Закрытый показ Варго Александр

Ассистент истерично хохотнул.

– И как ты меня остановишь? – спросил он вызывающе. – Отрежешь ноги? Так давай, вон пила валяется…

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг в его голову врезалась табуретка, которую кинул в него Юрий. Край сиденья угодил Ивану в лоб, содрав кожу и слегка оглушив его, отчего он сполз на пол, ошарашенно тряся головой.

– Очень жаль, Ваня, – обронил Юрий. Держа в руках веревку, он подошел к ассистенту и встал у него за спиной. – Рэд давал тебе шанс, но ты оттолкнул протянутую руку помощи.

– Нет, не надо, – залепетал Иван, но петля уже захлестнула его шею.

Корчась и хрипя, Иван тщетно пытался просунуть под веревку пальцы, но в этот момент к нему метнулся Алексей и с силой ударил парня в грудь. Тело Ивана обвисло, будто все кости стали мягкими и податливыми.

– Morbida facta pecus totum corrumpit olive, – зевнул Рэд.

Сергей оцепенело смотрел на происходящее. Режиссер заметил, как на брюках молодого человека расплывается влажное пятно, и его тонкие губы тронула усмешка.

– А ты куда намылился?! – взъярился Алексей. Подхватив залитый кровью топор, он двинулся на Сергея.

– Стой, где стоишь! – неожиданно заорал звукорежиссер, и Балашов замешкался.

– Стой, – повторил Сергей, приходя в себя. Сейчас он ненавидел себя за намоченные штаны, но ничего не попишешь – организм реагирует на стресс быстро, по-своему и не советуется с мозгом.

– Жаль, я убрал камеру, – слезая с дивана, сказал Рэд и возбужденно потер ладони. Его взгляд остановился на отвертке, валявшейся у покосившегося стола. – Я даже не предполагал, какое продолжение будет у фильма.

– Опусти топор, или я затолкаю тебе его в зад, – пригрозил Сергей. – Вам мало убийства матери и ребенка?! Решили разделаться со свидетелями?!

Юрий, закусив от напряжения губу, продолжал душить Ивана. Наконец тот дернулся в последний раз и затих. Выпученные глаза ассистента невидяще таращились в потолок с отслаивающейся штукатуркой.

– У нас тут, гляжу, Рэмбо нарисовался? – вполголоса спросил Юрий. Скрутив веревку в небольшой моток, он аккуратно положил его на диван и подхватил лежавшую на полу табуретку. – Померяемся мускулами, Сереня?

– Сука, – с ненавистью выдохнул Алексей и бросился вперед.

К его изумлению, Сергей молниеносно нырнул вниз и коротким ударом отбросил его к шкафу. Алексей не удержался на ногах и загремел на пол, выпустив из руки топор.

– Метко, – похвалил Юрий, и Сергей резко обернулся.

– Вы что творите, мать вашу? – с отчаянием выкрикнул он. – Может, хватит?!

Юрий поднял над головой табурет и оскалился. Он подался вперед, но звукорежиссеру снова удалось избежать удара. Он проворно ушел в сторону, и тяжелый табурет с гулким стуком обрушился на шкаф, оставив в дверце глубокую вмятину. Едва Юрий успел развернуться к противнику, как кулак Сергея врезался ему прямо в челюсть. Перед глазами Юрия все зашаталось. Он сделал неуверенный шаг назад и опустился на пол, прямо на холодеющее тело Ирины. Свежесрезанный «парик» с его головы слетел и шлепнулся на дощатый пол.

– Завязывайте, парни, – сказал Сергей, тяжело дыша. Он не видел, как сзади, неслышно ступая босыми ногами, к нему приближался Рэд. – Мы все были под наркотой и не понимали, что происходит. Это все Локко, гребаный шизоид.

Договорить звукорежиссер не успел – в его шею уже по самую рукоятку вонзилась отвертка. Потом еще раз. В третий раз Рэд ударил, когда Сергей уже распластался на полу. Из черных дырок толчками выплескивалась кровь, которую умирающий безуспешно пытался остановить слабеющими пальцами.

