Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 41

В детстве у меня была ручная крыса. Белая. И у неё даже было имя — Стерва. Я забрал Стерву из гнезда на свалке возле Ямы, принёс домой и растил как родную. Я сплёл ей уютную клетку из проволоки. Я поил её молоком и кормил сухарями. Я отдал ей старую меховую шапку, чтобы Стерва не мёрзла холодными ночами. Словом, заботился о ней, как мог, дарил ей всю теплоту своего маленького трепетного сердечка. И Стерва росла, жирела на глазах, так, что скоро уже с трудом помещалась в своей клетке. Иногда я брал питомицу на руки и гладил. Она была тёплая, мягкая, её крошечные красные глазки смотрели на меня с любовью и благодарностью. Так мне казалось. Но однажды случился форс-мажор — я угодил в заварушку и вынужден был трое суток ныкаться вдали от дома. Мне грозила опасность, но все мои мысли тогда были лишь о Стерве — как она там, сыта ли, есть ли вода в поилке, не пустил ли Валет мою радость на гуляш. Вот о чём душа болела. Когда я вернулся, выяснилось, что никто о Стерве в моё отсутствие, конечно же, не позаботился. Бедняжка неподвижно сидела в грязной клетке, и я уже решил, что Стерва умирает. Я бросился к ней, открыл дверцу и сунул внутрь руку, чтобы воссоединиться с единственно дорогим существом в этом жестоком полном равнодушия мире. Каково же было моё удивление, когда это блядское существо вцепилось зубами мне в палец. Я заорал, вырвал из клетки руку вместе с повисшей на пальце Стервой, стряхнул вероломную тварь и припечатал каблуком к полу. Кровь и мозги разлетелись отвратительной кляксой. А я плакал, я так плакал... Слёзы катились по моим щекам и падали в кровавую лужицу. Но то было не из-за распухшего красного как горячий уголь пальца. То было из-за разбитого сердца. Именно тогда я понял, что нет на свете боли сильнее, чем боль, причинённая близкими.

— Вы — блядь! — совсем берега потеряли?! — орал, брызжа слюной, авторитетно-криминального вида дядька, прикованный наручниками к трубе в подвале заброшенной панельки на окраине Сызрани. — Вы знаете, кто я?!

— Нет, расскажи, — передала мне Оля остро отточенный нож.

— Кто вас подослал?! Воздвиженские? Пионеры? Зря вы на это подписались, ой зря, — подёргал он рукой, в очередной раз проверяя прочность цепи.

— Ты о себе рассказать хотел, — напомнила Оля.

Моя девочка притащила это из местного фешенебельного кабака неподалёку. Зашла туда в знакомом амплуа дорогой самки, намётанным глазом определила цель, и вышла, ведя за собой подвыпившего ценителя женского профессионализма. Вначале мы планировали просто поговорить с местными за рюмашкой, порасспрашивать, но пришли к выводу, что это слишком долго и дорого, а взять «языка» — быстро и даже с наваром. К тому же хотелось минимизировать риск внезапной встречи с двумя представителями конкурирующей конторы. Встретиться мы, конечно, хотели, но только на своих условиях. Выбор был очевиден.

— Залётные что ли? — продолжал отвечать вопросом на вопрос наш гость. — Так это хорошо, что залётные. Отпустите меня и пиздуйте дальше, может всё и обойдётся. А если нет, тогда...

— Дружище, — перебил я рассказчика на самом интересном, по его мнению, месте, — давай кое-что разъясню. Смотри, это нож. Маленький и острый. Обычно он режет картошечку, но сегодня, вероятно, будет резать тебя, если не перестанешь сотрясать воздух пустой болтовнёй.

— Нож? — усмехнулся обладатель стальных яичек, и мне даже показалось, что я слышу их мелодичный перезвон. — Решил ножом меня припугнуть?

— Ну, в общем и целом план был такой. Ты уж не обессудь, специнструмента при себе нет. Так вот, о чём я... Думаю, начать с носа. Да. Я отрежу тебе нос, потом губы, потом уши, глаза, большие пальцы рук, язык, и закончу твоими замечательными стальными бубенцами. Без всего этого ты сможешь жить. Не особо счастливо, но сможешь. Так что, прежде чем я начну, подумай ещё раз, стоит ли корчить из себя недотрогу.

Человек-кремень посмотрел мне в глаза полным твёрдости взглядом и рассмеялся.

