Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

— Нет, — ответил Френсис Кеннеди. — Он на нашей стороне, но в комитете он остался в меньшинстве. Конгресс не решился бы на такое, если б не эти мерзавцы из Сократовского клуба.

— Я веду допрос этих двух парней, — напомнил Кристиан. — Они предпочитают молчать. И если их адвокат добьется своего, завтра нам придется выпустить их под залог.

— В законе о контроле над атомным оружием есть статья, которая позволяет тебе держать их в камере, — резко ответил Дэззи. — Она ограничивает и свободу личности, и гражданские свободы. Ты должен это знать, Кристиан.

— Какой смысл держать их в камере, если Френсис отказывается подписывать указ о проведении допроса с использованием спецпрепаратов? Если адвокат обращается с просьбой об освобождении его подзащитных под залог, а мы отказываем ему, нам все равно нужна подпись президента, чтобы приостановить действие судебных приказов для этого случая. Френсис, ты готов подписать такой указ?

Кеннеди улыбнулся:

— Нет, Конгресс использует его против меня.

Кристиан обрел былую уверенность. На мгновение ему стало нехорошо, во рту появилась горечь. Но тут же все прошло. Теперь он знал, чего хочет Кеннеди, знал, что он должен делать.

Кеннеди маленькими глотками пил кофе. Обед заканчивался, но его советники практически ничего не съели.

— Давайте обсудим настоящий кризис, — предложил Кеннеди. — Буду я президентом через сорок восемь часов?

Ему ответил Оддблад Грей:

— Отмени приказ о бомбардировке Дака, поручи проведение переговоров специальной группе, и Конгресс откажется от импичмента.

— Кто тебе это предложил? — полюбопытствовал Кеннеди.

— Сенатор Ламбертино и конгрессмен Джинц, — ответил Грей. — Ламбертино в принципе хороший человек, а Джинц в подобных политических сделках ведет себя очень ответственно. Они нас не обманут.

— Хорошо, это еще один вариант, — кивнул Кеннеди. — Компромисс с Конгрессом и обращение в Верховный суд. Что еще?

— Выступи завтра по телевидению перед заседанием Конгресса и обратись к нации, — предложил Дэззи. — Народ примет твою сторону, и это заставит Конгресс взять паузу.

— Это мысль. Юдж, договорись с телевизионщиками. Пятнадцати минут нам хватит.

— Френсис, это очень серьезный шаг, — мягко заметил Дэззи. — Президент и Конгресс сшибаются лоб в лоб, а потом следует прямое обращение к народу. Это чревато.

— Джабрил будет недели водить нас за нос, — вставил Грей, — и вся эта страна будет выглядеть как большой кусок дерьма. Ходят слухи, что один из присутствующих здесь советников или Артур Уикс собирается подписать декларацию о смещении президента. Если кто-то действительно хочет это сделать, пусть скажет сейчас.

— Слухи — ерунда, — нетерпеливо прервал его Кеннеди. — Если бы кто-то из вас собирался это сделать, он бы сначала написал заявление об отставке. Я слишком хорошо вас знаю… никто из вас меня не предаст.

* * *

После обеда они прошли из Желтой комнаты в маленький кинотеатр Белого дома, расположенный в другом крыле. Кеннеди сказал Дэззи, что он хочет, чтобы они все вновь посмотрели эпизод смерти его дочери.

— Сейчас начнется, — донесся из темноты взволнованный голос Дэззи.

Через несколько секунд по экрану побежали черные полосы, сменившиеся яркой «картинкой». Телекамера показала громадный аэробус, застывший на пустынном летном поле, потом надвинулась на люк, в проеме которого появились Тереза Кеннеди и Джабрил. Кеннеди вновь увидел, как его дочь чуть улыбнулась, взмахнула рукой. Неуверенно так взмахнула, словно чувствовала, что в последний раз. Потом Джабрил сдвинулся назад, заходя за Терезу, шевельнул правой рукой, пистолет так и остался невидимым, раздался негромкий хлопок выстрела, голову Терезы окутал розовый туман, тело бросило вперед. Кеннеди услышал рев толпы, понял, что это крики ужаса, а не радости. Камера проводила тело Терезы до бетона, потом вновь нацелилась на Джабрила, стоявшего в проеме люка с пистолетом в руке. Пистолет тускло поблескивал в лучах солнца. Джабрил держал его, как гладиатор — меч, но приветственных криков что-то не слышалось. Фильм закончился. Юджин Дэззи как следует обрезал его, оставив самое главное.

Вспыхнул свет, но Кеннеди не поднялся с кресла. Уже знакомая слабость охватила его. Он не мог шевельнуть ни ногами, ни телом. Но рассудок оставался ясным, он не испытывал шока, мысли не путались. Не чувствовал он и беспомощности. Ему предстояло сразиться с врагами, живущими в одном с ним мире, и он знал, что сумеет сокрушить их.

Он не собирался уступить победу другому смертному. Когда умирала его жена, он ничего не смог противопоставить воле господа, предначертаниям судьбы. Но его дочь убил человек, движимый злом, и ему не уйти от наказания. На этот раз он не склонит голову. Пойдет с мечом на своих врагов, на всех тех, кто несет зло в этот мир.