– У нас был уговор, мальчик, – грустно произнес Рэд, вытирая отвертку о краешек простыни. – Жаль, что ты выбрал другую сторону баррикады.

– Что с ним? – спросил Алексей, потирая ушибленную грудь. – Он…

– Кажется, он немножко того, – сказал Юрий. – Умирает.

Сергей зашелся в кашле, изо рта потекла кровь.

– Рэд?!

Услышав женский голос, режиссер повернул голову. Жанна, белая как смерть, держась за дверной косяк, с ужасом оглядывала залитую кровью комнату. На ней был выцветший халат – именно в нем, по замыслу фильма, Ольга вышла встречать на крыльцо Фила и Карпыча…

– Рэд, господи… – только и сумела вымолвить она, губы молодой женщины мелко задрожали. – Что тут произошло?!

– Фильм, – коротко отозвался режиссер. Размахнувшись, он кинул отвертку в стену. Отскочив, та отлетела на диван. – Тут шел фильм «Седая ночь», и это целое историческое событие. Еще никто никогда не снимал ничего подобного. – Он приблизился к дрожащей от страха женщине и, наклонившись, поцеловал ее в губы. – Но если хочешь, для тебя это будет не фильм, а сон, – прошептал он. – Долгий и необычный сон…

– Где… где ребенок?

– В кастрюле. Хочешь попробовать?

– Ты… сумасшедший ублюдок! – закричала Жанна. – Ты обещал, что не тронешь младенца!

– Он совершенно не мучился, – попробовал успокоить Жанну Алексей, но она уже помчалась на кухню. Некоторое время там царила звенящая тишина, которую вдруг разорвал пронзительный вопль.

– Не думал, что у нашей дамы такая слабая нервная система, – заметил Рэд.

Пошатываясь, Жанна вернулась в комнату. Она почувствовала, как ее нутро наполняет ощущение ужасающей и горькой потери.

– Ты обещал, – глухо повторила она. – Про смерть ребенка в сценарии ничего не было. Тем более… про смерть в кипятке.

Ухмыльнувшись, Рэд стиснул ее подбородок своими длинными пальцами и посмотрел колючим безжизненным взором:

– Дура. Ты никогда не слышала про импровизацию?

– Отпусти меня!

Но Локко не отпустил, а лишь крепче стиснул пальцы, так, что Жанна взвизгнула от боли.

– Еще раз откроешь свой чудесный ротик, и я сниму с тебя скальп, – прошипел он. – Только не с кожей, а с куском черепа. Ты поняла меня?

Жанна утвердительно закивала, в немом ужасе глядя на рассвирепевшего режиссера. Сейчас он казался ей вампиром, графом Дракулой, который намеревался высосать из нее всю кровь.

И когда цепкие прохладные пальцы Рэда разжались, с ее губ сорвался вздох облегчения.

– А что… с ними? С Ваней и Сергеем? – разлепив губы, спросила Жанна.

– У них возникли разногласия по поводу концовки фильма, – невозмутимо ответил Рэд. Из нагрудного кармана жилетки он вытащил пачку «Кэмел» и, вынув из нее сигарету, потянулся за зажигалкой. – Они подрались и убили друг друга. Никогда не предугадаешь, как сложится финальная сцена картины. В этом одновременно вся сложность и прелесть режиссуры.

Закурив, он выпустил дым и посмотрел на Сергея. Звукорежиссер был мертв, его остекленевшие глаза с ужасом смотрели в потолок.

– Перекур, и начинаем убираться, – решил Рэд. – Если есть какие-то мысли, прошу высказаться.

– У Вани тачка, – проговорил Алексей, переглянувшись с Юрием. – Их обоих можно усадить в машину и скатить ее в реку.

– Неплохо, – оценил предложение Балашова Локко и стряхнул пепел. – Только Серегу утопим в другом месте. Если машину с Ваней найдут, а в ней будет еще и наш звукорежиссер, возникнут вопросы. Они ведь не были знакомы до этих съемок.

– А что с Ирой? – тихо спросила Жанна. Присев на корточки, она приподняла краешек простыни и тут же опустила его обратно. – Где ее волосы?

Юрий молча указал на бесформенный комок возле шкафа. Жанна не могла поверить своим глазам.

