Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем
— Смотри, — положил я на землю ВСС, «Пернач» и воткнул рядом кинжал, — как тебе такое? Теперь поменьше ссыкуешь? А, сучка?
Станислав зарычал, отшвырнул автомат и скинул разгрузку.
— Вы с ума посходили! — отошёл, наконец, Павлов в сторону, капитулирующе подняв руки.
— Давай, — принял я стойку. — Никакого ража, только честные боль и унижение. Тебе понравится.
Стас, держа раскрытые ладони перед собой, резко шагнул вперёд, но не атаковал.
— Что такое, опять очко заиграло? Только попиздеть горазд, а?
Мы начали медленно двигаться по часовой стрелке, не спуская друг с друга глаз.
— Признайся, Станислав, Катюша поколачивала тебя в спальне? Может у вас и игрушки были одни на двоих?
Кисти овдовевшего мстителя сжались в кулаки, кожа перчаток на костяшках натянулась так, что чуть не лопнула.
— Ты не думал, что в магазине всё происходило по обоюдному согласию, просто, безопасники слегка перестарались? М-м... Живо представляю себе эту сцену. Жаль, меня там не было. Уж я бы показал Кате, что такое настоящий мужик. Люблю слегка подостывших.
Стас быстро сблизился и рванул вперёд с легко читаемым ударом правой.
Заступ влево, и моя ладонь на противоходе врезается в нос супостату. Того отбрасывает, он пятится, заливая себя кровью. Можно добить, прямо сейчас накидать вдогонку, пока сволочь любуется искорками в темноте. Но нет, слишком быстро, слишком скучно.
— Ого! Станислав, ты не простыл? Гляди, как из носа льёт.
Больной покачнулся, сморкнул красненьким и снова поднял руки.
— Готов продолжать, да? А то... — не договорив, пробил я двойкой. — ...Мне ведь срать на это, — и добавил с ноги под колено.
Станислав раскорячился, упершись левой рукой в землю, а правую выставив перед всё менее симпатичным лицом.
— Ты как дружище? Что такой молчаливый? Ну, давай, отвесь-ка мне пару-тройку эпитетов, как ты это любишь.
— Кол, хорош уже, — попытался вклиниться в нашу интеллигентную беседу Павлов.
— Да-да, ты прав, всё, пар выпустили, — подошёл я к Станиславу и протянул руку, тот, подавшись вперёд, раскрылся и выхватил коленом в жбан. — Что, сука, готов был мне руку пожать?! — ботинок с глухим стуком врезался в скулу. — А куда же твоя принципиальность делась?!
— Кол, прекрати, — проскрипел лейтенант, с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться к несчастной обиженке и заключить в объятия.
— Не лезь! Пусть сам попросит. А, Станислав, хочешь, чтобы я прекратил?
Но дружище Стас только пускал красные слюни, безуспешно пытаясь принять вертикальное положение. И удар ногой в печень не помог ему в этом нелёгком деле.
— Знаешь, когда я закончу, из тебя можно будет готовить отбивные, просто нарезав ломтями. Хоть на что-то сгодишься.
Честно говоря, не думал, что он поднимется. Досталось ему крепко, а у меня не было желания его убивать. Не в тот момент. Но упрямый ублюдок продолжал тянуться к небу.
— Ладно, — левый в голову, правый под сердце, левый в печень, и правый крюк в челюсть. Что ни говори, а голова у этого засранца крепкая. Опять встаёт! — Давай, дружище, веселее, зябко на месте-то мяться. Ого! — без труда уклонился я от двух размашистых взмахов похожими на плети руками. — Кто тут у нас чемпион?! Вот он, наш чемпион! — три джеба вернули пятую точку Станислава на землю. — Ну, отдохнул? Давай, поднимайся, это только первый раунд.
— Хватит, — прозвучало у меня за спиной после щелчка предохранителя.
— О, лейтенант, — поднял я руки, — не место стволу в кулачном бою.
