему от ярости Юрию этого показалось мало. Он склонился над истязаемой им женщиной и, приподняв ее левую руку, уперся коленом в плечо, после чего резко рванул вбок, выворачивая конечность. Раздался сухой треск переломанной кости, и Жанна, пронзительно вскрикнув, потеряла сознание.

– Прекрати, ублюдок!

Есин обернулся, судорожно дыша. На него исподлобья смотрел Рэд, угрюмый и решительный. В правой руке режиссер сжимал рукоять от топора.

– Решил в Дон Кихота поиграть, старик? – спросил Юрий. – Не вопрос. Я уделаю тебя даже одной рукой.

Набычившись, он двинулся вперед, и режиссер замахнулся топорищем. От первого удара Юрию удалось увернуться, а от второго он не успел, и кусок деревяшки опустился ему на переносицу. Перед глазами Есина заплясали огненные точки, нос наполнился кровью.

– Вот с-сучара… – взъярился Юрий. – Сам напросился…

Рукоять топора взметнулась вверх, но он, проворно уйдя от удара, двинул ногой в колено Рэда, а затем, пригнувшись, метнулся вперед и оказался с ним нос к носу. Здоровой рукой Юрий вцепился в промежность режиссера, стискивая пальцы изо всех сил. Тонкие обескровленные губы Рэда превратились в большую букву «О», он тонко вскрикнул.

– Эту деревяшку я засуну тебе в зад, падальщик, – зашипел Юрий.

Рэд застонал, сгорбившись, и Есин, размахнувшись, с силой впечатал свой лоб в бледное лицо Локко. Удар пришелся в рот режиссера. Губы расплющило, один зуб выбило сразу, соседний раскололся пополам.

Внезапно заиграла музыка, и Рэд, несмотря на хлещущую кровь, выдавил кривую улыбку.

– Как самочувствие? – процедил Юрий сквозь зубы. Отпустив промежность Локко, он обхватил пальцами его худую шею и вонзил большой палец в кадык.

– Это Антонио Вивальди, – прошепелявил режиссер, задыхаясь. – Ми мажор, «Весна»… У тебя мало времени…

– Ты выиграл приз, старик, – брезгливо бросил Юрий. У него было непреодолимое желание сломать шею старому пугалу, и только начавшаяся музыка слегка остудила его воспаленный мозг.

Пора заняться делом, Рэд подождет. Он отпихнул Локко, и тот, не удержавшись, упал прямо на железные стулья, издав от боли очередной стон.

Расширенные глаза Есина остановились на часах. Несмотря на меняющиеся картинки и заставки, время монитор всегда показывал исправно.

До начала кино ровно двадцать минут. Он должен хотя бы начать заполнять ведро, чтобы успеть в срок… Он должен. Чтобы у этих уродов наверху не было ни малейшего повода вспомнить о его дочери.

Он должен, потому что чувствовал, что его силы на исходе. И всему виной проклятая рука, точнее, ее отсутствие. Похоже, гангрена расползается по руке все выше и выше, и если он не примет меры, то до смерти ему останутся считаные дни. А то и часы. Вероятно, придется отрубить руку полностью, хотя Юрий плохо себе представлял, как можно провести ампутацию такого рода в подобных условиях, где нет ни лекарств, ни перевязочных средств, ни даже стерильного инструмента… Только сломанный топор и залитая кровью пила.

Но об этом он будет думать после. Его ждала трудная работа.

Он поднял пилу, которую обронил в схватке с Жанной, и застыл на месте – женщина стояла прямо в луже крови и в упор глядела на него.

«Я даже не заметил, как сучка пришла в себя», – с тревогой подумал Юрий.

Из рассеченной брови Жанны продолжала струиться кровь. Сломанная рука висела, как надломленная ветвь, и она поддерживала ее за локоть.

– У нас мало времени, малышка, – сказал Есин. – Я все сделаю быстро. Тебе нужно лечь на пол и задрать подбородок. Кожа натянется и…

– Я понимаю, – тихим голосом перебила Юрия Жанна. Ее мысли медленно и неохотно ползли к решению, единственно верному сейчас. – Можно я поцелую сына? На прощание.