– Но они… они все седые!

– Седые волосы, седая ночь, – нараспев проговорил Рэд, затягиваясь. – Все символично, моя девочка.

– Предлагаю спалить дом, – выдвинул идею Юрий. – Пока сюда пожарные доберутся, все сгорит к едрене фене.

Рэд покачал головой:

– Труп могут установить по ДНК. Нет, лучше закопаем в сарае. Сверху навалим хлама. А потом можно и небольшой костер устроить.

– У Иры осталось трое детей, – голосом опустошенного человека произнесла Жанна.

– Глотни лучше, – сказал Алексей и протянул ей бутылку с остатками коньяка. – Полегчает.

– Давайте все выпьем, – предложил Рэд. – За наш успех и новый фильм!

Никто не возражал.

* * *

Рэду Локко изредка снились сны. Редкие и мало запоминающиеся, но именно здесь, в стальной тесной тюрьме, ставшей камерой смерти для трех актеров «Седой ночи», эпатажный режиссер увидел странный сон. Впрочем, вероятно, что именно о таком будущем, какое Рэд увидел во сне, он и мечтал всю свою жизнь…

Локко приглашен на спецпоказ «Седой ночи» на Каннский фестиваль. На нем новый иссиня-черный смокинг и кроваво-красный галстук-бабочка, на котором сверкает бриллиантик. В зале аншлаг, и Рэд с затаенным восторгом замечает среди приглашенных звезд невиданной величины – Брэда Пита, Жана Рено, Мэла Гибсона, Монику Беллуччи… А вон Деми Мур мелькает своей ослепительной улыбкой… И все они рукоплещут ему, Рэду Локко! Он в прямом смысле купается в лучах славы!

Наконец свет гаснет, загорается экран. Рэд невольно прикрывает веки – за последние дни он пересмотрел «Седую ночь» сотню раз и мог без запинки пересказать фильм полностью. Он сидит терпеливо и молча, мысленно отсчитывая в мозгу секунды до конца сеанса. И только спустя несколько минут до режиссера доходит, что в кинотеатре стало значительно холоднее. И этот странный затхлый запах…

Рэд осторожно открывает глаза. Он смотрит по сторонам и цепенеет от ужаса – его окружают трупы. Целый зал мертвецов, полные ряды высохших мумий, покрытых клочьями паутины. Локко хрипит, тщетно пытаясь выбраться из жуткого места, и когда его взгляд падает вниз, он понимает, почему не может двинуться с места – его ноги тоже мертвы, они попросту присохли к сиденью, и страшная плесень неуклонно ползет выше по телу, превращая его в высохший труп.

Внезапно кино прерывается, на экране вспыхивает изображение окровавленных весов, в чаше, словно щупальца, шевелятся отрубленные руки и ноги. Он слышит хихикающий голос Оха:

«Сколько весит твоя совесть, Рэд? Отрубить себе руку может любой дурак. А ты положи на весы свою совесть. Может, тогда чаша перевесит…»

…Он пришел в себя от надрывного плача ребенка. Малыш каким-то образом высвободился из простыни, в которую его запеленал Рэд, перекатился на засохшее пятно крови и теперь издавал пронзительные крики.

Рэд суетливо завертел головой и, заметив на полу свежую бутылочку со смесью, поспешил за ней. Она уже остыла, но это было лучше, чем ничего. Он, как смог, снова запеленал ребенка и сунул ему в рот соску. Тот сразу успокоился, но продолжал время от времени вздрагивать.

Экран неожиданно озарился желтым фоном, в центре, словно кляксы, материализовалась надпись: «Оля и Толя».

– Я тоже снял что-то вроде кино, Рэд, – послышался голос Оха. – Скажем так, это моя первая работа. Все фигурки я лепил из пластилина, а потом смонтировал мультик. Он без звука, но я буду пояснять, что к чему.

Вскоре появилось изображение колбаски розового цвета и с двумя пуговицами, которые, очевидно, были глазами. Вместо рук в колбаску были втиснуты две спички. Судя по двум клочкам материи, которые были прилеплены наверху этой штуковины, перед ним была девочка.

