Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 39

Что-то не так. Похоже, я болен. Мне херово, а должно быть наоборот, как всегда бывает после убийства. Хм, слово-то какое, само в голову влезло. Раньше я бы сказал: «отработка», «ликвидация», «исполнение», «устранение», и нашёл бы ещё кучу синонимов. Убийство — это слишком высокопарно для подавляющего большинства антропоморфных мразей, топчущих Землю. Но тут произошло именно оно. Я привёл смерть в этот дом, хотя ей нечего было здесь делать. Но она следует за мной повсюду, куда бы ни свернул. Иногда мне кажется, что костлявая сидит на моих плечах, свесив ноги, и машет своей ржавой косой направо-налево. Я — ездовая скотина смерти, чёртова кляча, думающая, что идёт своей дорогой, и не замечающая натяжения узды. От меня лучше держаться подальше, если только и ты тоже не под кровавым седлом.

— Кол, — выдернула меня Ольга из философских размышлений. — Уснул что ли?

— Нет, задумался.

— С лошади не свались. Вот смеху будет, если шею сломаешь.

— Да, и впрямь забавно.

— Слушай, ты мне не нравишься, — посмотрела она, нахмурившись.

— Я от тебя последнее время тоже не в восторге, если хочешь знать.

— Вообще-то я про твое состояние, — уточнила Оля обиженным тоном. — Ты чего раскис? Прямо как тогда...

— Когда?

— Ну, под Архангельском. Помнишь? Там какая-то тварь лохматая на растяжке подорвалась, в кашу, а ты решил, что это Красавчик, чуть не плакал.

— Не было такого.

— Ага, конечно. Я ещё предложила гуляша из убоины наварить, так ты мне целую лекцию прочёл... Постой. Как же там было? А! — картинно расправила она плечи и, с высоко поднятой головой, попыталась спародировать мой голос: — Не смей прикасаться к его останкам! Он был мне роднее матери! Ты и мизинца его не стоишь!

— Ой, не пизди.

— Да. А когда Красавчик прибежал целый-невредимый, ты с ним чуть ли не в засос лобызался. Я боялась, что до зоосодомии дойдёт.

— Зоо... Он тебе не животное.

— И вот сейчас у тебя такое же паскудное настроение, как тогда. Но, ладно, с Красавчиком-то я ещё понимаю, ты его давно знаешь, с пелёнок, можно сказать. А эти двое тебе чем дороги? Ну, жизнь спасли — подумаешь. Мало ли кто тебе её спасал. Ты же у нас, что тот кот — всегда на лапы приземляешься. Судьба такая, сам же говорил.

— Слушай, Оля, а ты не думала сменить род занятий?

— В смысле?

— Ты ж красивая молодая девка, найди себе мужика, нарожай детей. Зачем тебе по лесам шароёбиться?

— Кол, ты меня пугаешь.

— Ладно, забудь.

— Нет, серьёзно, — перегородила она мне дорогу, развернув свою лошадь, — что с тобой творится?

— Чёрт его разберёт, — пожал я плечами. — Может, просто, устал. От всего этого. Знаешь, я ведь всегда был уверен, что обычная жизнь не для меня, что я не смогу. Но в том доме мне вдруг на секунду показалось...

— Что сможешь? Кол, очнись. Ты о чём вообще? Семью решил завести?

— Нет. Нет, конечно. Но что-то в этом есть. Понимаешь?

— Не понимаю. Мне кажется, тебе попросту не хватает простых и понятных отношений, в которых никто не оспаривает твоего доминирования. Я прекрасно знаю, как тяжело даётся тебе пребывание в командах, да ещё в таких, как недавняя. Ты просто перегорел, дошёл до ручки, а тут так кстати горячая на всё готовая деваха в койку прыгнула, вот ты и поплыл. Ну, знаешь, чисто на контрасте.

— Неужели?

— Конечно. Вот увидишь, день-другой, и вернёшься в норму. Только не скули больше, пожалуйста, это раздражает, — направила она свою кобылу на прежнюю траекторию.