Когда к нему вернулся контроль над телом, Кеннеди встал, ободряюще улыбнулся своим ближайшим помощникам. Он достиг своей цели. Заставил их страдать вместе с ним. И теперь им будет сложно оспаривать те действия, которые он решил предпринять.

Кеннеди ушел, советники остались в зале, Ужас, который они только что лицезрели, словно сошел с экрана и окутал их.

Никто не произнес ни слова, но, похоже, теперь они больше тревожились о Френсисе Кеннеди, а не о Джабриле.

Долгую, долгую паузу нарушил Оддблад Грей:

— Вы не думаете, что у президента едет крыша?

Юджин Дэззи покачал головой:

— Это не важно. Возможно, крыша едет у нас всех. Мы должны поддержать его. Мы должны победить.

* * *

Доктор Зед Энаккони, невысокий, сухощавый, но на удивление с широкой грудью, ни секунды не стоял на месте. Такой же подвижностью отличалось и его лицо. Но в любой момент времени на нем читалось одно и то же: уверенность его обладателя в том, что в самых важных вопросах он разбирается лучше, чем кто бы то ни было. И сие в значительной мере соответствовало действительности.

Доктор Энаккони занимал пост советника по медицине президента Соединенных Штатов. Кроме того, он возглавлял Национальный институт изучения деятельности мозга и Медицинский совет Комиссии по атомной безопасности. Как-то раз, на одном из обедов в Белом доме, Кли услышал его слова о том, что мозг — такой сложный орган, что он может продуцировать любые химические вещества, необходимые организму. Ну и что, подумал тогда Кли.

Доктор словно прочитал мысли генерального прокурора, похлопал его по плечу.

— Этот факт гораздо важнее для цивилизации, чем все то, что вы делаете сейчас в Белом доме. И нам нужен лишь миллиард долларов, чтобы это доказать. Что такое миллиард долларов? Один авианосец, так? — И он улыбнулся Кли, показывая, что никого не хотел обидеть.

Улыбался он и теперь, когда Кли вошел в его кабинет.

— Итак, я дожил до того дня, когда ко мне приходят даже юристы. Вы понимаете, что мы исповедуем противоположные взгляды?

Кли чувствовал, что доктор Энаккони сейчас проедется по юриспруденции, и его это раздражало. Почему люди считают своим долгом выставлять юристов на посмешище?

— Истина! — изрек доктор Энаккони. — Адвокаты всегда стараются затушевать ее, а мы, ученые, — открыть. — Он вновь улыбнулся.

— Нет, нет, — улыбнулся и Кли, чтобы показать, что не лишен чувства юмора. — Я ищу не истину, а информацию. У нас возникла ситуация, которая требует применения специальных психотропных препаратов, подпадающая под действие закона о контроле над ядерным оружием.

— Вы знаете, что для этого нам нужна подпись президента, — ответил доктор Энаккони. — Лично я использовал бы эту процедуру и во многих других случаях, но тогда борцы за гражданские права забросали бы меня камнями.

— Я знаю, — ответил Кли и обрисовал ситуацию с ядерным взрывным устройством и арестом Гризза и Тиббота. — Никто не думает, что бомба эта существует на самом деле, однако, если она заложена, время становится критическим фактором. А президент отказывается подписать указ.

— Почему? — спросил доктор Энаккони.

— Из-за возможных повреждений мозга, вызываемых этой процедурой.

Его слова, похоже, удивили Энаккони. Он даже задумался.

— Вероятность значительного повреждения мозга очень мала. Может, десять процентов. Куда большую опасность представляют возможная остановка сердца и еще более редкий побочный эффект, вызывающий полную и невозвратную потерю памяти. Полную амнезию. Но в данном конкретном случае и это не должно его останавливать. Я посылал президенту докладные записки. Надеюсь, он их читал.

— Он читает все, — кивнул Кристиан. — Но боюсь, его мнение от этого не изменится.

— Жаль, что у нас так мало времени, — вздохнул доктор Энаккони. — Мы как раз заканчиваем испытания детектора лжи, принцип действия которого основан на компьютеризированных замерах химических изменений в мозгу. Стопроцентная точность гарантирована. Принцип действия нового детектора схож с использованием психотропных препаратов, но без десятипроцентной вероятности повреждений мозга. Новый метод абсолютно безопасный. Но сейчас мы не можем им воспользоваться. Необходимо еще снять многие вопросы, чтобы полученные данные полностью удовлетворяли юридическим требованиям.

Кристиан встрепенулся.

— Вы говорите о надежном и безопасном детекторе лжи, результаты проверки на котором могут быть приняты судом? — спросил он.

— Насчет суда, действующего по нормам статутного и общего права, не знаю. Но с научной точки зрения новый детектор лжи по достоверности результатов не будет уступать анализу ДНК или дактилоскопии. Это одно. А вот узаконить его использование — это совсем другое. Борцы за гражданские права будут стоять насмерть. Они убеждены, что человек не должен свидетельствовать против себя. И понравится ли членам Конгресса идея о том, что кому-то из них придется пройти такой тест?

— Мне бы не хотелось его проходить, — покачал головой Кли.

Энаккони рассмеялся:

— Конгресс в этом случае подписал бы себе смертный приговор. И однако, где логика? По нашим законам суды не принимают во внимание признания, полученные грязными средствами. Но мы говорим о науке. — Он помолчал. — Как насчет воротил бизнеса и даже грешащих мужей и жен?