– Оля ждала автобус в школу, – важно заговорил Ох. – Но она опоздала, потому что проспала. Автобус уехал.

Мимо «Оли» медленно проползла еще одна колбаска, уже темно-синего цвета, по своей форме мало отличающаяся от самой «Оли». Девочка проводила «автобус» печальным взглядом и слегка сгорбилась.

– Но, к ее счастью, мимо на велосипеде ехал Толя, – продолжил Ох.

На экране появился «Толя». Точно такая же колбаска, только чуть большего размера, с неким подобием головного убора, роль которого исполняла пивная крышка. «Толя» был на некой не поддающейся описанию конструкции из ржавой проволоки, которая, по мнению Рэда, меньше всего была похожа на велосипед. С таким же успехом Ох мог назвать эту вещь космической ракетой.

При появлении «Толи» розовая колбаска гордо выпрямилась и тут же пристроилась позади новоявленного кавалера, обхватив его своими руками-спичками.

– Толя был добрым мальчиком, – прокомментировал происходящее на экране Ох. – И предложил подвезти Олю в школу.

Живое воплощение шизофрении, именуемое велосипедом, торжественно уползло прочь, увозя с собой обе колбаски.

– А потом они поженились, и у них родилось трое детей. И жили Оля с Толей до самой старости, – закончил Ох. – Ну как?

Рэд медлил с ответом.

– Если бы ты не рассказал мне сюжет своего мультика, я бы решил, что на моих глазах слиплись две сосиски, которые уехали на адском луноходе в неизвестном направлении, – наконец сказал он.

К тому времени бутылочка опустела. Видя, что ребенок окончательно успокоился, Локко поднялся, выпрямился и окинул взглядом помещение в поисках топора.

– Почему бы тебе не снимать подобные фильмы, Рэд? – спросил Ох. – Про добро и любовь.

– Потому что такой отстой не приносит денег, – буркнул режиссер. Обнаружив топор рядом с ведром, он взял его и направился к стеклу.

– Я так и знал, – обрадовался Ох. – В этом вся твоя сущность…

– Да уж, Ох, – сквозь зубы проговорил Рэд. – Куда мне до твоих художеств. Оля и Толя, мать его… Может, уже пора открыть личико?!

Он ударил обухом по стеклу. Экран погас, одновременно потускнел свет в помещении.

– В чем смысл твоего фильма, Рэд Локко? – совершенно спокойным и даже дружеским тоном спросил Ох. – Пришло время задать главный вопрос!

– Смысл в том, что на свете есть грязное первобытное зло! – выкрикнул Рэд. – И никакой справедливости на свете нет!

– Есть, Рэд.

– Нет! – проревел Локко. – И если это зло получит подпитку в виде плохого настроения или наркотика, оно вообще станет неуправляемым! Вот в чем смысл фильма! Открывай дверь!

Ответом была мертвая тишина.

– Ты испугался?! – завопил Рэд. – Или тебя попросить вежливо?! Три раза? Типа: «Елочка зажгись!» Чертов ты урод!

В нем вспыхнула животная ярость, и вкус этого ядовитого чувства опьянил его.

Он снова ударил. Замахнулся в третий раз, и вдруг в стене что-то звонко щелкнуло, и, к изумлению режиссера, громадное пуленепробиваемое стекло начало медленно отползать вправо, словно дверца шкафа-купе. В лицо оцепеневшему Рэду ударил поток прохладного воздуха, и он несколько раз судорожно вдохнул и выдохнул. С мерным гудением толстенное стекло, грязное и исцарапанное, полностью скрылось в стене. Перед режиссером высился огромный жидкокристаллический телевизор на массивных стойках.

Рэд оглянулся на ребенка. Он снова хныкал, беспокойно ворочаясь на полу.

Локко поднял топор и повернулся к экрану. Глаза пожилого мужчины сверкнули ненавистью. Ничего не говоря, он с силой ударил по телевизору. Лезвие пружинисто отскочило, но на матовой поверхности образовалась широкая трещина.

– Вот тебе пластилиновые мультики, сука, – кряхтел Рэд, раз за разом обрушивая топор на огромный телевизор. – Вот тебе «Оскар» за твое дерьмо!.. Оля и Толя, блин!