Не люблю конные прогулки, воняет, жопа от седла болит, и укачивает постоянно. Хотя сами лошади терпимы, если долго варить. Нет, они красивые, конечно, довольно смышлёные, но вот чего я в них никак не пойму, и это меня печалит — как — чёрт подери — можно позволить загнать себя до смерти? Ну, правда, как? Да, шпоры и хлысты — это, наверное, больно. Но разве галоп помогает от боли? Не проще ли сбросить седока? Да, лошадей объезжают, тренируют, чтобы такого не происходило. Но как можно лишить животное чувства самосохранения? Почему они бегут даже тогда, когда бежать уже не могут, и подыхают от теплового удара? Нет, что-то явно не так с этими тварями.

Кобылу подо мной звали — Зорька. Насколько позволяют судить мои небогатые знания о домашнем скоте, Зорьками обычно называют коров. Но — справедливости ради — от упомянутого мясо-молочного животного её отличали лишь незначительные детали. Кобыла была не просто крепкая, она выглядела угрожающе мощной, и без видимого труда несла на своей спине не только меня, но и большую часть нашей поклажи, объём которой никак не назовёшь скромным. К путешествию Оля подготовилась основательно. Два здоровенных баула, трущихся о тугой Зорькин круп позади седла, хранили в себе, помимо прочего, не самую маленькую палатку, два спальных мешка, инструменты для обустройства лагеря, и даже таз. Таз! О таких мелочах, как целый сервиз походной посуды, колышки для котелка, запас сухой ветоши, и прочее, и прочее, можно даже не упоминать.

— А кресло-качалку не захватила? — поинтересовался я, продолжая ощупывать кладези барахла.

— Люблю путешествовать с комфортом, — поправила Ольга притороченную к своему седлу винтовку.

— Но таз... Это уже не комфорт, это в двух шагах от золотого клозета.

— Я знаю, что ты предпочитаешь мыться в канаве, если вообще вспоминаешь о такой необходимости, но, поразмыслив, я решила не перенимать твой опыт.

— Да кто ты такая? И что ты сделала с той милой чумазой девчушкой, которая росла рядом со мной?

Оля обернулась и наградила меня снисходительной улыбкой. Наверное, так повзрослевшие дети смотрят на своих поглупевших стариков.