Подумав, Юрий молча кивнул, и она, пошатываясь, прошла к ребенку. Узкие подошвы пленницы оставляли на стальном полу красные следы. Нагнулась над ребенком, который уже проснулся и жалобно попискивал, требуя еды.

– Я люблю тебя, мой малыш, – шепотом проговорила Жанна. – Очень сильно люблю. Так жаль, что мы с тобой так мало побыли вместе… так жаль…

Ее пальцы нащупали замызганную мыльницу, в которую несколько дней назад была спущена бритва.

– Сердце к сердцу… не приковано… Если хочешь, уходи…

Дима умолк, внимательно глядя на мать. Она подумала, что взгляд ее сына был не по-детски серьезным и…

«Я твой сын, мама, – снова вспомнила она. – Ты просто не заметила, как прошло время…»

В глазах начала скапливаться влага, и Жанна улыбнулась сквозь слезы.

– Много счастья уготовано… тем, кто волен на пути…

– Я жду тебя, детка, – нетерпеливо позвал Юрий. – Скоро вы увидитесь. Только в другом месте.

Она нежно поцеловала малыша и начертила перед его лицом воображаемый крест. Дима попытался схватить ее ручкой за палец, но она уже выпрямилась, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

«Мама любит тебя».

Затем повернулась к своему палачу, пальцы ее здоровой руки крепко держали половинку бритвы.

– Ты любишь Ахматову? «Я не плачу, я не жалуюсь… Мне счастливой не бывать… Не целуй меня, усталую… Смерть придет поцеловать…» Это она написала в начале двадцатого века… Но я хочу, чтобы ты поцеловал меня, – сказала Жанна. – Это моя последняя воля.

Юрий недоверчиво покосился на женщину, которая подошла к нему вплотную.

– Помнишь, как мы целовались с тобой перед съемками? – задумчиво спросила она. – Это было двадцать пять лет назад. Мы были веселыми и пьяными, Фил. И каждый из нас понимал, что через час мы убьем Ирину, мою подругу. Я помню твои губы. От тебя пахло «Олд спайс» и фруктовой жвачкой. Представляешь? Какая избирательная штука, эта память.

– «Джуси Фрут», – машинально ответил Юрий. – Мне всегда нравилась эта жвачка.

Словно околдованный, он смотрел, как Жанна, улыбаясь, притягивает его к себе.

– Мой поцелуй будет слаще жевательной резинки, – с грустной улыбкой сказала она. Ее глаза томно прикрылись, и Юрий, поддавшись внезапному порыву, впился ртом в губы женщины.

А в следующий миг ее рука взвилась вверх, и он ощутил резкую боль в шее. Закашлялся, ошеломленно отстраняясь назад, и почувствовал, как по коже побежала горячая кровь.

Сука! Сука, она порезала его!

Они встретились глазами, и Есин уловил едва заметную ухмылку, скользнувшую по губам Жанны.

Заплакал ребенок. Высвободившись из засаленной простыни, он тянул вверх свои тоненькие кукольные ручки и звал мать.

Больше Юрий не сказал ни слова. Стиснув зубы, он наотмашь ударил Жанну пилой прямо по лицу, наискосок. Острые зубья глубоко взрыхлили нос и щеку, Жанна отшатнулась. С ее губ не сорвалось ни звука. Юрий прыгнул на нее словно рысь, и они оба упали. Она тяжело дышала, широко раскрытые глаза смотрели в полоток. Упершись коленом Жанне в грудь, он прислонил к ее шее пилу. Бессмертное произведение Вивальди продолжало плавно и неспешно звучать из динамиков.

– Смер… приде… поцелова… – задыхаясь, проговорила Жанна, а ее слезящиеся глаза улыбались.

Юрий покачал головой и полосонул пилой по ее шее, рассекая трахею и подъязычные мышцы. Затем еще раз, расширяя рану. Жанна захрипела, и слова Анны Ахматовой утонули в булькающих звуках.

Он отошел от нее только тогда, когда лезвие наткнулось на позвоночник. Несколько секунд тело Жанны еще слегка подрагивало, а потом замерло.

Ребенок уже не просто плакал, он визжал, словно чувствуя смерть матери, которая умерла в двух шагах от него.

Где-то рядом мычал Рэд, ощупывая изорванные губы.