От очередного удара телевизор задрожал и рухнул на пол. Не выдержал и топор – лезвие вновь сорвалось с рукояти и с грохотом покатилось по бетонному полу. В узком помещении, где располагался телевизор, зажегся яркий свет, и Рэд с непривычки зажмурился. Краем уха он услышал, как хлопнула дверь, а когда открыл глаза, перед ним стоял Эх, здоровяк в комбинезоне. От него несло кисловатым потом и машинным маслом. Поражали руки мужчины – громадные, толстенные. Казалось, такими руками можно запросто свернуть шею быку. Сквозь дырки в маске-улыбке настороженно поблескивали черные, как битум, глаза.

– Расслабься, Рэд, – раздался мягкий голос Оха. Теперь он звучал как-то иначе, исчез так называемый диснеевский «гусиный» привкус. Более того, он стал ближе, словно Ох стоял за спиной режиссера. – Брось свою деревяшку. Игра окончена.

Локко злобно усмехнулся:

– А вот и нет.

Он успел размахнуться только один раз, потому что Эх без особого труда перехватил его руку своими стальными пальцами. Приблизившись, он одним коротким хуком отправил режиссера в глубокий нокаут. Лязгнув зубами, Рэд упал и отключился.

Ребенок, словно поняв, что его единственный и последний защитник повержен, заплакал.

* * *

Первым, что он почувствовал, когда робкие искорки сознания начали вспыхивать в обволакивающей пелене забытья, был запах. Точнее, свежий воздух.

Там, в обитом стальными листами «кинотеатре», воздуха как такового не было. Зловонная, сводящая с ума мешанина из свернувшейся и свежей крови, немытых тел, грязной одежды и испражнений – вот чем приходилось дышать в тесном бункере. Сейчас ноздри Рэда улавливали абсолютно чистый воздух, и режиссер, широко открыв глаза, жадно задышал полной грудью.

«Я в кровати», – машинально подумал Локко, ощущая телом приятную мягкость матраса. Пальцы нащупали одеяло, которым он был накрыт, и Рэд, откинув его, сел и с изумлением огляделся по сторонам.

Он находился в крошечной комнате, очень напоминающей больничную палату – койка у стены, столик, стул и санузел. Стены, полоток, кафельная плитка и даже скудная мебель – все было безупречно белого цвета. Окна в комнатке не было, но это не мешало циркуляции свежего воздуха, который поступал из вытяжки под самым потолком.

Рэд спустил ноги с койки. Ныли кости – результат десятидневного пребывания на железном полу. Ныла распухшая челюсть, по которой врезал здоровяк в комбинезоне, но сейчас Локко совершенно не думал об этом.

На стуле лежал аккуратно свернутый спортивный костюм бежевого цвета, рядом примостились больничные тапочки. Рэд мельком оглядел себя. На правой руке, с которой он сцеживал кровь, белела свежая повязка. На режиссере была голубая пижама, и он торопливо снял ее и надел спортивный костюм.

Значит, пока он был без сознания, кто-то отмыл его и поместил в палату. Где же он?!

«Там же, в подземелье, – откликнулся внутренний голос. – Ты же видишь, окон тут нет…»

Рэд обратил внимание на очки, лежавшие в центре стола. На нем же стоял кувшин с чашкой, оба предмета были из пластика. В кувшине была вода.

«Он не из стекла, – мысленно отметил Рэд, наливая в чашку воду. – Никакого стекла в помещении, чтобы не пораниться. Или не порезать своих тюремщиков…»

Поднеся к носу чашку, он осторожно понюхал. Действительно вода.

Рэд жадно выпил, смахнул ладонью с губ капли, затем прошествовал в туалет.

– Даже не помню, когда в последний раз сидел на унитазе, – вслух произнес он. Зеркало в санузле отсутствовало, как и иные стеклянные предметы.

После этого он принял душ, тщательно помыл голову (в душевой кабинке лежал миниатюрный кусочек мыла, пахнущего мятой), вытерся полотенцем и вышел в комнату. Подергал хромированную ручку двери. Заперто.

