Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 35

Всего два раза в жизни я чистосердечно признавал, что был неправ. Это не из-за упрямства или гордыни, просто, в абсолютном большинстве случаев неправ кто-то другой, а я, являясь оплотом объективности, с упорством и самозабвением святых великомучеников отстаиваю истину. Один умный человек как-то сказал: «Мнение большинства — всегда ошибочно, ибо большинство людей — идиоты». Что тут добавишь? Я никогда не был в большинстве, всегда вынужденный ему противостоять, ведущий свой крестовый поход против глупости, ханжества и лицемерия. Но всё же...

Первый раз это случилось во времена блаженного отрочества. Тогда, в силу отсутствия жизненного опыта, мир ещё казался мне не настолько говённым, как он есть в действительности, а избранные пути его улучшения были бесконечно далеки от верных. Навеянные художественной литературой прошлого деструктивные, граничащие с суицидальными идеи благородства и взаимовыручки едва не укоренились в податливом юном мозгу. Что ни говори, а грамотно донесённое слово способно творить страшные вещи. Так вот, был у меня тогда товарищ по имени Прокл. К философии Диадоха этот малый имел такое же отношение, как свиное говно к Альфе Центавра, зато он с раннего детства был уверен, что проклят, а выговаривать такое длинное слово, как «проклятый», желающих мало. Уверенность эта возникла не на пустом месте, дело в том, что как только Прокл ловил удачу за хвост, за этим немедленно следовала целая череда жестоких ударов судьбы, и удары эти были — как ни странно — пропорциональны случившийся удаче. Спасало Прокла лишь то, что везло ему по мелочам. Но однажды... Господи, как вспомню, озноб пробирает. Наверное, никогда ещё я не видел лица более испуганного. Прокл примчался ко мне рано утром, бледный, как полотно, его трясло, и он постоянно оглядывался. На вопрос «Что случилось?» он ответил страшное: «Я нашёл кошелёк! Там куча золотых! Золотых, Кол!!!». На закономерную просьбу «Покажи», Прокл дал ещё более пугающий ответ: «Не могу. Я его выкинул». Этот утырок так перепугался своего счастья, что забросил кошель в Яму! Да ещё умудрился попасться кому-то на глаза, за сим постыдным занятием. А потом стало известно о злоключениях, постигших в нашем районе Мартына Забойщика — правую руку Когана, тогдашнего главы Потерянных, известного также под кличкой Лапа. Лапа был мужиком чертовски обаятельным и располагающим к себе, даже колени ломал с улыбкой, и всегда предлагал выпить. И вот теперь Мартын, как под хвост ужаленный, носился со своими головорезами по округе и разыскивал оброненную по пьяни дань. Прокл же, как следует очканув, взялся молить о помощи с вылавливанием кошеля из Ямы. По его словам, кошель был тяжёлым и упал недалеко от берега. Я согласился. Мы кое-как отыскали у знакомых грабли и отправились вызволять проклятое сокровище из лап ядовитой трясины. Грабастать засранный ил — работа не из лёгких, и одними граблями много не натаскаешь. И тут Прокл вспомнил, что у его дядьки есть вилы, сказал, что сбегает и принесёт, для ускорения процесса. Ну ладно. Грабастаю я, значит, дальше, тяну всякое говно на берег, и вдруг — опа! — кошель. Открываю — золото! Нашли! Проклушка спасён, не слетит нынче его буйна голова с плеч. А тут и сам он нарисовался... Но без вил, зато в компании трёх быков. Прокл показал на меня пальцем, и быки быстренько скрутили слегка охуевшего доброхота с граблями в одной руке и треклятым золотом — в другой. Меня отволокли в подвал Мартына, привязали к стулу и зажали правую руку в тиски. Никто даже вопросов не задавал, не было задачи разобраться, была задача — устроить показательную расправу, сделав меня калекой. А когда ничего не спрашивают, так хочется всё рассказать. У-у, я там соловьём заливался, каялся, просил прощения, и делал это с такой искренностью, какую даже представить невозможно при обычных обстоятельствах. В конце концов, красноречие и некоторый накопленный к тому моменту авторитет сделали своё дело. Прокла притащили в тот же подвал и, слегка поводив паяльной лампой перед ебалом, быстро добились смены показаний. А после этого мне дали кусок арматуры и назначили исполнителем приговора. Я переломал пидорасу всё, метелил его пока ладони не закровоточили. Когда Прокла вышвырнули на улицу, он сложился, как тряпичная кукла без набивки, лиловый, распухший, но ещё живой. Я тогда присел рядом и спросил: «Прокл, нахуя?». А он ощерился своей беззубой раскуроченной пастью и промямлил: «Ты же везунчик».