— Похоже, новый детектор мало кому приглянется, — улыбнулся Кли.

— А как же мудрость столетий? «Правда облегчает душу»? «Правда — величайшая из добродетелей»? «Правда — сердцевина жизни»? Вроде бы человек всегда и во всем должен стремиться к тому, чтобы узнать правду. — Доктор Энаккони рассмеялся. — Когда испытания докажут эффективность нового детектора, готов спорить, что бюджет моего института урежут.

— Это уже моя епархия, — ответил Кристиан. — Мы придумаем нужный закон. Установим, что ваш детектор может использоваться только в особо важных судебных процессах. Ограничим его использование государством. Возьмем его под жесткий контроль, как продажу наркотиков и производство оружия. Так что, если вы докажете, что вашему детектору можно верить, я смогу подвести под его использование законодательную базу. А на каком принципе основано его действие?

— Нового детектора? — спросил доктор Энаккони. — Он очень простой. Никаких психотропных препаратов. Никаких хирургов со скальпелями. Никаких шрамов. Маленькая инъекция особого контрастного вещества, которое разносится кровью по каналам мозга.

— Для меня это китайская грамота, — усмехнулся Кристиан. — Вас надо посадить в тюрьму вместе с двумя этими физиками.

Доктор Энаккони рассмеялся:

— Никакой связи. Эти парни собираются взорвать мир. Я работаю, чтобы открыть внутренний мир человека… узнать, о чем он думает, что чувствует.

Но даже доктор Энаккони понимал, что применение такого детектора сопряжено с юридическими сложностями.

— Возможно, это самое важное открытие в медицине нашего времени, — продолжил он. — Вы только представьте себе, что будет, если мы научимся читать мозг, как открытую книгу. Все адвокаты останутся без работы.

— Вы думаете, можно понять, как работает мозг?

Доктор Энаккони пожал плечами:

— Нет. Имей мозг простое строение, нам бы просто не хватило ума, чтобы что-либо понять. — Он усмехнулся. — Уловка двадцать два.[17] Наш мозг не способен разобраться, что делается в нем самом. Поэтому, что бы ни произошло, человечество останется всего лишь высшей формой животного мира. — Его, похоже, это радовало.

Но тут он вдруг сменил тему:

— Вы знаете о «призраке в машине». Выражение Кестлера.[18] В действительности у человека два мозга, примитивный и высокоцивилизованный. Вы замечали в человеческих существах необъяснимую злобу? Бессмысленную злобу?

— Позвоните президенту насчет использования в ходе допроса специальных препаратов. Попытайтесь убедить его.

— Я позвоню, — пообещал доктор Энаккони. — Слишком уж он пугливый. Процедура мальчикам нисколько не повредит.

* * *

Слухи о том, что кто-то из ближайших помощников президента Кеннеди готов подписать декларацию о его импичменте, насторожили Кристиана Кли.

Юджин Дэззи сидел за столом в окружении трех секретарей, которые записывали поручения сотрудникам аппарата. «Уокмен» он не снял, но звук выключил. От привычного добродушия не осталось и следа. Он встретил незваного гостя мрачным взглядом.

— Крис, ты выбрал для визита самый неудачный момент.

— Юджин, ты просто так от меня не отвертишься. Почему-то слухи о предателе в нашей команде никого не интересуют. Это означает, что все, кроме меня, всё знают. А знать-то положено именно мне.

Дэззи отпустил секретарей. А когда они остались вдвоем, улыбнулся Кристиану:

— Мне и в голову не могло прийти, что ты ничего не знаешь. С твоими ФБР и Секретной службой, со шпионами и подслушивающими устройствами. Да ведь ты платишь тысячам агентов, о существовании которых Конгресс даже не подозревает. Откуда такое неведение?

— Я знаю, что ты дважды в неделю трахаешь какую-то танцовщицу в одной из квартир, принадлежащих ресторану Джералин, — холодно ответил Кристиан.

Дэззи вздохнул:

— Значит, так. Лоббист, который одалживает мне эту квартиру, приходил ко мне. Попросил подписать документ, отстраняющий президента от власти. Не напирал, не угрожал, но заявил достаточно прямо и откровенно: подпиши, или о твоих маленьких грешках узнают и в газетах, и на телевидении. — Дэззи рассмеялся. — Я не верил своим ушам. Вроде бы умные люди — и вдруг такая тупость!

— Что ты им ответил?

Дэззи улыбнулся:

— Я вычеркнул его имя из списка моих друзей. Запретил пускать его ко мне. И сказал, что назову его фамилию моему хорошему приятелю Кристиану Кли, потому что он — потенциальная угроза безопасности президента. Потом рассказал обо всем Френсису. Он предложил мне об этом забыть.

— Кто его послал? — спросил Кристиан.

— Единственный человек, который мог на это решиться, — один из членов Сократовского клуба. Наш давний знакомый Мартин Только Между Нами Матфорд.

— Он же умный человек!

— Разумеется, умный. Все они умники, пока их не загонят в угол. Отказ вице-президента подписать декларацию об импичменте как раз и загнал их в угол. А потом, никому не известно, кто и на чем сломается.