— Над чем это он? — обратился я к Оле за независимой оценкой, но она лишь пожала плечами, и мне пришлось дальше ломать голову. — Может, думает, что это весёлый розыгрыш? Да, так ты думаешь?

— Ладно, — унялся, наконец, хохотун. — Чего вы от меня хотите?

— Вот это другой разговор, — улыбнулся я дружелюбно. — На самом деле совсем немного. Для начала расскажи, не известно ли тебе о двух гастролёрах, что появились в городе вчера.

— Возможно, с ними была молодая беременная женщина, — добавила Оля.

— Хм, — поочерёдно смерил нас взглядом «язык». — С чего мне о них знать?

— Ну брось, — чуть поскрёб я ножом свою руку, после чего на той осталась ровная выбритая полоса.

— Ты же «второй человек на районе», — напомнила Оленька «языку» фрагмент его пьяных кабацких откровений. — Два наёмника в городе — тебе о таком наверняка докладывают.

— А вам-то что за нужда?

— Как, ты говорила, его зовут? — повернулся я к Оле.

— Бетон, — ответила она.

«Язык» усмехнулся, явно гордый своим погонялом:

— А знаешь почему?

— Неужели из-за твёрдости характера? — предположил я.

— Для таких беспредельщиков, — продолжил он, скалясь, — у меня припасено по двухсотлитровой бочке, мешку песка и цемента. Сажаешь внутрь, сверху раствором до краёв, одна башка торчит, по канистре с водой, шланг в зубы, и делаем ставки — кто быстрее загнётся. — Снова смерил он нашу пару взглядом, будто прикидывая, поместимся ли в оговорённую ёмкость.

— Эх, с удовольствием обсудил бы твои фантазии, но время поджимает. Кстати, Гоголя любишь?

— Кого?

Я коротко взмахнул ножом, и нос с куском верхней губы отделились от самодовольной физиономии нашего несговорчивого товарища.

В первые секунды Бетон даже не вскрикнул, только вылупил удивлённые зенки. Но потом он увидел свой шнобель лежащим на полу и, ещё не до конца веря в произошедшее, потянулся свободной рукой к купированной морде. Твёрдый колючий взгляд сказу как-то поблек, суровая усмешка потонула в кровавом киселе, мелодичного перезвона больше не было слышно. Возможно, из-за мокрых штанов. А может быть из-за неожиданных метаморфозов легированной стали, превративших её в осклизлую желеобразную массу. Бетон охнул. Забавно так, удивлённо-трогательно, будто потерял что-то важное. А потом он заорал. Нет, не заорал, плохое определение. Орут возмущённо, зло, испуганно, отчаянно, в общем, эмоционально окрашенно. Он же издал звук лишённый всяческих эмоций, полный лишь исступления. Наверное, лучше будет назвать его воем. Или визгом. У Бетона вышло что-то среднее, протяжное и высокой тональности. Кроме того, он зажимал рану ладонью, из-за чего получалось немного приглушённо, а льющая как из дырявого ведра кровь обогащала звуковую палитру отвратительным бульканьем. Даже не знаю, с чем это сравнить. Возможно, если бы сом обрёл голос и захотел исполнить оперную арию, то добился бы схожего результата.

Бетон сидел в ширящейся луже красной мочи, выл и переводил изумлённый взгляд со своего подтопленного носа на меня и обратно, зациклив сей нехитрый процесс. Думаю, не вмешайся я, это продолжалось бы вплоть до отключки из-за кровопотери. Но я вмешался.

— Ты всё ещё не отвечаешь на вопросы.

Нож снова описал короткую дугу, и левое ухо нашего тенора упало на его плечо.

Бетон взвизгнул, теперь уже с вполне различимой эмоциональной окраской, и, суча ногами, забился в угол:

— Нет-нет!!! Всё!!! Перестань!!! Прекрати! Всё! Не надо! Я расскажу! Всё расскажу, расскажу, расскажу, расскажу, расскажу, — повторял он с очаровательным прононсом, задыхаясь и захлёбываясь кровью.

— Ясен хрен, расскажешь. Сейчас ещё штришок добавим, — поднял я нож, чем спровоцировал Бетона на попытку впитаться в стену. — Да шучу, не паникуй. Оля, дай чего-нибудь, — протянул я руку и получил видавшую виды тряпицу, годящуюся разве что на растопку, разрезал её пополам и вручил страдальцу.