Во второй раз это случилось сегодня.

Я бы сказал — «Ничто не предвещало», но не привык врать себе. Ещё как предвещало. Заваренная мною каша из отборнейшего говна закипела и полезла из кастрюли через край. Какая-то недобитая в дежурке мразь замкнула цепь перед своей безвременной кончиной. Конечно, Павлов должен был проверить всё повнимательнее, так что часть вины лежит и на нём, но только часть. Дьявол, мы ведь были в шоколаде, сейчас могли бы, толкнув трофеи, кутить в лучших борделях гостеприимной Пензы, а вместо этого...

— Бля, — ощупывал я окружающее пространство, ничерта не видя из-за залившей глаза крови. — Лейтенант, ты цел?

— Ногу зажало, — ответил тот откуда-то снизу.

Нащупанная торпеда находилась в вертикальном положении, колено упёрлось в рычаг коробки передач, сильнее обычного воняло бензином.

— Двигаться можешь?

— Вроде да. Дверь не поддаётся.

— Перевернулись. Вот чёрт, — подёргал я ручку у себя над головой, — моя тоже заела. Сучья железяка! — удары ногой из крайне неудобного положения желаемых результатов не дали. — Мы в жопе.

Едва я это произнёс, сверху, как по волшебству, заскрежетало. Дверь распахнулась, и в кабину хлынул прохладный насыщенный парами бензина воздух.

— Вылезай, — прорычал голос Стаса, и неведомая сила потянула меня за петлю разгрузки.

Выбравшись и продрав глаза, я узрел чрезвычайно грустную картину — наш верный железный товарищ лежал на левом боку, на месте задней правой пары колёс дымились ошмётки резины, всё нажитое добро высыпалось из кузова на обочину, там же валялся держащийся за ногу и подвывающий Ветерок, рядом с ним крутился вечно неунывающий Квазимода, позади на дороге зияла неглубокая воронка.

— Давай! — перегнулся Стас через порог и подал руку лейтенанту.

— Нужно снять рацию, — ответил тот, будто из могилы.

— Нах** рацию! Руку давай!

— Нет.

— Не дури, — присоединился я к уговорам. — Тут сейчас половина города будет. Не лучшая половина. А то ещё и бак рванёт.

— Надо уходить, — подкрепил Станислав мои слова констатацией очевидного факта.

Лейтенант, уронив, наверняка, скупую слезу на высокотехнологичный агрегат, передал Стасу свой «Скаут» и мою ВСС, после чего, кряхтя и чертыхаясь, выбрался сам.

Тем временем на дороге показались огни фар, и скорость, с которой они приближались, не сулила нам передышек.

— В лес, — озвучил я кристально чистую мысль, блеснувшую в замутнённом разуме. — Живее!

Я спрыгнул с поверженного железного чудовища и помог Ветерку подняться:

— Идти сможешь?

— Тебя перегоню, — осклабился тот.

Из груды хабара успели похватать только вещмешки. Может и зря, от леса нас отделяло метров двести отнюдь не ровного поля, где мы были как на ладони.

— Чего встал? — обошёл меня Павлов.

— Прожектора, — вскинул я ВСС и прострелил один за другим два зловредных устройства на вышках.

Но КПП недолго пребывал во мраке. Четыре пары фар вернули кордон в лоно света, когда наш неудачно отгастролировавший квинтет преодолел едва ли треть пути до спасительного лесного занавеса. А эти разгневанные зрители привезли с собой явно не помидоры. Немного успокаивало лишь то, что они не знали, каким путём мы рванули за кулисы.

Колонна остановилась, не доезжая вышек, из кузовов высыпали бойцы, и засуетились у машин, не рискуя соваться на заминированный участок. Но, видать, клеммы быстро разомкнули, и толпа рванула к перевёрнутому ЗиЛу. Никого там не обнаружив, мстители развернули свой транспорт, попарно, в обе стороны от дороги, и свет фар одной из колымаг лёг аккурат на маршрут нашего отхода. Ебаная Фортуна, прекрати меня игнорировать! Улыбнись хоть разок!