Кристиану все это по-прежнему не нравилось.

— Но они же тебя знают. Они знают, что тебя так просто не возьмешь. Ты же руководил одной из крупнейших компаний США, пять лет тому назад ты едва не проглотил «ИБМ». С чего они решили, что ты можешь сломаться?

Дэззи пожал плечами:

— Каждый думает, что он крепче остальных. — Он помолчал. — Ты вот тоже так думаешь, хотя и не объявляешь об этом во всеуслышание. Я думаю: Уикс, Грей. Френсис так не думает, но, возможно, так оно и есть. И мы должны беречь Френсиса. Мы должны оградить его от необходимости стать очень крепким.

* * *

Кристиан Кли позвонил Джералин Олбанизи, владелице «Джеры», самого знаменитого вашингтонского ресторана. К роскошному бару ресторана примыкали три больших зала. Один облюбовали республиканцы, второй — демократы, третий — чиновники правительства и аппарата Белого дома. И законодательная, и исполнительная власть дружно соглашались с тем, что еда в ресторане восхитительная, обслуживание — превосходное, а хозяйка — самая очаровательная женщина Вашингтона, Соединенных Штатов и всей планеты.

Двадцать лет тому назад Джералин, тогда еще тридцатилетнюю, нанял лоббист, представляющий интересы банковского сектора. Он познакомил ее с Мартином Матфордом, который еще не получил прозвища Только Между Нами, но уже уверенно продвигался к вершине своего могущества. Она покорила Мартина своим остроумием, стремительностью, авантюризмом. Пять лет длился их роман, который нисколько не мешал карьере каждого. Джералин продолжала лоббировать банковские интересы. Работа эта требовала обширных знаний, аналитического ума и организаторских талантов. Но более всего помогало Джералин ее умение играть в теннис: в колледже она была чемпионкой.

В должности помощника главного банковского лоббиста большую часть недели она с цифрами в руках убеждала экспертов финансовых комитетов Конгресса рекомендовать для голосования выгодные банкам законы. После работы она выполняла роль хозяйки на обедах, которые устраивались для конгрессменов и сенаторов. Ее удивляла похотливость законодателей, решавших судьбы страны. В отдельных кабинетах, где их никто не мог видеть, они вели себя, как старатели, вырвавшиеся с золотого прииска в город, пили, не зная меры, горланили песни, то и дело хватали ее за зад. Эта самая похотливость забавляла ее и радовала. Само собой вышло, что она летала на Багамы и в Лас-Вегас с более молодыми и интересными конгрессменами, всегда на какие-то конференции. Однажды побывала в Лондоне на встрече экспертов по экономике, собравшихся со всего мира. Если в Конгрессе складывалось определенное мнение в отношении того или иного законопроекта, она не могла его изменить, но в тех случаях, когда голоса раскладывались примерно пополам, а такая красотка, как Джералин Олбанизи выражала мнение известных экономистов, существовала большая вероятность того, что ее усилия не пропадут даром. Как указывал Мартин Матфорд: «В подобных ситуациях мужчине сложно голосовать против девушки, которая ночью сосала его член».

Именно Матфорд приучил ее к красивой жизни. Водил ее по музеям Нью-Йорка, ездил с ней в Хамптон,[19] знакомил с богачами и артистами, со знаменитыми журналистами и телевизионными комментаторами, с писателями, которые работали над серьезными романами и сценариями для дорогостоящих фильмов. Еще одно симпатичное личико не произвело бы в этой среде особого впечатления, а вот хорошая игра в теннис выделяла ее среди прочих красоток.

Джералин отдавала себе отчет в том, что именно игра в теннис, а не красота влекла к ней большинство мужчин. В этом виде спорта любители, а к таким в основном относились политики и актеры, обожали играть с симпатичными женщинами. В миксе Джералин без труда налаживала контакт с партнером, во всей красе демонстрируя свои фигуру и ноги по ходу борьбы за победу.

Но пришло время, когда Джералин задумалась о будущем. В сорок лет она так и не вышла замуж, а по работе имела дело с господами, чей возраст переваливал за шестьдесят, а то и за семьдесят.

Мартин Матфорд без труда устроил бы ее на руководящую должность в один из ведущих банков, но ей не хотелось менять бурлящий Вашингтон на банковскую рутину. Она прикипела к американским законодателям, которые в общественных делах лгали, не моргнув глазом, но демонстрировали обезоруживающую невинность в сексуальных отношениях. Оптимальное решение нашел все тот же Матфорд. Он тоже не хотел терять Джералин. В Вашингтоне ее прекрасно обставленная квартира не раз и не два становилась его убежищем от мирских проблем. Матфорд предложил Джералин приобрести ресторан и превратить его в политический клуб.

Деньги в виде пятимиллионной ссуды Джералин получила от «Америкэн стерлинг трастиз», лоббистской группы, представляющей интересы банков. И приложила немало усилий, чтобы ее ресторан стал вторым домом для вашингтонских политиков. Многие конгрессмены приезжали на сессии, оставляя семьи дома, и Джералин стремилась к тому, чтобы одинокие вечера они коротали в ресторане «Джера». Помимо трех обеденных залов и большого бара, они могли воспользоваться телевизионной комнатой, библиотекой с последними номерами журналов и газет Америки и Великобритании, комнатой отдыха со столами для игры в шахматы, шашки, карты. Но главным достоинством ресторана был жилой комплекс, три этажа над рестораном, состоящий из двадцати квартир, которые арендовали лоббисты и уступали их конгрессменам и важным чиновникам из правительства и аппарата президента для интимных встреч. Джералин знала об этих встречах все, ключи-то хранились у нее, но, естественно, никому ничего не говорила.