– Помоги мне, старик, – сказал Юрий, не глядя на режиссера. – Наша подруга поцарапала меня.

Рэд посмотрел на шею мужчины, из которой не переставая текла кровь.

– У тебя рана.

– И без тебя знаю, идиот. Насколько серьезная?

Локко закряхтел, подползая ближе.

– Я же плохо вижу без очков.

– Перевяжи шею чем-нибудь. Возьми простыню у ребенка.

Рэд со вздохом подчинился.

Через минуту, когда на шее Юрия появилась повязка, он сказал:

– С одной клешней я не справлюсь, старик. Будешь держать девку, как я скажу.

– Катись к черту, – отозвался Рэд, сплевывая красную слюну. – Это твоя работа.

– Если ты не поможешь, я распилю тебя пополам. Я слов на ветер не бросаю.

Рэд медлил, с невольным страхом глядя на почти обезглавленное тело Жанны. Перспектива трогать мертвую женщину тут же отозвалась тошнотворными спазмами. Но еще больше он боялся Юрия, который, похоже, окончательно сошел с ума.

– Быстрее! – гаркнул тот, и Рэд униженно пополз к трупу.

– Держи за плечо, начнем с рук… Она читала хорошие стихи, – внезапно сказал Юрий.

– Это Анна Ахматова.

– Вот как? Молодец тетка, – обронил Юрий, принимаясь за работу. Послышались влажные звуки, которые быстро сменились хрустом крошащейся кости. – А ты прямо все у нас знаешь, старик. Что же ты здесь оказался, раз такой умный?

Рэд предпочел оставить этот вопрос без ответа. Брызги крови летели в лицо, и он зажмурился, мысленно молясь о том, чтобы происходящее закончилось как можно скорее.

Отделив конечности и голову, Юрий сел на стул.

– Передохнуть надо, – заявил он, вытирая лицо. – Еще три минуты. Осталось только распилить ее пополам, и все.

Рэд мельком глянул на изувеченное тело. Желудок скрутило в морской узел, и его вырвало желчью.

Ребенок продолжал истошно кричать, и его вопли пронзали барабанные перепонки, словно вязальными спицами.

– Он как будто чувствует, да? – тихо спросил Юрий. – Можешь не говорить, я знаю. Пацан чувствует, что матери больше нет. Надо его успокоить.

Он поднял отпиленную руку и поплелся к малышу. Слегка согнутые пальцы Жанны касались пола, на ногтях еще поблескивал лак, будто напоминая о прошлой жизни женщины, которая совершенно не предполагала подобного исхода своего существования на земле.

– Господи, нет! – забормотал Рэд. Он не мог поверить своим глазам, когда Юрий сунул ребенку руку матери, и тот мгновенно ухватился за нее своими миниатюрными розовыми пальчиками.

– Агу, парень, – сказал Юрий, устало покачиваясь. – Скажи «агу». Попрощайся с мамой.

– Не надо, – выдавил Рэд. – Пожалуйста, прекрати!

– Жизнь несправедливая и жестокая вещь, старик, – изрек Юрий. Он потянул конечность обратно, но мальчик не отпускал еще теплые мамины пальцы.

– Я бы оставил эту игрушку тебе, пацан. Но она весит три или четыре килограмма, – заявил Юрий и резким движением вырвал руку. Ребенок сразу захныкал, но Есин уже потерял к нему интерес.

– Наполни ведро, старик. Весы ждут своего завтрака.

Рэд не решился спорить и на негнущихся ногах направился к пластиковому контейнеру.

Юрий взглянул на голову Жанны. На окровавленном лице застыло слегка удивленное выражение, побелевшие губы были приоткрыты, словно она была недовольна тем, что ей не дали закончить стихотворение.

– Ты до конца сыграла свою роль, детка, – кивнул Юрий. – Мы все полностью отыграем своих героев на этой съемочной площадке…

Рэд, старательно глядя в сторону, поднял голову Жанны и, спотыкаясь, понес ее к ведру.

– Пора одеваться, – прошептал Юрий, обводя безумным взором залитый кровью «кинотеатр». Он медленно пошел вперед, с каждым шагом все больше и больше теряя последние силы. – Проверь тачку, Карпыч… Уже взошло солнце… Лает собака, кинь ей что-нибудь… Я возьму магнитофон…

Продолжая бредить, он сделал еще два шага и без чувств рухнул на пол.