— Гасите фары! — проорал я, падая за кочку и беря в прицел световое пятно.

Но брать в прицел оказались не прочь и со стороны зрительного зала. Десятка два стволов в ночи полыхнули разнообразными узорами пороховых газов, и мне пришлось спешно пересмотреть свои приоритеты. В этот раз они переместились с гашения фар на сбережение собственной жопы, и я, выпустив пяток пуль для острастки, принялся искать кочку посолиднее. Слева щёлкнула бичом СВД, и одна из четырёх фар потухла. Я, кое-как избежав столкновения головы со свинцом недоброжелателей, потушил ещё одну. Молодые да резвые Стас и Павлов наконец-то решили поддержать огнём, и кучная живая сила противника тоже стала подумывать об укрытиях, расползаясь вдоль обочины. В ходе скоротечного обмена шквальным огнём светотехника двух машин приказала долго жить, но оставшиеся две — водилы которых не угадали с направлением — стали разворачиваться в правильную сторону.

— Отходим-отходим!!! — крикнул лейтенант, и мы снова рванули к лесу, петляя, как зайцы.

Сукины дети хоть и палили вслепую, но — что ни говори — количество-таки переходит в качество, и земляные фонтанчики возле ног нет-нет да напоминали о бренности сущего.

Моё полное достоинства тактическо-паническое отступление под аккомпанемент собственного хрипа и нездоровой пульсации прервали два громких хлопка и последовавшие за ними крики защитников Пензы. Это наш сын полка — Квазимода Иваныч — с успехом вышел на «бис» и кинул в беснующихся поклонников пару «лимонок» с личным автографом, а теперь гнал во весь опор обратно, надеясь избежать ответных любезностей.

Похоже, гранатами покоцало и машины, во всяком случае, они так и не развернулись фарами в нашу сторону. Но продолжению веселья данный факт нисколько не помешал. Из зрительного зала на сцену с характерным резким «пыщ» полетели подарочки. Я узнал этот звук. Такие звуки крепко врезаются в память, потому что с большой долей вероятности могут стать последними, которые слышишь — выстрел восьмидесятидвухмиллиметрового миномёта. А за ним низкий глухой «ух» разрыва. Мелкие комья земли посыпались на голову. В воздухе запахло гексогеном.

Артобстрел набирал интенсивность, автоматная трескотня не затихала, но лес становился всё ближе, шаг за шагом, метр за метром. Ещё немного удачи, и мы растворимся в его непроглядной для преследователей темноте. Они не рискнут продолжать погоню. Не рискнут ведь? Да твою же мать!

Миномёт умолк, отстреляв, видимо, весь боекомплект, залегшие на обочине бойцы поднялись и пошли на поле. Не меньше трёх десятков.

Уповая на эффективность своей беспламенной трубы, я присел и дал два выстрела по наступающим порядкам противника. Но спринт через ухабы не способствует точности стрельбы — руки подрагивают, прицел пляшет, задержать дыхание, когда кислорода и так не хватает, сложновато. Попал-нет — х** знает, но шагающие цепью гордые, пылающие гневом сыны Пензы слегка остудились и сделались ближе к земле.

Повернув назад, в сторону леса, я заметил неподалёку Ветерка, он сидел и целился с колена, ориентируясь на вспышки выстрелов.

— Минус один! — поправил он приклад, отослав свинцовый презент незадачливому получателю. — Ещё, — снова раскатисто щёлкнула СВД.

— Хорош, отходи! — махнул я ему, чтобы двигал к лесу.

Саня поднялся, и тут со стороны КПП снова донеслось режущее ухо «пыщ».

Столб поднятой взрывом земли заслонил Ветерка, а когда осел, того было уже не разглядеть. В ушах звенело, правую ляжку жгло острой болью. Я сделал шаг, и перед глазами поплыло, ноги стали ватными, картина шатающегося леса сменилась стремительно приближающимся чернозёмом.