Ее поражало, что эти занятые по горло люди все-таки изыскивали время для подобных развлечений. И наибольшую активность проявляли примерные семьянины, причем у некоторых уже были внуки. Джералин обожала смотреть на этих же конгрессменов и сенаторов, таких степенных, таких известных, вещающих с экрана телевизора о важности семейных ценностей, осуждающих наркотики и внебрачные связи. Но она не считала их лицемерами. В конце концов, все они люди. Они тратили на благо страны столько сил, времени, энергии, что требовали особого подхода.

Она не жаловала наглость и самоуверенность молодых конгрессменов, а вот старичков любила, таких, как славящийся своей жесткостью сенатор, который никогда не улыбался на публике, но по меньшей мере дважды в неделю общался в одной из квартир с молодыми моделями, или конгрессмен Джинц с раздутым, как дирижабль, телом и таким уродливым лицом, что вся страна верила в его честность. Без одежды все они выглядели отвратительно. Но умиляли ее.

Избранные в Конгресс женщины появлялись в ее клубе крайне редко и никогда не пользовались квартирами наверху. До этого феминистки еще не доросли. Зато Джералин часто приглашала в ресторан своих подруг из мира искусств, театра, кино, шоу-бизнеса.

И если эти молодые, красивые женщины завязывали отношения с высокопоставленными слугами народа, ее это ни в коей мере не касалось. Имели право. Но она удивилась, когда Юджину Дэззи, слоноподобному руководителю аппарата президента, приглянулась одна молодая многообещающая танцовщица, и он попросил у Джералин ключ от одной из квартир. Еще больше ее изумило, когда встречи с танцовщицей перешли в разряд постоянных. Конечно, времени у Дэззи было в обрез — он мог провести в квартире максимум пару часов после ленча. И Джералин прекрасно понимала, на что рассчитывал лоббист, арендующий квартиру. Дэззи не принимал никаких решений, зато в некоторых случаях мог взять телефонную трубку и переговорить с лоббистом. Сам факт свободного доступа в Белый дом производил на клиентов должное впечатление.

Обычно Джералин обо всем рассказывала Мартину Матфорду. Они обожали посплетничать вдвоем. Но оба прекрасно понимали, что эта информация конфиденциальная и уж, конечно, не может использоваться для шантажа. Любая такая попытка привела бы к катастрофе: ресторан приобрел бы дурную репутацию, и ни один конгрессмен не пошел бы туда, чтобы вкусить оплаченный лоббистом ужин и прислушаться к его доводам, касающимся того или иного законопроекта. Кроме того, для Джералин ресторан был главным источником заработка, и ей совершенно не хотелось остаться на бобах.

Поэтому Джералин несколько удивило появление Кристиана Кли. Он заглянул к ней между ленчем и обедом, когда ресторан практически пустовал. Джералин приняла его в своем кабинете. Кли ей нравился, хотя услугами ресторана пользовался редко и никогда не заглядывал в квартиры наверху. Дурных предчувствий она не испытывала, знала, что ему не в чем ее упрекнуть. Если разгорался какой-то скандал, если репортеры что-то нарыли, если у кого-то из молоденьких девушек развязался язык, она была чиста.

Первым делом она высказала свое сочувствие Кли в связи с похищением самолета и убийством дочери президента, понимая, какая нагрузка выпала в эти тяжелые дни на долю ее гостя. Кли ее поблагодарил и сразу перешел к делу:

— Джералин, мы давно знаем друг друга, и я хочу тебя кое о чем предупредить ради твоего же блага. То, что ты сейчас услышишь от меня, шокирует тебя так же, как шокировало меня.

«Черт, — подумала Джералин. — Кто-то под меня копает».

— Некий лоббист, добрый приятель Юджина Дэззи, попытался его шантажировать. Убеждал Дэззи подписать бумагу, которая причинила бы президенту Кеннеди немало вреда. Лоббист предупредил Дэззи, что широкая общественность может узнать о том, что он пользовался одной из твоих квартир. Эта информация поставит крест и на его карьере, и на семейной жизни. — Кли рассмеялся. — Господи, кто бы мог подумать, что Дэззи способен на такое. Но, полагаю, все мы люди.

Шутливый тон Кристиана не успокоил Джералин. Она знала, что должна проявлять максимальную осторожность, если не хочет попасть в козлы отпущения. Кли занимал пост генерального прокурора Соединенных Штатов и неоднократно доказывал, что он — опасный противник. Он мог доставить ей серьезные неприятности, и тут ей не смог бы помочь даже ее козырной туз — Мартин Матфорд.

— Я не имею к этому ни малейшего отношения, — ответила Джералин. — Ключ я Дэззи давала. Почему нет, у нас так принято. Но никакого учета мы не ведем. Никто не сможет предъявить какие-то улики, компрометирующие меня или Дэззи.