Он пришел в себя глубокой ночью, когда задел в беспамятстве пораженную гангреной руку. Вся конечность от локтя до плеча полыхала всепожирающим пламенем, словно руку грызли пираньи. Трясясь от озноба, Юрий закричал, но вместо вопля из его глотки вырвался едва различимый всхлип. Он пощупал пальцами здоровой руки место среза, со страхом осознавая, что ничего не чувствует. Пальцы давили и мяли сырое почернелое мясо, но никакой боли не было.

Юрий закрутил головой, выискивая взглядом Рэда. Режиссер сидел, прижавшись спиной к экрану. В руках режиссера было топорище, на которое он безуспешно пытался насадить слетевшую головную часть.

– Как фильм, Рэд? – старческим голосом спросил Юрий.

Рэд поднял голову, ввалившиеся глаза были пусты, как глазницы черепа.

– Значит, я пропустил четвертый сеанс…

Режиссер с гулким стуком ударил рукоятью об пол, после чего потрогал пальцами, насколько прочно держится лезвие.

– А где Жанна? – снова спросил Юрий. – От нее оставалось еще кое-что.

– Она там, наверху, – бесцветно ответил Рэд.

– Ух ты… Сам разделал?

– Мне пришлось. Если бы я этого не сделал, твоей дочери отпилили бы вторую ногу. Ох просил передать тебе привет и переживал, что ты потерял сознание. Но он настоятельно просил тебя разбудить к пятому сеансу.

Юрий попытался подняться, но «кинозал» неожиданно покачнулся, медленно переворачиваясь вверх ногами, и он торопливо сел обратно.

– Моя рука.

– Что твоя рука?

– Если ее не отрезать, я сдохну.

Рэд ничего не ответил.

– Зачем тебе топор, старик? – спросил Юрий.

– От тебя защищаться.

Юрий заставил себя ухмыльнуться:

– От меня?

– Именно. Чтобы ты не перепутал себя со мной. Вдруг ты решишь разобрать меня на части, как пазл?

Юрий хрипло засмеялся:

– Не бойся, старик. Дай воды.

Локко толкнул ногой полупустую бутылку с водой в сторону мужчины. Судорожно открутив крышку, Юрий припал к горлышку.

– Завтра утром я отрежу свою руку, – объявил он, утолив жажду.

Рэд замотал головой:

– Этого не хватит. После Жанны ваша чаша только-только начала опускаться. Нужно еще килограммов тридцать-сорок. Может, больше. Ох был прав. Он все рассчитал.

– А где этот мелкий засранец? – вспомнил Есин о ребенке. – Сдох?

Мертвенно-бледное лицо Рэда накрыло черной тенью.

– Он спит. Я покормил его молоком, что спустили сверху. Зачем тебе он?

– Он то, что вылезло из Жанны. Значит, его место тоже на весах.

Рэд напрягся, худые пальцы крепче обхватили топор.

– Что тебе сделал ребенок? Ты разрубил на куски его мать. Оставь его. Может, его пощадят?!

Юрий издал хрюкающий звук.

– Смотрел «Простоквашино», Рэд? Там кот Матроскин очень хорошо сказал про теленка, которого родила корова. Он наш. Понял, старик? Так что пацан – неотделимое целое от Жанны.

– Ты не убьешь его.

Голос режиссера был тихим, но преисполнен решимости. А еще Юрий с изумлением услышал в нем неприкрытую злость.

«Старый ублюдок, – с горечью подумал Есин. – Если бы не рука, я сломал бы тебе шею в две секунды!»

– Мне приснился сон, Рэд, – сказал он, чуть успокоившись. – Про тебя. И теперь я знаю, что с тобой сделают. Тебя продадут коммуне сумасшедших геронтофилов. Тебя будут трахать сутки напролет, Рэд. И тогда ты вспомнишь, что никакой ты не великий режиссер. Ты наконец-то врубишься, что ты не Рэд Локко, а Витя Матюнин. Старый седой педрила с раздолбанным дуплом вместо задницы.