«А ты что думал? Что сейчас выйдешь и улыбающаяся медсестра проводит тебя к выходу?» – мысленно усмехнулся режиссер.

Взгляд Локко уперся в зеленую кнопку рядом с дверью, от которой вверх по стене шел провод. Недолго думая, он нажал на пластиковый кружочек и с удовлетворением услышал протяжный звонок.

– Сейчас сюда зайдет Эх с бензопилой, – сказал Рэд, приглаживая мокрые волосы. – А Ох скажет, что он ошибся и чаша все еще не полная… И останутся от Рэда Локко хрен да яички…

В коридоре раздались неторопливые шаги, и по спине режиссера пробежала дрожь. Застыв в напряжении, он уставился на дверь. Через секунду щелкнул замок, и внутрь вошел приземистый мужчина в темно-синем халате врача. Нижнюю часть лица незнакомца плотно закрывал респиратор. В руках он держал пластиковый поднос с миской и стаканом, заполненным чем-то темно-красным.

– Как вы себя чувствуете? – без предисловий спросил мужчина. Голос был низким, с хрипотцой, как у заядлого курильщика.

Он поставил поднос на стол и встал возле двери. Рэд нерешительно посмотрел на еду. В миске тоже что-то было, судя по всему, какой-то суп.

– Нормально, – осторожно ответил он. – Где я?

– У вас сотрясение мозга. Ушиб плеча, – начал врач. – Выбит передний зуб, травмирован соседний, но это вы и сами знаете. Немного воспалилась поврежденная вена, но рану обработали. Все это в целом не опасно. Кроме того, у вас обезвоживание. Возвращаться к прежнему режиму питания нужно постепенно. На столе бульон из индейки и сок из овощей – морковь со свеклой.

«Слава богу, свекла, – внутренне хмыкнул Рэд. – А то что-то уж слишком этот сок на кровь похож…»

– Два дня вы будете питаться только этой едой, – продолжал незнакомец. Он вынул из кармана халата сложенный вдвое листок. – Вот рекомендованная диета и лекарства, которые нужно будет принимать. На прием пищи у вас десять минут. Потом я вас провожу.

Оставив на столе рекомендации, он быстро вышел, прикрыв за собой дверь.

Рэд сел за стол, посмотрел на еще теплую миску с золотистым бульоном. От него исходил одуряющий запах свежесваренной птицы. Проглотив слюну, режиссер схватил ложку и принялся жадно есть. Съежившийся за дни вынужденной голодовки желудок с благодарностью принял этот скромный обед. Выпив сок, Рэд остался сидеть на стуле, терпеливо ожидая врача.

Вскоре в коридоре вновь послышались шаги. Врач открыл дверь и молча кивнул Рэду.

Режиссер вышел за дверь. Некоторое время они шли по узкому коридору, который скудно освещался редкими лампами в железных сетках. Дойдя до конца коридора, они свернули направо, к лестнице, поднялись на один этаж выше, и незнакомец так же молча открыл массивную стальную дверь. Режиссер робко шагнул вперед, и дверь за ним тут же захлопнулась.

«А теперь займемся тобой, гомик!» – почему-то вспомнил он ехидные слова Оха, и его передернуло.

Это помещение было большего размера, нежели его так называемая больничная палата. Впрочем, и богатством интерьера она не поражала: громадный стол из состаренного дерева, приземистая тумбочка, кожаный облезлый диван у стены да компактный холодильник в самом углу комнаты – вот и вся обстановка. Стены в комнате были оклеены светло-серыми обоями, на полу – точно такой же расцветки слегка истрепанный ковролин.

Рэд уселся на диван и закинул ногу на ногу. Только сейчас он обратил внимание, что на противоположной стене размещен огромный широкий экран, разделенный на прямоугольные секции. Из всех секций мерцала только одна, и он напрягся, узнав в ней свою палату. Вон, даже поднос с пустой посудой еще не убран…

Словно опровергая его мысли в нерасторопности персонала, в комнату вошел тот самый врач, проводивший Рэда сюда. Быстро оглядев палату, он взял поднос и так же стремительно ушел.

Щелкнул замок, и стальная дверь открылась. Рэд вздрогнул, увидев вошедшего.