По нашим расчётам выходило, что Сызрань в двух днях езды. Этот немаленький город на правом берегу Волги когда-то славился своей промышленностью, имел с три десятка серьёзных предприятий. Как и Пенза, пал жертвой Альметьевска. Конгломерат высосал Сызрань чуть не досуха, лишил собственного НПЗ, оставил еле живой «Тяжмаш», полностью зависящий от заказов единственного клиента, и кое-как кормящий десятую часть населения. Ещё какое-то количество «счастливчиков» вкалывало на сланцевой шахте. Остальные сызранцы перебивались земледелием, скотоводством и оказанием услуг движущимся по М-5 караванам. Хотя, была в городе ещё одна социальная группа, можно даже сказать — каста. Называлась она — вахтовики, и содержалась полностью за счёт казны Альметьевска. По слухам, башляли им очень щедро, отбор был строгий, но и риски были немалыми. В обязанности вахтовикам вменялись обслуживание и охрана моста через Волгу, от Жигулёвской ГЭС до Тольятти. Сама ГЭС, остров, собственно мост и часть тольяттинского берега были превращены в укрепрайон, который занимали от пяти до семи десятков хорошо оснащённых и подготовленных бойцов, инженеров и строителей, сменами от одного до двух месяцев. Можно подумать, что мост этот усиленно сторожат, так как он — лакомый кусок для рейдеров, ведь именно там караваны наиболее уязвимы, но основную головную боль гарнизону доставляли не рейдеры, и даже не обитатели обезлюдевшего Тольятти, коих хватало. Главная опасность для моста и его храбрых защитников таилась в тёмных холодных водах реки. Лет семь назад мост был сильно повреждён непонятной силой, а гарнизон бесследно исчез. Ну, как бесследно... Остались следы крови, пуль, россыпи стреляных гильз повсюду, но ни одного тела так и не нашли. Ни одного из тридцати. В те годы гарнизон был помельче, усилили его как раз после таинственного исчезновения. И тут началось. Атаки происходили ночью или ранним утром, одновременно с нескольких направлений, абсолютно бессистемно, и потому всегда неожиданно. Твари, лезущие из Волги, походили на антропоморфных рептилий. Рассказывали, что у них есть жабры и перепонки между пальцами, бритвенно острые когти, а головы плоские, словно у жаб. Но рассказами всё и ограничивалось, ни одного трупа захватить не удалось. По словам защитников моста, скользкие выродки — мало того, что чертовски живучи и невероятно быстры — едва испустив дух, тут же превращались в лужу гнилостной жижи. Не оставалось даже костей. Понятно, что при таких раскладах из укромных нор повылезало множество скептиков, обвинявших вахтовиков в инсценировках. Их не смущало даже наличие жертв среди последних. Побороть скепсис удалось только, пригласив группу активистов на мост, дабы неверующие лично засвидетельствовали творящийся там пиздец. Предания гласят, что в группу вошли десять наиболее рьяных развенчивателей мифов, назад вернулся один — некто Прохор. Он утверждал, что охрана моста намеренно дала остальным погибнуть, но существования водяных — как их стали называть — больше не отрицал. Напротив, его рассказ об увиденном был столь ярок и эмоционален, что не только убедил всех сомневающихся, но и породил в Сызрани настоящий культ. Причиной тому стало упоминание о некоем гигантском существе, чью тень Прохор якобы узрел в водах. Существу немедленно дали имя Левиафан, и титул Карающей Длани Господа. Справедливости ради, стоит отметить, что наличие в реке громадной твари было одним из более-менее логичных объяснений тем разрушениям, которым подвергся мост, так как никакие водяные подобного сделать не смогли бы. Депрессивная Сызрань стала благодатной почвой для процветания культа. Церковь Левиафана пугающими темпами обрастала паствой, а возглавил её тот самый Прохор, наречённый единоверцами Апостолом, за то, что был помилован, дабы нести весть божью. Смекнув, что дело пахнет керосином, сызраньские власти объявили культ вне закона и устроили старые добрые гонения на прихожан Церкви Левиафана. Дело чуть не дошло до гражданской войны, но, в конце концов, культ удалось выдавить из города. Говорят, что Прохор с уцелевшей не отрёкшейся паствой ушёл в разрушенный Ульяновск, основал там поселение и скармливает теперь отловленных грешников Левиафану на берегу Куйбышевского водохранилища, почитаемого левиафанцами за дом своего божества.

С наступлением сумерек мы отыскали поляну и разбили лагерь. Оля сноровисто поставила палатку и пяток растяжек по периметру, а я занялся разведением костра, над которым вскоре закипел котелок. Стреноженные лошади самозабвенно жевали овёс в торбах, а мы сидели на бревне и уплетали горячую похлёбку, обдающую лица густым мясным паром.

— Уже думала, что сделаешь со своей долей? — облизал я ложку и налил добавки.

— Нет ещё, — легкомысленно ответила Ольга.

— Как так? Знаешь про центнер золота и не строишь на него планов? Не верю.

— Может, отложу на старость.

— Серьёзно?

— А что? Ты же откладываешь.

— Не хочу тебя огорчать, но старость нам вряд ли светит. И откладываю я не на неё, а на пароход.

Оля прыснула со смеху и уделала похлёбкой мой ботинок.

— Не вижу в этом ничего смешного, — устранил я загрязнение снегом.

— Пароход! — выдохнул Ольга, нахохотавшись. — А чего не аэроплан?

— На борту аэроплана будет крайне затруднительно организовать бордель с казино.

— Ах, вон оно что. Амбициозный проект. И где плавать будешь?

— Для начала по Оке, а там, может, и на Волгу подамся. Ты подумай — недельный круиз с лучшим сервисом на земле. А главное — взошедшему на борт от услуг уже никак не отказаться, остановок не делаем, шлюпок не предоставляем.

— Умно. Чертовски умно. А ты не думал, что это может отпугнуть клиентов? Ну, я о том, что найдётся не так уж много душевнобольных, желающих на неделю изолировать себя в компании охотника на людей.