— Если ты хотел что-то доказать, то считай — доказал. На этом всё.
— Вон оно как... Ещё целишься мне в затылок?
— Целюсь.
— И что дальше? Выстрелишь...?
— Не надо, Кол.
— ...если сделаю так? — подошёл я к силящемуся подняться Станиславу и отвесил с ноги в рёбра.
— Отойди от него!
— Или так,- занёс я ногу, чтобы от души зарядить кованым носком в зубы, но резко накатившая темнота помешала мне закончить начатое.
Затылок... Сука, как же больно. А чёрт, — борясь с дрожью, поднёс я к глазам мутное красно-белое пятно, постепенно превратившееся в мою окровавленную ладонь.
Павлов, гнусная ты мразь, напал со спины на безоружного. Кстати... Приведя, наконец, фокусировку своих ясных очей в порядок, я осмотрелся, и единственное, что обнаружил — торчащий в земле кинжал. Ни ВСС, ни «Пернача» рядом не было, как, впрочем, и моих боевых товарищей. Карманы и подсумки тоже чудесным образом опустели — ни магазинов, ни гранат, ни аптечки, даже флягу сняли! Ну, хоть ботинки на месте. Так, давай мыслить взвешенно. Павлов огрел меня по башке, чтобы я перестал обижать Станислава. Ладно, он своего добился. А стволы зачем забрал? Очевидно, хочет быть уверен, что я стану говорить прежде, чем стрелять. А магазины с флягой? Нет. Нет-нет-нет, он не настолько тупой, чтобы бросить меня тут и уйти с этим недобитком. В конце концов, если хотел бы кинуть, просто пристрелил бы. Наверняка, хочет проучить. Экий озорник, небось, сидит сейчас и ждёт, когда я явлюсь весь такой обескураженный, в полном смятении, а тут — опа! — друзья-товарищи, как ни в чём не бывало, возле костерка, нерушимая команда! Блядь, очень на это надеюсь.
Я встал, оправился, рассчитывая придать своему облику менее побитый вид, и пошёл к лагерю. Каково же было моё удивление, когда и там оказалось пусто! Сука! Да как так?! Весь этот нелепый розыгрыш зашёл слишком далеко!
— Павлов! — крикнул я в никуда, наплевав на маскировку. — Если ты думаешь, что это смешно, спешу тебя расстроить — это нихуя не смешно!
Я унял учащённое дыхание и прислушался — тишина.
Тем временем дело близилось к вечеру, а на охоту мы отправились утром. Угли в кострище ещё теплились, но совсем слабо, и новых веток с самого утра никто не подкидывал.
Я полез в карман достать зажигалку, чтобы обновить костерок и согреться, но оказалось, что друзья-товарищи лишили меня и этой радости. НР-2 тоже увели, а там, в НАЗе, было огниво. Ну как можно быть такими мудаками, с живого мародёрствовать? Только кинжал и оставили — иронично, сука, иронично...
Первым острейшим желанием стало — пойти следом, застать спящими, перерезать жилы, съесть живьём. Точнее, в обратном порядке, но потом логика запротестовала и переставила всё по своему усмотрению. Жрать хотелось страшно, а жрать Павлова со Стасом на гарнир — вообще нестерпимо. Я бы так и поступил — пошёл бы за ними— но сучий снег решил, что ему нужно выпасть именно сейчас, и закрыть нахер все следы. Ну, хоть от жажды не помру.
Негодуя со всей этой говённой ситуации, я даже немного согрелся, так как меня буквально трясло от бешенства. Но одним негодованием сыт не будешь, пора переходить к решительным действиям. Вариантов у меня оставалось немного — сдохнуть в лесу или выйти к трассе и попытать удачу. До Карачуна было недалеко — это я хорошо помнил, мы шли вдоль него и отклонились только чтобы поохотиться. А пришли, вроде, оттуда. Или оттуда? Блядский лес. Нет, точно-точно, Карачун севернее, значит, надо чесать вон туда. Вещмешок на плечо и... Сука.