Тот принял презент с искренней благодарностью, кажется, даже всплакнул, растроганный, и, помогая себе плечом, зажал обе раны. Лоскут, поднесённый к оголённому дыхальцу, тут же пропитался и повис, как хобот больного кровавым насморком слона.

— Гастролёры, беременная женщина, — потыкала Оля нашего «языка» носом — хе-хе — в утерянную было нить повествования.

— Да-да-да, — отчаянно закивал тот, брызжа во все стороны. — Видели, видели их. Шатались тут, выспрашивали всякое. Но без девки.

— Пешком были? Опиши.

— При телеге, с кобылой. В снаряге оба. Один — у него ещё ебальник поломан — с «калашом». Второй — в очках тёмных — с винтарём каким-то и ВСС.

Мы с Олей переглянулись и утвердительно кивнули друг другу.

— Про что выспрашивали? — продолжил я.

— Э-э... Про рацию вызнавали, нет ли где рации помощнее. Про лабазы, патронами затариться. Про автоколонну. Про Самару...

— Что именно про Самару? — спросила Оля и покосилась на меня с недоверием, будто уличила во лжи.

— Да всё подряд — что там как, зачем, почему, дорогу безопасную узнавали, напрямки чтоб пройти.

— А можно напрямки?

— Нельзя. Кроме ГЭСа через Волгу переправы нет.

— Для чего им в Самару?

— Говорили, мол, товарищ у них там пропал, а они вроде как искать его идут.

— Хороший, должно быть, товарищ.

— Это точно, — согласился Бетон. — Я бы и за мамой родной туда не полез.

— Что за автоколонна?

— Броневики какие-то. Проезжала тут похожая, без остановки, и не в первый раз. Наши на кордоне таких не тормозят — себе дороже.

— А сейчас они где?

— Отсюда к востоку две дороги — либо на Альметьевск, либо в Самару.

— Я про пару гастролёров.

— Эти в «Чёрном коте» остановились. На Сланцевой, возле железки.

— Поточнее.

— Квартал Сельмаш, прямо у реки он. Пионеры держат.

— Какая застройка?

— Коробки многоэтажные, некоторые жилые. Это севернее железки, а южнее — промзона и порт.

— В каком номере остановились?

— Подробностей не знаю. Правда. Не убивайте меня.

Последнюю фразу он произнёс так, будто она была частью ритуала, как проигравшийся игрок говорит: «Ну давай, родимая», тряся ступку с костями — без особой надежды, просто, «для порядку». Хуже ведь от этого не станет.

— Даже в мыслях не было, — заверил я, ничуть не покривив душой, и поудобнее ухватил нож. — Я ведь говорил, что без всего этого можно жить, а моё слово — не пустой звук.

— Нет, пожалуйста, — Бетон попытался уползти вверх по стене, перебирая лопатками, когда кончик ножа упёрся ему в нижнее веко. — Я же всё рассказал. Всё, о чем вы спрашивали, — сопел он мне в лицо расчехлёнными ноздрями, такими нежными и трепетно-беззащитными, что, глядя на них, хотелось плакать.

Сталь только-только вошла под глазное яблоко, как вдруг возле моего правого уха хлопнул глушёный «Вальтер», и содержимое головы Бетона выплеснулось... на бетон.

— Бля, — переложил я нож в левую руку и пошерудил мизинцем в ухе. — Какого хера?

— Нет времени на игры, — убрала Оля пистолет в кобуру. — Ничего не хочешь мне рассказать?

— Понятия не имею, как они узнали про Самару, — плеснул я в ладонь из фляги и омыл свой забрызганный кровавой мокротой лик. — Должно быть, прикинули, что Самара ближе Альметьевска, с неё и начать решили.

— Надо убирать.

— Кто же спорит?

— Сегодня.

— Ну, их с наскока не возьмёшь, тут подготовка требуется. Если только с дрына твоего попробовать, — начал я прокручивать в голове формирующийся налету план. — А это шумно, придётся сразу когти рвать. Город крупный, улиц не знаем, а их там будь здоров, если от самой реки к трассе прорываться. Легко заплутать в суматохе. Без разведки не обойтись, как ни крути.

— Согласна, — кивнула Оля, цокнув язычком. — Значит, пора на разведку.

Отдав последние почести нашему скоропостижно скончавшемуся товарищу с полной пастью драгметалла, мы покинули подвал, вывели лошадей из подъезда и запрыгнули в сёдла. На боку у меня теперь болталась статусная кобура-приклад со знававшим лучшие времена АПСом и подсумок с двумя дополнительными магазинами, а в карманах приятно позвякивала россыпь серебра и три золотых. Всё же стоит признать — иногда от людей есть польза.