– Все это ты говоришь от яда, – печально улыбнулся Локко, – который выедает тебя изнутри. Ты заполнен им, как мешок с тухнущим мусором.

– …а когда им надоест и твоя задница будет бесполезна, с тебя снимут шкуру, после чего поджарят на углях.

– Спокойной ночи, – сказал Рэд. – Подумай о том, что, возможно, это твоя последняя ночь.

Юрий натужно и сипло дышал.

«Возможно, и последняя. Но я дорого продам свою жизнь», – подумал он, с ненавистью взглянув на экран. Там, как обычно, были огромные весы, и они ждали своего часа.

* * *

«Седая ночь», 1995 г., действие пятнадцатое и последнее

– Если хочешь, я поведу тачку, – сказал Фил, глядя на подрагивающие руки Карпыча. – Не хотелось бы, чтобы ты еще кого-нибудь сбил. Сегодняшней ночью я сыт по горло приключениями и хочу выспаться.

– Нет уж. От тебя несет перегаром.

Фил открыл бардачок, вытащив оттуда желтую упаковку жевательной резинки «Джуси Фрут».

– От тебя тоже воняет как из навозной ямы. Пожуй.

– Не надо. Щас остановимся, я какой-нибудь хот-дог куплю. От этого борща из младенца у меня до сих пор изжога. Фил?

Молодой человек ритмично двигал челюстями, жуя жвачку, и спокойно посмотрел на Карпыча, которого буквально колотило от страха.

– У тебя под ногтями кровь.

Фил взглянул на руки, затем выбросил в окно смятый фантик.

– Что ты предлагаешь? Заехать в соседнее село и поискать салон красоты, чтобы мне сделали маникюр?

– Я слышал, что сейчас менты придумали кучу навороченных приспособлений, – стараясь говорить ровно, произнес Карпыч. – Эти штуки вычисляют каплю крови, которую затерли тряпкой вместе с мылом и стиральным порошком. Любой след найдут!

– Забудь об этом.

– Забыть? У меня бампер разворочен, крыло помято! И эта ночь… Что было ночью, Фил? У меня до сих пор перед глазами седые волосы, что ты срезал с этой девки! Ведь она была темноволосой, почти как цыганка!

– Это была седая ночь, дружище.

– Мы ехали к Кролику, – продолжал Карпыч. – А приехали в какую-то глушь…

– Случившееся было сном. А что подумал Кролик, никто и не узнал. Потому что он был очень воспитанным.

Карпыч сунул Филу под нос ладонь, на тыльной стороне которой краснели четыре дырочки с воспаленной вокруг кожей.

– А как же вилка, братуха? Ты думал, что я серая тень! И чуть не убил меня!

– Заткнись уже! – разозлился Фил. – Все серые тени спят! Единственные тени, которые я сейчас вижу, – это тени от деревьев!

Некоторое время они, зевая, ехали в полном молчании. Наконец Фил подал голос:

– Если тебя так гложет совесть, давай заедем в храм. Тут полно старых церквей. Поставим свечки за мертвых. Помолимся, очистимся от грехов.

– Правда?

– Вполне. Только надо закрыть глаза и представить, что с тебя стекает вся грязь. И тогда, типа, ты вроде как ничего плохого не делал.

– Это называется «исповедь», – сказал Карпыч.

Тренькнул пейджер, принимая новое сообщение, и Фил, сняв его с пояса, вгляделся в текст. Лицо его оживилось:

– Намечается новая туса. Сегодня вечером у Дрона.

– У Дрона?

– Ага, тот крендель из Химок, помнишь? Кролик пишет, что надыбал травы. Еще возьмет с собой ящик водки. Решил реабилитироваться после косяка со своей дачей. Так что надо хорошенько выспаться перед гулянкой.

– Мы же вроде в церковь собрались, – напомнил Карпыч, но Фил отмахнулся:

– Церковь подождет. Заедем в магаз, уже давно все торговые точки открылись. Лично я хочу пива, глотка пересохла. И домой, спать.

Карпыч в знак согласия кивнул. Ему самому жуть как не хотелось ехать в храм. Как-то неуютно он там всегда себя чувствовал.

– Включи музон, – сказал Фил. – Самое время для «Cannibal Corpse».

Карпыч, хихикнув, потянулся к диску на приборной доске.