Говорят, когда долго лежишь на промёрзшей земле, тело отдаёт ей часть своего тепла, часть, куда большую, чем уходит в воздух при обычных обстоятельствах. Это, в свою очередь, снижает температуру организма и, если она падает ниже тридцати пяти градусов, начинаются проблемы. Вначале небольшие: дрожь, синюшность кожи, нарушенная координация движений. Дальше — больше: спутанность сознания, проблемы с памятью, сонливость, галлюцинации и закономерный финал этого чудесного явления под звучным названием «гипотермия». Не знаю, какой температуры достигло моё тело, а может проблема была в разбитом затылке, но заподозрить неладное стоило задолго до того, как Луна сменила Солнце, а трасса так и не показалась. Однако я не заподозрил, я просто шагал и шагал по прямой через чёртов лес, засыпая на ходу, пока в заторможенном мозгу не забилась, как нюхнувшая газа канарейка, мысль: «Я заблудился. Я. Сука. Нах**. Заблудился». И, что странно, она меня позабавила. Ну а с другой стороны, разве не смешно после стольких лет погонь, резни и стрельбы подохнуть в лесной чащобе, имея под рукой лишь то, чему всю жизнь доверял больше прочего — верный кинжал? Я опустился на колени и, вынув из ножен его холодное, но находящееся в полном порядке тело, приложил острие к ладони. Стальное жало вошло под кожу абсолютно безболезненно, словно ладонь была чужая. Мне даже показалось, что я смотрю на это издалека, сквозь пелену, совершенно отстранённо — чьи-то руки в засохшей крови, чьи-то ноги в снегу, чья-то подходящая к концу жизнь. Стало так спокойно, так... И вдруг меня будто током шибануло!
— Бля!!! — выронил я кинжал и скорчился, прижимая руку к груди.
Дикая боль прошибла предплечье от ногтя до локтя. Стальной гадёныш нащупал-таки нерв. Сознание вмиг прояснилось, и дремлющие чувства вернулись к работе.
— Что это? — я потёр глаза, боясь распознать в увиденном плод галлюцинаций.
Но нет, крохотный огонёк, едва различимый среди хитросплетения голых ветвей мерцал не в моём воспалённом сознании, он был реален.
— Реален... — поднялся я на ноги и зашагал к нему.
Признаться, в тот момент мне было совершенно плевать, что там, в этом свету. Тёплый очаг, жертвенный костёр, конец пресловутого туннеля — не важно. Главное — у меня появилась цель. И уж я до неё доберусь, а остальное... Остальное приложится.
Глава 37
Тот, кто хоть раз голодал, знает цену еде. Недоеденная похлёбка для него сродни личному оскорблению, не обглоданная кость — плевок в лицо. Мне голод знаком с малых лет, он был моим постоянным спутником, пока я не начал зарабатывать самостоятельно. Но и тогда что-то не позволяло мне нажираться от пуза, виделось в этом нечто неправильное, противное естественному порядку. И осознание того, что кто-то переваривает собственный желудок, когда на моём столе изобилие, тут совершенно ни при чём. Просто, чревоугодие — оно как незавершённый половой акт, глупый, бессмысленный и без партнёрши, когда останавливаешься не потому, что кончил, а потому, что уже не можешь продолжать. Этакая гастрономическая мастурбация с неясными целями. Но прямо сейчас я готов был пренебречь принципами и заняться этим постыдным делом с полной отдачей. Воспалённая фантазия рисовала картины пиршества — запечённые, сочащиеся жиром свиные туши, гуси в яблоках, связки колбасы, горы гарниров... И виной всему этому был свет, струящийся из крохотного оконца лесной избушки. Клянусь, я в жизни не видел света теплее и уютнее.