Путь наш пролегал с северо-запада на юго-восток. Обогнув, на всякий случай, ранее посещённый Олей район с питейным заведением и сторонясь центральных улиц, мы двинулись через полуживой частный сектор к логову зверя.

Удивительно, но моя девочка, не получившая вроде бы от природы ни малейших преференций по программе видового разнообразия, никогда не жаловалась на темноту, прекрасно ориентировалась в пространстве, лишённом источников света, и умело обращала данные обстоятельства себе на пользу. Говорят, супруги, даже не являющиеся кровными родственниками, долго прожившие вместе, приобретают схожие черты лица. Быть может... Хотя, вряд ли это работает подобным образом. Наверное, я просто пытаюсь убедить себя, что моя девочка, не смотря на очевидную биологическую идентичность, стоит чуточку выше этой жалкой деградирующей хомо-массы.

Оля ехала первой, а я следовал за ней и любовался очертаниями, покачивающимися в такт лошадиному шагу. Даже размывающая силуэт снаряга, надетая поверх мешковатой парки, не могла испортить это произведение природы. Резкий порыв ветра сорвал с Олиной головы капюшон, и упругая светло-русая коса хлестнула по статной спине.

Твою мать. Почему я смотрю на неё... так? Почему думаю сейчас совершенно не о деле? Моя девочка.

Глава 42

Материнство. О, как люди с ним носятся. Послушать их, так складывается впечатление, что это прямо святость, передающаяся половым путём. Нет, ну серьёзно. Съездил по роже суке — нормально, сама напросилась. Съездил по роже беременной суке — о господи боже, подонок, мразь, у тебя сердца нет, она ж будущая мать!!! Да. И? Мне её в жопу расцеловать только потому, что кто-то кончил в эту самку, а потом один из сперматозоидов добрался до её яйцеклетки? Вот так заслуга! А дети? Ох-ах, цветы жизни, боженька послал, счастье-то какое! Видел я этих детей только что из пуза — они красные, сморщенные, мерзкие, орут и гадят, настоящие исчадия ада. И кто сказал, что ходячий инкубатор произведёт на свет нечто полезное, а потом будет об этом добросовестно заботиться? Встречал я матерей, которые продавали своих чад за миску похлёбки, а то и самих на рагу пускали. Всё это говно сильно переоценивают. Вот у меня, например, не было матери, и ничего, вырос цельной самодостаточной личностью, органично встроился в социум, ни о чём не жалею, как говорится. Нахер матерей.

Наш маленький кавалерийский отряд неспешной рысью продвигался по неосвещённым улочкам Сызрани в направлении «Чёрного кота», с намерением осмотреться и выбрать огневую позицию. Такое простое и невинное желание. Но разве этот безумный мир может допустить, чтобы всё шло своим чередом? Вопрос риторический.

Едва мы пересекли очередную улицу, предположительно являющуюся границей районов, в придорожных кустах закопошились аборигены, свято верящие, что темнота надёжно скрывает их хитроумные манёвры.

— Четыре тела впереди, — сообщила мне Оля.

— И ещё пять через двадцать метров от них, — дополнил я результаты наблюдений.

— Подыграем?

— Ну, мы же в гостях, будь вежлива.

Как и следовало ожидать, мы беспрепятственно проследовали мимо первой засадной группы и, аккуратно въехав в расставленную западню, изобразили удивление при встрече со второй, когда та, преисполненная гоп-стоп-пафоса, вальяжно вышла на дорогу перед нами.

— Пру-у-у! — натянул я поводья и, развернув Зорьку вполоборота, глянул назад, дабы продемонстрировать, что ознакомлен с ситуацией во всей её серьёзности. — Ох, ёпта! Что за дела, мужики?

— Это ты нам расскажи, что у вас за дела здесь, — подал голос стоящий посреди дороги двухметровый детина, по всем антропометрическим параметрам подходящий на роль авторитета низшего звена.

— Обычные дела, — попытался я придать голосу робость, — ищем, где бы переночевать. Вот добрые люди в «Чёрный кот» направили. Нам проблемы не нужны.

Детина переглянулся с подручным и хмыкнул:

— Слышь, не нужны, говорит, проблемы. А мы тут уже губу раскатали. Всё, расходимся.