Не знаю, как долго я пролежал, уткнувшись рожей в грязь, но, когда перевернулся и продрал зенки, первое, что увидел — идущих на меня цепью автоматчиков, метрах в двадцати. Их мутные силуэты покачивались в такт шагам, и это почему-то успокаивало, как колебания метронома. Не было ни страха, ни беспокойства, я даже не потянулся к валяющейся рядом винтовке, просто лежал, будто на пикнике, и ждал приближения посланников рока. Как вдруг голова одного из них брызнула. Стреляли из леса. Цепь моментально скрылась от моих глаз, и вспышки ответных выстрелов засверкали на уровне земли. Музыка боя вернула сознание из мира меланхолии в реальность. Я схватил винтовку и пополз к лесу. Короткие очереди «калаша» и одиночные раскатистые хлопки «Скаута» перемещались по опушке, не давая неприятелю заскучать и остужая особо буйные головы новыми вентиляционными отверстиями. Голоса СВД в этой симфонии слышно не было.

Ползти в заиндевевшей перемешанной с гниющей растительностью грязи — удовольствие сомнительное. Особенно, когда позади, в непосредственной близости от твоей жопы, с три десятка тех, кто жаждет её прострелить, едва завидев, чёртово бедро ноет, как сучка в казарме, а до леса ещё хуярить и хуярить. Чья-то шальная пуля зарылась в мой вещмешок. А может и не шальная. Сука! Ещё одна! Да пропади оно всё! Я выудил из подсумка последнюю РГО, выдернул чеку и швырнул дорогой гостинец назойливым Пензякам, после чего, пользуясь секундным замешательством и жиденькой дымовой завесой, что есть мочи, рванул к лесу.

Дерзкий план возымел успех. Если не считать ещё одной пули, чиркнувшей по левому плечу. Домчавшись до опушки, я нырнул в кусты, как охваченный пламенем ныряет в спасительный водоём, и прижался к первому же дереву, с трудом подавляя желание его расцеловать.

— А суки, паскуды, — не с первой попытки загнали озябшие пальцы новый магазин в горловину ВСС. — Сейчас вы у меня поползаете. Сейчас... — коснулась брови резиновая накладка ПСО, и угольник прицельной сетки быстро отыскал себе аппетитную голову. Через секунду та рассталась со значительной частью серого вещества и печально поникла. — Я вам устрою блядский тир, — вторая пуля легла под нижнюю челюсть следующей мишени, и кровяной фонтанчик весело забил сквозь пальцы агонизирующего мстителя. — Ебаный парк развлечений, — поймал я в оптику чей-то низкий лоб, — с фейерверками. Куда, мразь? Вы ещё кордебалет не видали, — зацелил я пах не к месту поднявшегося на ноги автоматчика, но представление прервал хлопнувший меня по больному плечу Павлов:

— Всё, уходим.

— Погоди.

— Это приказ.

— Зануда.

Вглубь леса мы отходили под таким шквалом свинца, что не стыдно будет внукам рассказать. Хотя, кого я обманываю, в последний раз мне было стыдно лет двадцать пять назад. Кажется, я тогда пытался запихать двенадцатый калибр в патронник шестнадцатого у всех на глазах.

— Доволен?! — грубо пихнул меня в плечо сучий Стас, и опять — падла! — в больное. Долго же он терпел, километра три прошли.

— Охуел?

— Из-за тебя, сволочь, мы машину потеряли, и человека! — преградил мне дорогу совестливый детоубийца.

— Ну, за человека мне мозги не еби, Ветерок тебе никогда не нравился, а за машину — мои глубочайшие извинения.

— Жаль, — подключился к товарищескому суду лейтенант, — что на твоих извинениях мы далеко не уедем.

— Увы, — признал я его правоту. — Слушайте, мне действительно неловко за произошедшее. Да, я налажал. Да, было бы лучше, если б я вас послушал и не лез на рожон. Прошу прощения. Но теперь-то вы от меня чего хотите? Дело сделано. Нужно оставить прошлое позади и двигаться дальше.

— Я с тебя просто хуею, — злобно усмехнулся Станислав. — Куда — блядь! — двигаться?! Мы посреди леса, без воды, без еды, и патронов с гулькин хер!

— К чему так нагнетать? Мысли позитивнее. Ты всё ещё можешь двигаться — уже хорошо! Кроме того, нам точно известен наш следующий пункт назначения — Сызрань. Так что подберите нюни, и пиздуйте!

— До неё двести тридцать километров!

— Н-н-дааа. Значит попиздуем вдоль трассы. Авось, что-нибудь подвернётся.

— Патруль пензенский нам подвернётся!

— Есть идеи получше?!

— Какой же ты мудак.