Сама избушка была ничем особым не примечательна — небольшая, низкая, с просевшей крышей, но достаточно крепкая, чтобы не оказаться раскатанной любопытствующим медведем. Вросший в землю фундамент, и обильно заросшие лишайником брёвна говорили, что срублена она не вчера. На протянутых меж деревьев верёвках висело сохнущее тряпьё. Манящий свет скрадывался заменяющим стекло бычьим пузырём. Из печной трубы поднимался дымок, и его запах... Этот запах... Он не оставил мне выбора.
— Хозяева, — прохрипел я, стуча по низкой двери навершием всё ещё зажатого в руке кинжала. — Откройте. Откройте... — и медленно сполз, привалившись к косяку. — Я не причину вреда. Мне нужно только поесть. И я уйду. Откройте...
Должно быть, в этот момент я отключился, потому что в следующий — обнаружил себя лежащим на лавке, созерцая законопаченный мхом дощатый потолок. И разбудил меня тот самый запах, усилившийся теперь в разы.
— На-ка, похлебай, пока горяченький, — возникла у меня возле правого глаза тарелка, источающая густой мясной аромат, и тело, не спрашивая разрешения у мозга, перевело себя в сидячее положение.
Тарелку держали большие узловатые ладони, огрубевшие, мозолистые, с жёлтыми грязными ногтями. А поверх тарелки, через завесу поднимающегося пара на меня смотрели светло-голубые глаза в обрамлении кустистых бровей и паутины глубоких морщин, смотрели весело, даже немного озорно, как мне показалось.
— Э-э, ложку-то возьми! — предложил радушный хозяин избушки после того, как я схватил тарелку и, обжигая нутро, залил в себя всё до последней капли.
Супец вернул телу ощущение собственной материальности и убедил желудок, что тот теперь не одинок. По отогревшимся мышцам распространилась сладостная нега, и своевольное туловище снова опустилось на скамью:
— Спасибо, — заставил я язык совершить непривычные ему манипуляции.
— Да было бы за что, — махнул рукой дед и поставил пустую тарелку на стол.
— Где мы?
— А... так это... дома у меня. Ты не кипишуй, тут тихо, не найдёт никто.
— Я же нашёл. Город далеко?
— Это который?
— Пенза.
— Дня четыре ходу. Моего, стариковского, — уточнил дед, усмехнувшись, и добавил, видя, как я щупаю пустые ножны: — Ножичек твой на столе вон лежит, обронил ты. Чудной, им разве только дырки ковырять хорошо. Тебе почто такой?
— Именно для этого. Дай сюда.
Дед взял кинжал и протянул мне рукоятью вперёд:
— Как же угораздило-то тебя — в лесах да с одним ножичком? С пензяками чего-то не поделили?
— И с ними тоже. Один тут живёшь?
— Зачем один? С козою своей. Дуськой звать. А тебя-то, кстати, как по имени?
— Николай, — представился я.
— А меня Андреем нарекли, — протянул дед руку. — Вот и познакомились.
— Да, — сел я, морщась, и тронул разбитый затылок. — Продезинфицировать есть чем?
— Найдётся. Я и тряпок накипятил для перевязки. И одёжку тут припас кой-какую, — дед поднялся и достал с лежанки аккуратно сложенные штаны и рубаху, а также клубок бинтов и склянку с прозрачной жидкостью. — В бане вода горячая.
— У тебя и баня есть?
— А то? Чай не первый десяток лет тут обитаемся. Как выйдешь — налево, за кустами. Керосинку вот возьми. Мыло там есть. Справишься?
Я кивнул и, приняв дары, отправился совершать омовение.
Чёрт, как же хорошо смыть двухнедельную дорожную грязь. Чувствуешь себя заново родившимся. Заодно и шмотьё своё постирал. Пилить сейчас куда-то один хрен резона нет, передохнуть надо, дух перевести, обмозговать всё на свежую голову. Да ещё и подфартило так, что грех уходить. Хотя дед этот... Нужно с ним держать ухо востро.