Шутка была моментально встречена дружным услужливым гоготом.

— А это кто у нас? — подошёл балагур к Оле и посветил ей в лицо фонарём. — Ого.

— Доча моя! — включил я на полную всю свою «отцовскую» тревогу.

— Хм, ничё такая. Как звать?

— Дуся, — пропела глумливая сучка и посмотрела на меня, хлопая ресницами.

— Не брешешь, дочь? — спросил детина, недоверчиво переводя взгляд с моего лица на её, и обратно.

— Вот те крест, — осенил я себя и снял с плеча СКС, чем напряг всю гоп-компанию. — Спокойно-спокойно, я только показать хотел. Вот, видишь? На прикладе. Это она, ещё дитём будучи, нацарапала. Ох и злился же я тогда.

— Ага, — удостоверился детина. — Так чего в Сызрани забыли?

— Да мы проездом. Поспим ночку по-человечески и дальше двинем.

— Куда?

— До Альметьевска. Родня у нас там, пристроить обещали.

— А сами с каких мест?

— С Мурома.

— Муром... — нахмурился детина и обратился к подручному: — Это ж там недавно народ потравили?

— Точно, — кивнул тот. — Жуткое дело.

— Чудом спаслись, — потрепал я Олю по плечу. — А вот матушка её... Эх. Много, много народу не за что полегло. Теперь вот на новом месте с нуля начинать. А за душой-то ни гроша. Всё побросали, лишь бы выбраться поскорее.

— Так уж и ни гроша? — изобразил детина нарочито притворное сочувствие.

— Ну, может, десяток серебряных найдётся.

— Скромничаешь. Это что? — указал он на притороченную к седлу Олину винтовку в чехле.

— Снасти рыболовные. Любим мы с дочкой поудить.

— Тяжеловаты снасти, — пощупал детина содержимое чехла. — Покажи.

— Да на что там глядеть-то, право слово?

— Я повторять не буду, — положил детина ладонь на приклад АКМа.

— Ладно-ладно, — вскинул я руки, предварительно расстегнув кобуру. — Не горячись, сейчас всё увидишь.

— Там винтовка, — неожиданно вмешалась Оля в нашу многообещающую беседу. — ОСВ-96 калибра двенадцать и семь на сто восемь. Из неё мною убито больше сорока человек. Чаще всего с пятисот метров или около того. Обычно стреляю в грудь, но если ветра нет, стараюсь в голову — эффект устрашения. Если бы мне заказали тебя, ты умер бы, даже не охнув. И нет, он не мой отец, а людей убил больше, чем ты видел. Мы здесь по делу, и оно вас не касается. Поэтому ты сейчас возьмёшь деньги и забудешь об этой встрече.

Пока Оля говорила, восемь стволов медленно поднимались, а я уже прокручивал в голове последовательность действий — падаю с лошади вправо, длинная очередь из-под брюха, времени перезаряжать нет, АПС летит на землю, в дело вступает кинжал, удар, пробежка, удар, пробежка, никаких остановок. Уложу пятерых-шестерых, до того, как сам схлопочу пулю. Главное — чтобы не в башку. А дальше по обстановке.

Раж уже начал закипать, как вдруг произошло непредвиденное — детина очень медленно поднял руку с автомата и жестом велел всем опустить стволы:

— Коллекционер и Белая ...?

Я кивнул, всё ещё готовый сигануть с лошади.

— С вами хотят поговорить, — продолжил он тоном, куда как более уважительным.

— Кто?

— Чабан.

— У нас нет на это времени, — взяла слово Ольга.

— Он сказал, что вы так ответите, и велел передать, что те, за кем вы охотитесь, уже покинули город, но он поможет найти их.

— Что происходит, Кол?

— Понятия не имею.

— Чабан ждёт вас, — продолжил детина демонстрировать неожиданно хорошие манеры. — Он ответит на все вопросы. Следуйте за мной.

И мы последовали. Поначалу я ещё пытался запоминать путь, но очень скоро осознал, что похожие друг на друга проулки и улочки без вывесок совершенно не поддаются структурированию. Вроде бы мы шли на северо-восток, и дорога заняла примерно пятнадцать минут, по истечении которых наш конно-пеший отряд упёрся в капитальный забор, метра три высотой, и продолжил двигаться вдоль него до ворот. Как ни странно, ни «колючки», ни сторожевых вышек по периметру я не приметил. Ворота тоже вполне обычные — раздвижные, с дверью в одной из створок.