— Легендарного охотника на людей, — внёс я важное уточнение. — Кроме того ты забываешь о шлюхах, картах и бухле, а они привлекут хоть к чёрту на вилы.

— Ладно. Но чем твой плавучий бордель будет лучше обычных, сухопутных борделей? Там ведь всё то же самое.

— Вот сразу видно, что опыта в этом деле у тебя ноль. В борделе ведь что главное?

— Секс? — ответила Оля нерешительно.

— Покой. Покой и отстранённость от всего сущего, кроме той его части, что приносит удовольствие. Сексом можно и в подворотне заняться, но это всё равно, что перехватить пирожок вместо ужина в ресторане при свечах. И никому не нравится, если посреди этого ужина к нему врываются жёны, любовницы, кредиторы, недовольные клиенты, друзья-товарищи и прочая нечисть, норовящая разрушить и без того зыбкое ощущение счастья. У меня подобные досадные недоразумения будут попросту исключены. Если только мой плавучий храм наслаждений не подвергнется обстрелу с берега. Но на этот случай предусмотрены броня и пулемёты.

— Хорошо, — покивала Оля, обдумав услышанное. — Но как ты собираешься набирать клиентов? Смотри, в обычный бордель страждущие идут сами, а в твой можно будет попасть с причала раз в неделю. Станешь объявления расклеивать?

— Почему нет? Вначале возьму низкими ценами, а потом, когда слава о моём несравненном «Альбатросе» разлетится по городам и весям, выйду на прибыль. Так оно и работает.

— Альбатрос — морская птица.

— Да похер, звучит-то здорово.

— Кол — капитан «Альбатроса», — произнесла Оля, глядя в тёмное небо. — И всё, вот так уйдёшь из дела?

— Нельзя оставаться в нём вечно. Как бы сердце к этому ни лежало, как бы ни фартило, теория вероятностей рано или поздно настигнет каждого. Ото всех пуль не уйдёшь. А смерть — дело такое, всегда успеется. Так почему бы не поэксплуатировать жизнь ещё немного, насладиться лучшими её проявлениями?

— Может ты и прав.

— Иди ко мне в партнёры.

— Что? В твоё пароходное хозяйство? — улыбнулась Оля, и огонь отразился в её глазах.

— Ну да. С таким капиталом мы быстро пойдём в гору. А потом, глядишь, целым флотом плавучих блядушников обзаведёмся. Станешь верховной мамкой по эту сторону Уральских гор. Ладно-ладно, может, я чутка перегнул, но перспективы всё рано заманчивые. Да?

— Я подумаю.

— Адмиралтейство организуем.

— Сказала же, подумаю.

— Треуголку тебе пошьём, камзольчик с аксельбантами...

— Всё, я спать.

— Погоди, надо ещё флаг обсудить. Предлагаю алую розу в золотом поле. Оля, ну ты чего? Иногда роза — это просто роза. Вот и поговорили, — подобрал я выброшенный из палатки спальник и отправился рубить еловые ветки себе на подстилку.

Глава 40

Какова была бы жизнь, не случись Третьей Мировой? Моя жизнь. Кем бы я стал в мирное время информационной эпохи? Может, работал бы день за днём в унылой конторе, носил бы бумажки на подпись, стучал по клавишам, обсуждал жопу новой секретарши с коллегами в курилке, а ночью убивал бы людей? Или запускал бы программу на ЧПУ-станке, точил бы деталь за деталью, резал лазерным лучом стальные листы, а ночью — людей? А может даже подался бы в правоохранительные органы, расследовал бы преступления, обезвреживал негодяев, а ночью... Впрочем, это пустое. Не был бы я никем без ядерной заварушки. И самого меня не было бы. Я — продукт войны, для войны и ради неё. Зачем себя обманывать? Можно кинжалом стругать колбасу, но криво и говённо, а переточить его в кухарь не получится. Ольга права. К чёрту глупые фантазии, пора делать то, ради чего рождён.

— Подъём! — заглянул я в палатку к моей спящей красавице.