Вернулся я, будто в раю побывал — чистый ангел, весь в белом, только берцы, как копыта чернотой сверкают, и кинжал за голенищем.
— Во, совсем другое дело, — одобрил дед, — хоть в гроб клади.
— Шутки у тебя... — бросил я плащ на скамейку.
— А я тут перекусить собрал, — кивнул дед Андрей на стол, где появилась тарелка с картошкой, куском варёного мяса, а так же откупоренная бутылка и две кружки. — Ты как на счёт этого дела?
— Положительно, — взял я кружку и проверил, нет ли чего на дне, после чего налил обоим. — За знакомство?
— Можно и за него, — ударил дед своей кружкой о мою. — Будем. Ух. Ты ешь-ешь, на меня не смотри, я после заката не налегаю. А тебе не помешает.
— Фигуру бережёшь что ли? — зачерпнул я полную ложку.
— Да не больно-то фигурист уродился. О здоровье пекусь. Тут, в глуши нашей, сам понимаешь... Давеча вот в кишках закололо — и хер его знает, чего там, спросить не у кого. Настоечки с чагой попил, отпустило, вроде. А уж ежели сосуды там, сердце — пиши пропало. Так что хошь-нехошь, а о здоровье думать надо.
— А самогон без закуски здоровью не вредит?
— Ты что? Наоборот — всех микробов повыжгет вредных! Ещё, слыхал, радионук... нуклиды выводит из организму. Хер знает, чего такое, но раз хвалят за это самогончик, значит, надо выводить. Давай по песят. За чистоту.
— Твоё здоровье.
— А-агх! Хороша получилась. Чуешь, дубом отдаёт?
— Есть немного, — поставил я кружку и закусил мясом, разглядывая шкуры и рога на стенах. — Охотишься?
— Само собой. Как в лесу жить и не охотиться? Это то, что в городе сбыть не удалось, вот стены и утепляю, ну и для красоты так... Волки, лисы, белки, зайцы с куницами, птица разная, кабаны захаживают. Несколько раз и медвежьи следы видал, но — бог миловал — не повстречались.
— А что так? За медведя же неплохо платить должны.
— Это да, но, — цокнул дед языком, — калибра подходящего у меня нету. Таскаю с собой обрез под двенашку с пулевыми на всякай случай. И длинноствольный ИЖ имеется, но по следу с ними идти ссыкотно, так, стрельнуть для острастки, а не поможет — там уж на удачу уповай. В основном-то с мелкана охочусь. СКС есть, но с ним на медведя тоже не рискну. А чего посерьёзнее — на патронах разоришься. Да и смысл в таком стволе, ради одного медведя?
— Понятно. Сколько за СКС хочешь?
— Хе, — почесал бороду дед. — Да сколько б ни хотел, платить-то тебе нечем.
— Обыскал, значит?
— Ты уж не серчай. Времена нынче такие — к доверию не располагающие.
— А были другие?
— Твоя правда, не было других.
— Обрез-то при тебе сейчас? На всякай случай.
Дед Андрей ощерился чуть смущённо и кивнул:
— С картечью.
— Чтоб наверняка. Это правильно. Обнови что ли, — кивнул я на кружки.
— Давно пора, — взял он бутылку и набулькал ещё по полста.
— За прагматизм.
— Чего? — недонёс дед свою кружку до моей.
— За продуманность то бишь, — пояснил я, чокнувшись.
— Эка заковыристо, — посмеялся он в бороду и выпил. — Слушай, Николай, а, ежели не секрет, чего вы с пензяками-то не поделили, всё-таки? Ты не подумай, я без злого умысла интересуюсь. С точки зрения банальной эрудиции..., — запнулся он на секунду, — так сказать.
— Разошлись во взглядах на справедливость. Пришлось убить кое-кого.