«Таро, мать его…»

В дверях стоял невысокий крепкий мужчина лет сорока с круглым лицом и аккуратной бородкой-испанкой. На нем были камуфляжные штаны и мятая футболка с обрезанными рукавами, обнажавшими мускулистые руки, до локтей покрытые цветными татуировками. Голову мужчины украшала кепка, небрежно повернутая задом-наперед. При виде режиссера губы писателя растянулись в широкой улыбке:

– Привет, Рэдюшечка! Рад тебя видеть! А я, грешным делом, боялся, что ты вместо Юрика повесишься!

Локко вскочил с дивана с перекошенным от ярости лицом:

– Ты… писатель хренов! Твоя шутка с изнасилованием… перешла все границы, гаденыш!

– Ладно, будет тебе, – посмеиваясь, сказал Евгений. – Ведь круто было, правда?

Но Рэд, похоже, так не считал. Подойдя вплотную к Таро, он в бешенстве смотрел на писателя, который хоть и был шире его в плечах, но на полголовы ниже.

– И я тебе не гомик, понял?! Сам ты педик! – бросил ему в лицо Рэд.

Таро, не переставая улыбаться, слегка пригнулся, изображая боксерскую позу.

– Рэд, не советую тебе сейчас махать кулаками. Я гляжу, у тебя уже пары зубов нет. Ты же не хочешь лишиться остальных?

– Ты… сука ты, – в бессильной ярости выдавил Локко.

Таро снова рассмеялся, опуская руки.

– Как легко тебя вывести из себя, дружище… Впрочем, наверное, режиссеры все такие. Расслабься. Это всего лишь часть игры. Ты же сам говорил, что хочешь с головой погрузиться в самое жерло ада.

– Но не на полторы недели! – воскликнул Рэд. – Я был уверен, что этот хардкор продлится максимум три или четыре дня!

Таро понимающе кивнул, будто ему приходилось объяснять слабоумному очевидные вещи. Он направился к холодильнику.

– Я тоже так думал. Но потом разыгралась фантазия, и ее было уже не остановить. Ты ведь режиссер, сам знаешь, как это бывает у творческих людей.

Писатель достал из холодильника бутылку водки и графин, в котором плескалась светло-желтая жидкость.

– Алкоголь пока тебе противопоказан, – сообщил Таро, ставя водку и графин на стол. Из верхнего ящика тумбочки он вынул два граненых стакана и пакетик с миндальными орешками. – Так что можешь пить вот это.

Рэд недоверчиво уставился на графин:

– А что это? Надеюсь, не моча?

– Яблочный сок, разбавленный водой. Только не пей большими глотками. Через пару часов Ух принесет тебе тертые овощи, это будет твой ужин.

– Ух?

– Да. Тот мужик в халате врача.

– А кто он? – настороженно спросил Рэд.

– Мой дядя, – ответил Таро. – Он хороший врач, хоть и отсидел в тюрьме… Моя байка насчет родни Ирины Воробьевы отчасти является правдой. Так что советую тебе внимательно отнестись к тому, что он накатал в твоей выписке из истории болезни.

Таро налил себе почти полный стакан водки.

– Я специально взял только орешки, чтобы не дразнить твой аппетит, – пояснил он. – Ну, за успешно проведенное шоу? – С этими словами он отпил глоток и захрустел орешком.

«Первый раз вижу, чтобы так пили водку», – подумал Рэд. В свою очередь он осторожно отпил из стакана. И правда, яблочный сок…

Таро тем временем взял лежащий на столе пульт дистанционного управления и направил его на экран. Пустая палата, в которой находился Рэд, исчезла, а вместо нее зажегся новый квадрат в центре, где появилось изображение «кинотеатра». От вида стальной коробки, в которой совсем недавно произошло три чудовищных смерти, у Локко по коже пробежали мурашки. Посреди бункера стоял Эх, проворно орудуя шваброй. Рядом с ним примостилась тележка с ведром и бутылками с чистящими средствами.

– Видишь, какую грязь после себя оставили. Кровь не дерьмо, ее сложнее отмывать, – сказал Таро.

– Кто этот огромный парень в маске?