— Кол, какого хрена? — скорчила она недовольную мину и посмотрела на часы. — Четыре утра.

— Вот именно. Нет времени разлёживаться, хватай свой таз и вперёд! Вода в котелке, через полчаса сворачиваемся.

— Я...

— Дольше ждать не буду.

Нет лучшего средства от хандры, чем испоганить настроение своему ближнему. Сработало, как всегда. Хмурая Олина физиономия прекрасно оттеняла моё с каждой минутой укрепляющееся душевное равновесие. Я быстро воспрянул духом и, как любой хороший товарищ на моём месте, усердно подбадривал свою ворчащую заспанную спутницу, едва не падающую с лошади:

— Давай-давай, соберись. Ты дело делать пришла, или на перине нежиться? У нас сейчас каждая минута на счету, на вес золота буквально. Ты ведь всё ещё хочешь золота?

— Я сейчас хочу только одного — спать.

— А вот наши заклятые друзья уже давно на ногах и носом землю роют, чтобы присвоить золотишко, зуб даю. Уж эти засранцы глаз не сомкнут, пока не обчистят нас до нитки.

— Кол, заткнись, пожалуйста, хоть ненадолго, у меня голова раскалывается.

— Голова у тебя сейчас должна болеть только об одном — как поскорее прихлопнуть вероломных мерзавцев, и забрать причитающееся у клуба авиамоделистов.

— Это два.

— Что два?

— Ты сказал: «Голова должна болеть только об одном», а это два.

— Какая зануда. Ты же поняла о чём я. Что за манера доёбываться до мелочей? Всё, спи дальше, если по существу сказать нечего. И знаешь что, — обернулся я к уже вздохнувшей с облегчением Оле, — говоря о розе, я имел в виду исключительно цветок, а ты всё опошлила, и теперь эта идея мне самому не нравится. Думаю, пусть на флаге будет вагина. Да, и сиськи. Чтобы никаких хитровыебаных интерпретаций.

— Отлично.

— Правда?

— Я соглашусь со всем, лишь бы ты отвязался.

— Даже с тем, что место женщины на кухне и в койке?

— Иди в жопу.

Мы ещё некоторое время мило беседовали о гендерном превосходстве, пока Оля не начала меня игнорировать, и ведение просветительского монолога мне, в конце концов, наскучило.

Тем временем лес поредел, и за ним показалось поле с маячащими вдалеке крышами изб.

— Что за деревенька? — спросил я, на что Оля только покачала головой, складывая карту. — С компасом сверялась?

— Не держи меня за дуру, — огрызнулся мой ангелочек.

— Что ж, как бы там ни было, предлагаю заскочить. Может, узнаем новости о нашей сладкой парочке. Я про Стаса и Павлова, не питай пустых иллюзий.

Преодолев поле, мы выехали на единственную улицу, разделяющую три десятка домов, часть из которых встречала нас заколоченными окнами и давно не знавшими человеческой заботы растениями в палисадниках. Но добрая половина труб безымянной деревеньки исправно коптили небо берёзовым дымком. Я выбрал избу посолиднее, рассудив, что от немощных стариков из покосившейся халупы вряд ли чего добьёшься, слез с лошади и постучал в дверь.

— Кто? — отозвался с той стороны басовитый голос.

— И вам доброго дня, уважаемый! Мы с дочкой держим путь в Сызрань, хотели дорогу спросить, не сбились ли.

— До конца деревни и в просеку, не заплутаешь, — лаконично ответил басовитый, явно не горя желанием продолжать диалог.

— Премного благодарен. А не найдётся ли у вас, милейший, времени побеседовать. Мы ищем кое-кого. Двух мужчин, при оружии, должно быть, сильно измождённых, у одного ебасо... лицо разбито в кровь, а второй в чудных тёмных очках. Не видали?

За дверью повисла долгая молчаливая пауза, после чего лязгнула задвижка и, чуть поодаль, раздалось:

— Заходи.

О, как же я люблю это деревенское гостеприимство — отворяешь дверь, а тебе в живот смотрит двустволка. Прямо ритуал какой-то. И почему все думают, что я с ним не знаком?