— Вон оно как, — нахмурился дед и провёл свободной ладонью по бороде. — Ну, значит, было за что. Так ведь? — помолчал он немного после своего риторического вопроса, и добавил: — Глаза твои кому-то не по нраву пришлись, да? Бывает. А дальше, стало быть, слово-за-слово и...
— Доводилось в этой шкуре побывать? Ты, вроде, на мутанта не похож.
— Не, — махнул дед Андрей рукой и смущённо засмеялся. — Я-то не, куда там. Я, иной раз, по зайцу вон прицелюсь, и то сердце щемит, а тут человека...
— Но обрез под столом всё ещё мне в живот смотрит. Хотя, я ж не человек, и даже не заяц. Верно?
— Николай, — приняло лицо деда серьёзное выражение, и я приготовился выслушать отповедь за свои неуместные остроты, но ошибся, — а дети у тебя есть?
— Ого, — я чуть картошкой не подавился. — Да ты мастер менять темы.
— Нет, оно понятно, что жизнь у тебя не оседлая, кидает по земле из угла в угол, но для этого дела семьёй обзаводиться и не надо.
— Спасибо, что просветил.
— Так есть детки-то?
— Вроде есть. По крайней мере, она так говорила. Ну, то есть, говорила, что мой это пацан. Может и так, мы с ней года полтора, а то и больше, сношались. Мои самые продолжительные отношения, кстати. Правда, вынужденные отчасти. Я тогда был маломобилен. Досталось сильно, восстанавливался. Но, что интересно, хер работал без малейших нареканий, даже когда срать в судно приходилось.
— И как малой, удачно вышел?
— Обычный пацан — две руки, две ноги, голова в порядке с виду. Глаза карие.
— Сколько ему сейчас?
— Десять, наверное, или около того.
— А звать как?
— Не помню, — пожал я плечами, и напряг память.
Чёрт подери, да ведь я и не запоминал, хотя она сказала, точно сказала. Принесла его, запеленованного, одни глаза и видно. Смотри, — говорит, — вылитый ты. А я смотрю на эту красную сморщенную рожицу и ума не приложу — каким боком я тут вписался. Дал ей денег, сколько было, и отправил восвояси. Когда с Ольгой уходили, даже не заглянул попрощаться. А сейчас заглянул бы, представься возможность? Сука, даже интересно стало.
— Ну, — снова плеснул дед Андрей в кружки, — главное, что здоровенький мальчонка. Это большое счастье. Давай, за здоровье. И чтоб дети были лучше нас. Не возражаешь? — потянулся он за картофелиной в моей тарелке.
— Угощайся. Только помаленьку, не разжирей.
— Хе, — закусил дед. — А у самого-то со здоровьем как, не пошаливает организьм?
— Уж больно ты дотошный до моего здоровья и репродуктивных функций. Ячейку общества со мной решил построить что ли?
— Да я ж так, разговор поддержать. В моём-то возрасте о чём говорить ещё? Об охоте и здоровье, а охоту мы ужо обсудили.
— Брось, тебе не идёт.
— Чего не идёт?
— Слова на деревенский манер коверкать. Ты же городской, верно? И грамоте наверняка обучен, хотя бы с точки зрения банальной эрудиции. Ну, так с какой целью прикидываешься?
Дед Андрей досадливо усмехнулся и закашлял, будто выгоняя из горла фальшь:
— Кхе-кхе. Нда, артист из меня неважный. Просто, знаешь, подумалось, что легче будет на доверительный тон перейти. Сам не пойму, с чего так решил. Да и обрез этот ещё... — выложил он на стол опиленную горизонталку. — В общем, дело у меня к тебе есть, Николай. Деликатного характера.
— Тройничок с козой устроить хочешь?
— Не совсем, — ответил дед до того серьёзно, что у меня пробежал неприятный холодок по загривку. — Эх... Давай лучше покажу, — поднялся он, оставив обрез на столе, и отворил дверь в соседнюю комнату. — Ну, выходи. Выходи, говорю, хорош ломаться. Обсудили же всё с тобой. Выходи!