– Мой брат. Я же сказал, часть моей легенды правда.

– Брат?! – не поверил Рэд. – Да вы похожи так же, как хрен и уксус!

Таро хихикнул:

– Ну, некоторые различия, конечно, есть. Тому есть объяснение – мы от разных отцов.

– А что у него с лицом? Почему он постоянно в маске?

– В детстве мы однажды поехали в лес на пикник и там повздорили. Эх сломал мне руку. А я, визжа от боли, нашел в себе силы и толкнул его в костер. Эх упал в угли прямо рожей. С тех пор он мало говорит и очень стесняется своей физиономии. Но он простил меня и во всем слушается.

Рэд подавленно молчал. Подобного факта из биографии Таро он не знал. С другой стороны, Таро всегда был скрытным и с неохотой посвящал кого бы то ни было в свою личную жизнь.

– Гляжу, ты напрягся, старик, – заметил Евгений, потянувшись за новым орешком.

Поразмыслив, Рэд ответил:

– Мне не нравится, что у тебя много свидетелей. Наше мероприятие было слишком… скажем так, специфично.

Таро улыбнулся:

– Дорогой друг, неужели ты думаешь, что я справился бы в одиночку? Тот же Ух, мой дядя. Ведь это он обрабатывал конечности после ампутации. Или ты думаешь, я умею зашивать раны? Делать анестезию?

Рэд насупленно молчал. В словах писателя был определенный резон, и все же…

– А если тебя решили бы прикончить? – продолжал Таро. – Заметь, мы наблюдали за вами практически круглосуточно. Я и мой дядя, мы постоянно менялись.

– Говоришь, наблюдали? – прищурился Локко. – И что бы вы сделали, если бы моей жизни угрожала опасность?! Сказали бы типа: «Юра, не убивайте Рэда Локко, это просто такая игра, мы сейчас все объясним!»

– Нет. Если бы тебе грозила реальная опасность, я вырубил бы свет и включил сирену. Поверь, это моментально деморализует и сбивает с толку. Потом отодвинулось бы стекло. К вам вошел был я или мой дядя с электрошокером.

Таро сделал еще один глоток, глаза его раскраснелись.

– Я смотрю, ты любитель квасить, – сказал Рэд. – Сбавь обороты, Таро. У тебя уже мешки под глазами.

Писатель беспечно махнул рукой:

– Все творческие люди подвержены каким-либо порокам. Высоцкий вон ширялся. А мешки у меня из-за недосыпа, я тебе только что объяснил – я сутками тут сидел, наблюдал за вами. Тут не до сна. Кстати, насчет того, кто как выглядит… ты бы на себя в зеркало взглянул, Кощей Бессмертный… Я предлагаю отвезти тебя в больницу. Мало ли какие у тебя осложнения? Ух, конечно, тебя посмотрел, но он не всесильный…

– Нет, – отказался Рэд. – Мы просто поговорим, а потом ты вызовешь мне такси. Как только я окажусь дома, я сам разберусь со своим самочувствием. И дай мне диск с отснятыми материалами.

Таро с многозначительным видом хмыкнул:

– Такси? Ты о чем, Рэд? Ты знаешь, где мы?

Рэд почувствовал, как у него мгновенно пересохли губы.

– Где?

– Мы в Карелии, внутри пещеры, под скалой. Отсюда только на лодке выбраться можно или на вертолете. Так что балдой тебе по всему макияжу, а не такси.

У Локко потемнело в глазах.

– Какая, мать твою, пещера?! – хрипло выкрикнул он. – Мы же договорились, что… – Он резко умолк, схватившись за сердце.

– Спокойно, спокойно, старик, – обеспокоенно сказал Таро. – Я пошутил. Тебе плохо?

– Нормально, – на выдохе произнес режиссер. – Где мы?

– Мы в Чеховском районе, под заброшенным цементным заводом. Выкупили его с дядей в складчину. Наверху я оборудовал небольшую типографию, так, для отвода глаз. В отдельном кабинете Ух иногда делает операции. У него свой круг клиентов, которые не должны светиться в обычной больнице. Но на самом деле, как ты уже понял, настоящая жизнь – тут, внизу. Так что Москва рядом.