— Используй свою злобу во благо, Станислав, черпай в ней силы для дальнейшего пути. Ну всё, с лирикой закончили? Тогда вперёд! И дайте бинт кто-нибудь.

Глава 36

Хорошо на свежем воздухе. Здорово так вот морозным утречком пройтись по хрустящему ледяной коркой подлеску, вдохнуть благоухание погрузившейся в сон природы, неосквернённое смрадными выхлопами двигателя. Ступаешь своими ногами по земле и чувствуешь себя частью этой изувеченной, но всё ещё прекрасной планеты. Сидя в жестяной коробке, такого не ощутить, не услышать перестук дятла высоко в кронах, не порадоваться белочке на ветвях, не разглядеть звериных следов рядом с рифлёными отпечатками подошв боевого товарища. Разве можно сравнить пошлый комфорт рукотворного мирка с этой восхитительной общностью всего живого?

— Вон он! — возбуждённо прошептал лейтенант, тыча пальцем в шевелящиеся метрах в сорока кусты, и, кажется, облизнулся.

— Сам вижу, — поднял я ВСС.

— За ухо стреляй.

— Схера ли за ухо? В сердце надо, — подвёл я угольник прицельной сетки к точке чуть выше локтя здоровенного секача. — Во-о-от, родной, — аккуратно выбрал я спуск, но не успела ВСС разродиться победным шипением, как наш предполагаемый кормилец сорвался с места и, визжа, улетел в чащу.

— Чёрт! — вскочил Павлов и вскинул винтовку.

— Не стреляй! Спятил?

— Чёрт, — повторил он сокрушённо. — Чёрт-чёрт-чёрт! Хоть задел его?

— В живот попал, кажется.

— Пойдём по следу.

— А смысл? Эту скотину простреленные кишки быстро не убьют. Упиздует далеко.

— Проебали? — внёс подошедший Станислав свою лепту в общую нервозность неуместным вопросом, и тут же дал на него ответ: — Проебали. Охотник, блядь.

— Ну, — развёл я руками, — кабанов мне никто никогда не заказывал.

— Как можно было промазать по такой туше?

— Думаешь, я нарочно?

— С тебя станется.

— Я не настолько сильно вас ненавижу, чтобы заодно подохнуть с голоду.

— И чего жрать теперь?

— Корешков себе накопай, червей каких-нибудь, — повесил я ВСС на плечо и двинул назад, к стоянке.

— Червей, значит?

— Да, они питательные. Или говна поешь, дело твоё.

— Чего сказал? — раздалось у меня за спиной.

— Чего слышал.

— Хочу напомнить...

— Да пох**, — повернулся я к вставшему в позу Станиславу. — Понял? Мне пох**, что ты там хочешь напомнить. И на твои неудовлетворённые потребности мне тоже срать с высокой колокольни. Заебал. Что-то не нравится, а? Так тебя никто не держит. Даже в спину стрелять не буду, давай, — махнул я рукой в сторону прекрасного далёко.

— Ух ты ж бля! — усмехнулся Стас злобно. — Из отряда меня выгоняешь? А не дохуя ли ты о себе возомнил? Не нравится, что я тебе косяки припоминаю? Те самые косяки, из-за которых мы в этой жопе оказались. Расстраиваю тебя этим? Ой, ну извини, -поклонился он картинно. — Только, знаешь, если тебе не нравится, что мне что-тоне нравится, так сам и уёбывай куда подальше!

— Ну всё, хватит! — вклинился между нами лейтенант. — Успокойтесь оба. Ваши перепалки делу не помогают. Мы двое суток без еды, все на нервах, но давайте держать себя в руках и не срываться почём зря.

— Ему это растолкуй, — кивнул на меня подонок. — Он без остановки нарывается.

— Можем решить всё здесь и сейчас, — принял я не брошенный вызов.

— Отставить, сказал! — прикрикнул лейтенант, и попытался развести нас, упершись каждому в грудь руками.

— Что, Станислав, — выглянул я из-за плеча незваного рефери, — нравится быть сучкой, которую то и дело спасают?

— Я тебе зубы в глотку забью! — прорычал тот, раскрасневшись.

— Ну давай, вот он я!

— Кол, уйди нахрен! — что есть силы отпихнул меня Павлов, и обратился к своей подружке: — Стас, уймись. Он же тебя провоцирует.

Почти багровый от бешенства драчун только сопел и бычился, лишившись дара речи на волне переполняющих его чувств.