Следом за вернувшимся дедом Андреем показалась весьма миловидная девица — лет двадцати, белокурая, закутанная в длинный плед и смущённо буровящая пол голубыми глазёнками.
— Вот так... Коза? — уточнил я.
— Дуся, — представил дед и перевёл взгляд на меня. — А это Николай.
— Очень приятно, — пробормотала Дуся себе под нос.
— Взаимно, — блеснул я хорошими манерами.
— С комплиментами обожди, — предостерегающе поднял руку дед. — Я не на личико поглядеть просил. Ну, — потянул он за край пледа.
— Пап, не надо.
— Снимай сейчас же. Ради тебя ведь стараюсь.
Дуся шмыгнула носом и медленно распахнула своё одеяние.
Ох ты ж срань господня! Нет, я много чего на своём веку повидал — и трёхруких, и двуротых, однажды даже Жопу нагишом застал, но это...
— Всё, запахнись, — сжалился дед Андрей, скорее надо мной, чем над Дусей.
— Я так и знала! — разревелась девица, кутаясь в плед. — Зачем это всё?!
— Затем, дура! Затем! — шлёпнул он её ладонью по лбу, и переключился на оказание мне первой помощи: — А ты выпей, сынок, выпей ещё. Оно не повредит.
Дуся убежала в свою комнату, а я так и остался пялиться в точку.
— Да, выпью.
— Ну и правильно, и хорошо, — вложил дед Андрей кружку в мою безвольную ладонь и помог донести её до рта. — Во-о-от, молодец.
— Ещё.
— Ага, сейчас. Давай. Мясцом закуси. Ну, отпустило маленько?
— Ты понимаешь, что сейчас натворил?
— Понимаю, — приложил дед руку к сердцу. — Но и ты пойми...
— Я же теперь от любой бабы буду шарахаться, стоит ей халат распахнуть.
— Ну, не утрируй. Наверняка ведь и не такое видел.
— Не такое видел. Такого — никогда. Господи... Оно на меня посмотрело.
— Да и что теперь?! Посмотрело и посмотрело! От тебя убудет?!
— Не ори, вот сейчас не надо.
— Ладно. Тебе СКС нужен? — решил дед надавить на больное.
— СКС? СКС, твою мать?! Да я лучше с ножом пойду. С перочинным. На танк. На чёрта пойду с голыми руками. Только не туда, — указал я на дверь Дусиной комнаты. — Всё, я сваливаю.
— К... Куда? Куда ты? У тебя ж вся одёжка мокрая.
— В мокрой пойду.
— Околеешь на морозе!
— Тогда в бане перекантуюсь пока. Лишь бы отсюда подальше.
— Стой-стой, погоди, — загородил мне проход дед Андрей. — Выслушай. Ты, наверное, думаешь, что я — идиот старый. Я не идиот, я знаю, о чём прошу. И да, в глушь эту я не просто так перебрался — от чужих глаз подальше. Но ты-то... Вы же с ней оба... Я ведь не молодею. Лет десять-пятнадцать ещё, может, покручусь. А дальше? Одна она останется. Понимаешь? Совсем одна, в лесу этом. С ума же сойдёт, или руки наложит на себя. А так всё какая-то душа родная рядом будет. И я, пока в силах, мальца на ноги поставить помогу. У неё сейчас как раз время подходящее для этого дела, ну, понимаешь... А тут сама судьба тебя привела к порогу. Ну, не может же быть, что всё зазря. Николай, Коля, — схватил меня дед за плечи, — я тебя прошу, спаси её, дай хоть шанс. А за мной не заржавеет. Стволы, патроны, еду — что хочешь бери. Ну? — уставился он на меня слезящимися глазами.
— Чёрт... Неси ещё бутылку.