— Я это знаю не хуже твоего, — кивнул Кристиан. — Но ты же понимаешь, что по собственной инициативе лоббист никогда бы не решился на такой шаг. Значит, кто-то его вынудил.

— Кристиан, клянусь, я никому ничего не говорила. Я не хочу подставлять под удар мой ресторан. Я не так глупа.

— Знаю, знаю, — покивал Кристиан. — Но ты и Мартин дружите с давних пор. Возможно, ты сказала ему, невзначай.

Вот тут Джералин пришла в ужас. Она оказалась меж двух могущественных людей, готовых вступить в смертельную схватку. Более всего ей хотелось сойти с арены. И она прекрасно понимала, что лгать в такой момент — последнее дело.

— Мартин никогда бы такого не сделал. Такой дурацкий шантаж. — Она вроде бы и соглашалась с тем, что информация о любовных похождениях Дэззи шла от нее, однако избегала прямого признания.

Кристиан видел, что она очень расстроена, а главное, не догадывается об истинной цели его визита.

— Дэззи, разумеется, послал лоббиста на три веселые буквы. Потом поставил в известность меня и попросил, чтобы я с этим разобрался. Я, конечно, понимаю, что разоблачать Дэззи никто не будет. Во-первых, мне пришлось бы крепко наехать на тебя и твой ресторан, и ты подумала бы, что попала под танк. Тебе пришлось бы назвать фамилии всех членов Конгресса, которые пользовались этими квартирами. Скандал был бы грандиозным. Твой приятель рассчитывал на то, что у Дэззи сдадут нервы. Но Юджина на мякине не проведешь.

Джералин все еще не могла поверить в услышанное.

— Мартин никогда не пошел бы на столь опасный шаг. Он же банкир. — Она улыбнулась Кристиану, который вздохнул и решил, что пора показывать зубы.

— Послушай, Джералин, должен ли я напоминать тебе, что твой закадычный друг Мартин не относится к банкирам с безупречной репутацией. В его карьере немало темных пятен. И сделки, на которых он заработал свои миллиарды, не так уж чисты. — Он помолчал. — А теперь он включился в очень опасную игру, и для тебя, и для него.

Джералин отмахнулась:

— Ты сам сказал, что я не имею отношения к тому, что он делает.

— Все так. Я это знаю. Но теперь я должен приглядывать за Мартином. И я хочу, чтобы ты мне в этом помогла.

Лицо Джералин превратилось в каменную маску.

— Черта с два. От Мартина я видела только хорошее. Он — настоящий друг.

— Я не хочу, чтобы ты шпионила за ним. Меня не интересуют сведения о его деловых контактах или личной жизни. Я прошу тебя об одном: если ты узнаешь о его шагах, направленных против президента, дай мне знать.

— Да пошел ты… Выметайся отсюда, мне надо готовиться к приему гостей.

— Разумеется. Я ухожу. Но помни, что я — генеральный прокурор Соединенных Штатов. Времена сейчас трудные, и такими друзьями, как я, не бросаются. Решай сама. Если ты меня о чем-то предупредишь, никто не узнает. Полагайся на здравый смысл.

И он ушел, добившись поставленной цели. Джералин могла рассказать об их встрече Мартину. Его это вполне устраивало, потому что Мартин стал бы осторожничать. Она могла ничего не рассказывать Мартину и в нужный момент сообщить ему что-то важное. В любом случае он оставался в выигрыше.

* * *

Водитель выключил сирену, и они въехали в поместье Оракула. Кристиан отметил три лимузина, ожидавших на кольцевой подъездной дорожке. Шоферы сидели за рулем, вместо того чтобы курить, собравшись в кучку. Около каждого лимузина прохаживался высокий, хорошо одетый мужчина. Телохранители, тут же оценил их Кристиан. Значит, у Оракула важные гости. Поэтому он и попросил срочно приехать к нему.

Кристиана встретил дворецкий, проводил в гостиную. Оракул сидел в кресле-каталке. За столом расположились четверо членов Сократовского клуба. Кристиан удивился: по его сведениям, все четверо находились в Калифорнии.

Оракул подкатился к столу.

— Ты должен простить меня, Кристиан, за то, что я заманил тебя к себе. Я чувствовал, что в этот критический момент ты должен встретиться с моими друзьями. Они хотят поговорить с тобой.

Слуги поставили на стол кофе и сандвичи. По звонку Оракула — кнопка находилась у него под рукой — из соседней комнаты приходил бармен и принимал заказ на напитки. Четверо членов Сократовского клуба уже выпили и закусили. Мартин Матфорд курил огромную сигару, расстегнув воротник рубашки. Выглядел он мрачным, а Кристиан знал, что мрачность зачастую маскирует страх.

С него он и начал:

— Мартин, Юджин Дэззи сказал мне, что один из твоих лоббистов дал ему сегодня очень плохой совет. Я надеюсь, ты не имеешь к этому никакого отношения.

— Дэззи умеет отделять зерна от плевел, — ответил Матфорд. — Иначе он не возглавлял бы аппарат президента.

— Разумеется, умеет, — согласился Кристиан. — И ему не нужны мои советы, как и кому отшибить яйца. Но я могу ему в этом помочь.

Кристиан видел, что Оракул и Джордж Гринуэлл не знают, о чем идет речь. А вот Лоренс Салентайн и Луи Инч чуть заметно улыбнулись.

— Это не важно, — нетерпеливо вмешался Инч, — не имеет никакого отношения к нашей встрече.

— А ради чего мы собрались? — полюбопытствовал Кристиан.

Ему ответил Салентайн мягким, успокаивающим, обволакивающим голосом. Он привык улаживать споры, мирить разгорячившихся оппонентов.

— Время сейчас трудное. Я думаю, даже опасное. И ответственные люди должны работать вместе, чтобы найти решение. Все здесь присутствующие считают необходимым отстранить президента Кеннеди от выполнения его обязанностей на тридцать дней. Завтра вечером Конгресс на специальном заседании проголосует за это решение. Отказ вице-президента Дюпрей подписать декларацию осложнил ситуацию, но в принципе ничего не изменил. Однако подпись одного из личных советников президента могла бы в немалой степени нам помочь. Мы обращаемся к вам с такой просьбой.

От изумления Кристиан лишился дара речи. Так что заговорил Оракул:

— Я с этим согласен. Будет лучше, если этот кризис разрешат без участия Кеннеди. Его действия иррациональны, их причина — желание отомстить. Они могут привести к ужасающей катастрофе. Кристиан, умоляю тебя, прислушайся к этим людям.

— Никогда, — отчеканил Кристиан. Теперь он обращался только к Оракулу. — Как ты мог принять в этом участие? Как ты мог выступить против меня?

Оракул покачал головой:

— Я выступаю не против тебя.

— Он не может уничтожить пятьдесят миллиардов долларов только потому, что у него убили дочь, — добавил Салентайн. — Демократия нужна нам не для этого.

Кристиан уже пришел в себя:

— Это неправда. Френсис Кеннеди все хорошо обдумал. Он не хочет, чтобы угонщики неделями водили нас за нос и унижали Соединенные Штаты, используя ваше же телевидение, мистер Салентайн. Господи, да они убили главу католической церкви, они убили дочь президента Соединенных Штатов. И теперь вы хотите вести с ними переговоры? Хотите отпустить на свободу убийцу папы? И вы называете себя патриотами? Вы говорите, что вас волнует судьба нашей страны? Да вы просто лицемеры.

— А как насчет других заложников? — впервые подал голос Джордж Гринуэлл. — Вы готовы пожертвовать и ими?

— Да, — не подумав, выпалил Кристиан. Помолчал и добавил: — Я думаю, решение президента — лучший способ сохранить им жизнь.

— Берт Одик сейчас в Шерхабене, — напомнил Гринуэлл. — Он заверил нас, что сможет убедить угонщиков и султана освободить оставшихся заложников.

Кристиан пренебрежительно хмыкнул:

— Я слышал, как он заверял президента Соединенных Штатов, что Терезе Кеннеди не причинят никакого вреда. Теперь она мертва.

— Мистер Кли, мы можем спорить по мелочам до Судного дня, — вмешался Салентайн. — Но времени у нас как раз и нет. Мы надеялись, что вы присоединитесь к нам и упростите нашу задачу. То, что должно сделать, мы сделаем, согласитесь вы помогать нам или нет. Могу вас в этом заверить. Так зачем затягивать эту борьбу? Почему не послужить президенту, работая с нами?

Кристиан холодно посмотрел на него:

— Не дурите мне голову. И вот что я вам скажу. Я знаю, что ваше влияние в этой стране огромно, но это влияние неконституционное. И как только кризис закончится, прокуратура займется расследованием вашей деятельности.

Гринуэлл вздохнул. Ох уж эта молодежь. Вечно готова лезть в драку. С высоты его возраста и опыта поведение, мягко говоря, неадекватное.

— Мистер Кли, мы благодарим вас за то, что вы смогли приехать к нам. И я надеюсь, что до личной вражды дело не дойдет. Мы все стараемся помочь нашей стране.

— Вы стараетесь спасти Одику его пятьдесят миллиардов, — отрезал Кристиан. И тут же его осенило. Эти люди и не надеялись, что он перейдет на их сторону. Они хотели его запугать. Хотели, чтобы он сохранял нейтралитет. Потому что он почувствовал их страх. Они боялись его. Он не просто обладал властью, он без колебания мог ею воспользоваться. И об этом им мог сказать только один человек — Оракул.

Напряженную тишину разорвал Оракул:

— Ты можешь идти, я знаю, что тебе пора возвращаться. Звони мне, рассказывай, как идут дела. Держи меня в курсе.

— Ты мог бы предупредить меня, — вырвалось у Кристиана, предательство Оракула обидело его.

Оракул покачал головой:

— Ты бы не приехал. А я не смог убедить моих друзей, что ты эту бумагу подписывать не будешь. Пришлось предоставить им возможность услышать это от тебя самого. — Он помолчал. — Я тебя провожу. — И покатил к двери.

Кристиан последовал за ним. Но, прежде чем покинуть гостиную, обернулся к членам Сократовского клуба:

— Господа, настоятельно вас прошу, удержите Конгресс от этого решения.

Открытая угроза, прозвучавшая в его словах, удержала их от ответа.

Когда Кристиан и Оракул оказались вдвоем у длинного пандуса, сбегающего в холл, Оракул остановил кресло-каталку, повернулся к Кристиану:

— Ты — мой крестник и мой наследник. Происходящее не изменит моего отношения к тебе. Но будь осторожен. Я люблю мою страну и считаю, что твой Френсис Кеннеди для нее опасен.

Впервые Кристиан Кли почувствовал, как в нем закипает злоба к человеку, которого он всегда любил.

— Ты и твой Сократовский клуб связали Кеннеди по рукам и ногам. Опасность исходит от вас.

Оракул изучающе смотрел на него:

— Но ты не очень-то обеспокоен. Кристиан, умоляю тебя, не торопись. Не соверши непоправимого. Я знаю, власть у тебя огромная, более того, ты очень хитер и умен. Я все это знаю. Но не пытайся повернуть ход истории.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Кристиан действительно торопился. По пути в Белый дом предстояло заехать еще в одно место.

Оракул вздохнул и повторил:

— Помни, что бы ни случилось, мои чувства к тебе не изменятся. Ты — единственный человек, которого я люблю. И сделаю все, что в моих силах, чтобы с тобой ничего не случилось. Звони, держи меня в курсе.

И Кристиан понимал, что любит Оракула, пусть сейчас его распирала злость. Он сжал плечо старика.

— Какого черта, это всего лишь политические разногласия. Не волнуйся, я тебе позвоню.

Оракул улыбнулся

— И не забывай про мой день рождения. Когда все закончится. Если мы оба останемся живы.

Кристиан изумился, заметив слезы, покатившиеся по морщинистым щекам. И наклонился, чтобы поцеловать это лицо, холодное, как стекло.

* * *

В Белый дом Кристиан вернулся позже. Задержался, допрашивая Гризза и Тиббота.

Сразу прошел в кабинет Оддблада Грея, но секретарь сказала ему, что тот совещается с конгрессменом Джинцем и сенатором Ламбертино. На лице секретаря читался испуг. До нее дошли слухи о том, что Конгресс собирается отстранить от должности президента Кеннеди.

— Позвоните ему, скажите, что дело важное, и позвольте мне воспользоваться вашим столом и телефоном. А сами отправляйтесь в женский туалет.

Грей снял трубку, думая, что говорит с секретарем:

— Надеюсь, ты отрываешь меня по важному делу.

— Отто, это Крис. Послушай, несколько членов Сократовского клуба только что попросили меня подписать декларацию об отстранении президента. О том же просили и Дэззи, даже пытались шантажировать его романом с танцовщицей. Я знаю, что Уикс летит в Шерхабен, так что он петицию не подпишет. А ты?

— Это очень забавно, — медовым голосом ответил Оддблад Грей, — но меня только что попросили об этом два господина, которые сидят в моем кабинете. Я уже сказал им, что не подпишу. И добавил, что ее не подпишет ни один из ближайших помощников президента. Уж извини, что предварительно не проконсультировался с тобой. — Тут в голосе прорвались нотки сарказма.

— Я знал, что ты не подпишешь, Отто. И спросил исключительно по долгу службы. Послушай, метни пару-тройку молний. Скажи этим парням, что генеральный прокурор начинает расследование угрозы шантажа Дэззи. Скажи также, что у меня есть кое-какой материал на многих сенаторов и конгрессменов, которых и так не жалует пресса. Особенно об их связях с Сократовским клубом. Хватит их обхаживать.

— Спасибо за совет, дружище. Но почему бы тебе не заниматься своими делами, а мои оставить мне. И не проси других размахивать твоим мечом. Помахай им сам.

В отношениях Оддблада Грея и Кристиана Кли чувствовалось какое-то подспудное напряжение. Оба обладали личной харизмой, оба были незаурядными личностями. Грей добился всего сам, поднявшись из самых низов. Кристиан Кли родился в обеспеченной семье, но отказался от жизни богатого человека. Их обоих уважали и в стране, и в мире. Оба были преданы Френсису Кеннеди. Оба были прекрасными юристами.

И все-таки подсознательно они словно опасались друг друга. Грей верил, что общество может развиваться, лишь соблюдая и совершенствуя законы, поэтому и стал представителем президента в Конгрессе. И власть, которую сосредоточил в своих руках Кли, вызывала у него тревогу. В такой стране, как Соединенные Штаты Америки, не мог один человек быть одновременно директором ФБР, главой Секретной службы и генеральным прокурором. Да, Френсис Кеннеди объяснил причину такой концентрации власти в одних руках — необходимость защиты президента от покушений. Но Грею все равно это не нравилось.

А Кли раздражало стремление Грея всегда и во всем следовать букве закона. Грей мог позволить себе такую скрупулезность: он имел дело с политиками и политическими проблемами. Кли же приходилось каждый день лопатой разгребать дерьмо повседневности. С избранием Френсиса Кеннеди президентом всяческая мразь полезла из всех щелей. Только Кли знал о тысячах писем с угрозами расправы, которые получал президент. Только Кли мог раздавить эту мразь. И в своей работе он не мог делать все по закону. Во всяком случае, ему так казалось.

Вот и теперь Кли хотел использовать силу, а Грей — ласку.

— Ладно. Я сделаю то, что должен.

— Отлично. А теперь нам пора к президенту. Он хочет видеть нас в зале заседаний кабинета министров, как только я освобожусь.