Глава 38
Любовь. Нет, не так. Любооовь. М-м... Даже во рту сладко становится. Прекрасная, чарующая, сводящая с ума череда химических реакций. Густо замешанный коктейль из тестостеронов, феромонов, и прочих афродизиаков, стимулирующий нужные доли головного мозга, дарует влюблённым чувство блаженного счастья и немного тревоги в качестве острой приправы. Природный наркотик с сильным эффектом привыкания. Именно поэтому неразделённая, а тем паче отвергнутая любовь вызывает столь болезненные симптомы, иногда приводящие даже к летальному исходу. Временами меня посещают горькие мысли о том, что за свой немалый жизненный путь, я так и не попробовал этого наркотика. Всегда что-то мешало. По молодости было не до таких глупостей, все женские особи, не гарантирующие совокупления после десяти секунд знакомства, шли мимо. С годами наскучило и это, потребность в быстром частом перепихоне сменилось тягой к более изысканным развлечениям с гораздо меньшей периодичностью. А обеспечить подобное могут только профессионалы экстра-класса. А в профессионалов экстра-класса не особо-то влюбишься. Хотя был у меня случай, когда игла любви подошла совсем близко к вене. Чертовка, знойная, как июльский полдень на сталелитейном, умела внутрь забраться, буквально душу доставала, но стоило её язычку перейти от основной работы к складыванию слов в предложения — волшебство тут же улетучивалось. Тонкая, всё же, это штука, столько факторов должно совпасть. А где в наше время найти хорошую немую шлюху? Да, так и помрёшь, не любив.
Дуся прильнула к моему плечу и довольно засопела в ухо, а я лежал, глядя в потолок, и размышлял над тем, что происходит сейчас под одеялом, в том месте, где горячее Дусино тело предусмотрительно отстранилось от моего использованного естества.
— Давно у тебя... это? — спросил я, и довольное сопение тут же сменилось раздражённым. — Сейчас-то уже можешь рассказать.
— Не хочу, — выскочила Дуся из-под одеяла и набросила халат.
— Слушай, мы тут не в бирюльки играем. Я считаю, у меня есть право знать, обо что сейчас тёрлось самое ценное моё имущество.
— А сам как думаешь? — плеснула она воды в кружку. — С рождения, конечно.
— И оно всегда было таким?
— Нет, — помотала Дуся головой, отхлебнув. — Оно меняется, каждый раз меняется.
— Каждый раз? — приподнялся я на локте.
— Ты не первый, — улыбнулась Дуся почти виновато.
— Но с другими не выходило?
— Это ещё мягко сказано. Отец вначале скрывать пытался. Одного так напоил, легли мы с ним, свет погасили, но когда до дела дошло... Голым в лес убежал, да так больше и не видели.
— Не возьмусь осуждать его.
— Мог бы и смолчать, — зыркнула на меня Дуся, испепеляюще.
— Так мы ещё не обвенчались.
— А знаешь, — села она на кровать и с заговорщическим видом провела пальцами по моей груди, — ты мне нравишься, хоть и стараешься быть мудаком.
— Ты откуда таких слов в лесу набралась?
— Признайся, — наклонилась она к моему уху, — тебе ведь тоже понравилось.
Не стану отрицать, соглашаясь на это сомнительное мероприятие, я рассчитывал на куда как меньшее, нежели получил по факту. А что касается некоторых Дусиных особенностей... Тут как с подтухшей рыбой — если перебороть отвращение, можно влюбиться. Ну, или, по крайней мере, спокойно переварить.
— Ну так, пойдёт, — не стал я откровенничать.
— Пойдёт?! — вскочила она на меня, озорно смеясь, и замахнулась кулачком: — Ах ты...! — после чего наклонилась и, поцеловав меня в губы, с серьёзным видом добавила: — Хочу, чтобы у наших детей были твои глаза. Как ты заполучил такую красоту?
— Считаешь, они красивые?
— Безумно. Они как солнце в янтаре, — провела она пальцем по моему веку.
— Я получил их в награду.
Читать бесплатно другие книги:
