Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

Глава 9

Во вторую половину среды из всех чиновников Вашингтона, пожалуй, только Питер Клут практически не обратил внимания на известие об убийстве дочери президента, полностью сосредоточившись на угрозе взрыва самодельной атомной бомбы.

Заместитель директора ФБР, он взвалил на свои плечи основной груз ответственности и всю черновую работу. Кристиан Кли, номинальный глава Бюро, в действительности определял лишь политику одного из основных правоохранительных федеральных ведомств, все более подчиняя его деятельность Генеральной прокуратуре, которую он также возглавлял. Питера Клута тревожило объединение этих двух постов. Как, впрочем, и переподчинение Кли Секретной службы. Клут полагал, что Кли сосредоточил в своих руках слишком уж большую власть. Знал он и о существовании в структуре ФБР таинственного элитного подразделения, которое подчинялось непосредственно директору и комплектовалось из бывших коллег Кли из ЦРУ. Клута это обижало.

Но атомной угрозой занимался непосредственно Клут. Операцией руководил он, и только он. К счастью, на этот счет имелись четкие директивы, и в свое время он принимал участие в специальных семинарах, проводившихся по методике мозгового штурма, на которых разбирались угрозы атомных взрывов, обусловленных не действиями потенциального противника, а террористических групп. Так что Клут по праву считался одним из лучших специалистов по нейтрализации подобной угрозы. Не испытывал он и недостатка в людях. При Кли численность агентов ФБР увеличилась втрое.

Получив письмо с первыми заключениями экспертов, Клут немедленно принял меры, определенные постоянно действующими директивами. И одновременно его охватило предчувствие беды. До этого ФБР приходилось иметь дело с сотнями таких же писем. Из них лишь несколько потребовали применения специальных мер, и ни одно не звучало столь убедительно. Согласно тем же директивам все угрозы взорвать атомное устройство сразу засекречивались.

Клут тотчас же отправил копию письма на командный пункт министерства энергетики в Мэриленде, используя коммуникационные каналы, предназначенные только для этой цели. Он также известил НЕСТ, поисковый центр министерства энергетики, расположенный в Лос-Анджелесе. И НЕСТ уже переправлял в Нью-Йорк и необходимое оборудование, и специально обученный персонал. Для поиска бомбы предполагалось использовать минивэны, курсирующие по улицам, вертолеты и агентов с переносными счетчиками Гейгера. Но организация поисков самой бомбы в обязанности Клута не входила. От него требовалось лишь предоставить агентов ФБР для охраны сотрудников НЕСТ. Перед Клутом стояла другая задача — найти преступников.

В Мэриленде эксперты министерства энергетики изучили письмо и составили психологические портреты авторов. Клуту оставалось только изумляться: он понятия не имел, чем они руководствовались. Впрочем, один из критериев он знал и сам: авторы письма не требовали денег. И не выставляли каких-либо политических требований. Получив психологические портреты, Клут отрядил на проверку компьютерной базы данных тысячу человек.

Из полученной информации следовало, что авторы письма молоды и хорошо образованны. Скорее всего, ученый-физик в одном из самых престижных университетов. На основе только этой информации Клут в течение буквально нескольких часов получил две очень подходящие кандидатуры, а остальное уже было делом техники. Клут работал всю ночь, организуя действия своих людей. А когда ему сообщили об убийстве Терезы Кеннеди, он уделил этой информации лишь несколько секунд, подумав, а не связано ли убийство с угрозой взрыва атомной бомбы, а потом выбросил из головы. Слава богу, авторы письма были идеалистами. Это облегчало поиски. Потому что найти тех, кто хотел бы получить деньги, было гораздо сложнее.

Ожидая донесений своих агентов, Клут прогнал через компьютер все сведения о предыдущих атомных угрозах. Обнаружить самодельную атомную бомбу ни разу не удалось, а шантажисты, которых обычно ловили при передаче денег, потом признавались, что ее не было и в помине. Некоторые из них имели непосредственное отношение к науке. Другие почерпнули достаточно убедительную информацию из одного издания левацкого толка, который напечатал статью с подробными инструкциями по изготовлению атомного оружия. Журналу запретили публикацию, но редакция дошла до Верховного суда, который постановил, что такой запрет есть нарушение свободы слова. Даже мысль об этом заставляла Питера Клута дрожать от ярости. Эта гребаная страна делает все для самоуничтожения. Не без интереса он отметил один нюанс: ни в одном из двухсот случаев, которые расследовались ФБР, среди обвиняемых не было ни женщин, ни черных, ни иностранных террористов. Атомная угроза — прерогатива белых мужчин.

Просмотрев компьютерные файлы, Клут подумал о своем боссе, Кристиане Кли. Ему решительно не нравилось, как Кли вел дела. Кли думал, что единственная забота ФБР — охранять президента Соединенных Штатов. Для выполнения этой задачи он задействовал не только Секретную службу, но и специальных агентов в каждом отделении ФБР по всей стране. В их задачу входило выявление потенциальных опасностей для президента. Этим занимались люди, которые могли бы принести немалую пользу в других операциях ФБР.

Клут опасался могущества Кли, специального подразделения бывших церэушников. Чем, черт побери, они занимаются? Клут понятия не имел, а имел полное право знать. Непосредственное подчинение целого подразделения директору выставляло федеральное ведомство в невыгодном свете, а ФБР пресса и так, мягко говоря, не жаловала. Пока, правда, репортеры ни о чем не пронюхали. Но Клуту приходилось тратить немало времени на то, чтобы обезопасить себя, не попасть под горячую руку, если это специальное подразделение выкинет какой-нибудь фортель и Конгресс начнет одно из своих знаменитых независимых расследований.

В час ночи помощник сообщил Клуту, что оба подозреваемых взяты под наблюдение. Их вина подтвердилась некоторыми косвенными уликами. Оставалось лишь получить ордер на арест.

— Сначала я должен переговорить с Кли, — сказал Клут своему помощнику. — Посиди здесь, пока я ему позвоню.

Клут знал, что Кли должен быть в кабинете руководителя аппарата президента. Если нет, он не сомневался, что телефонисты Белого дома обязательно его найдут. Но ему удалось выйти на Кли с первой же попытки.

— Мы практически завершили спецоперацию, — доложил Клут. — Но я думаю, что я должен ввести тебя в курс дела, прежде чем мы возьмем их… Ты сможешь подъехать?

— Нет. — В голосе Кли чувствовалось напряжение. — Не могу. Сейчас я должен быть с президентом. Ты, разумеется, понимаешь.

— Так я могу продолжить операцию и проинформировать тебя позже? — спросил Клут.

На другом конце провода надолго замолчали.

— Думаю, я сумею выкроить время, чтобы выслушать тебя здесь. Если я не смогу сразу выйти к тебе, подожди. Но приезжай как можно быстрее.

— Уже еду, — ответил Клут.

Никто не заикнулся о том, чтобы ограничиться телефонным разговором. Об этом не могло быть и речи. Оборудование для перехвата телефонных разговоров продавалось чуть ли не на каждом углу.

Клут приехал в Белый дом, и его сразу провели в маленькую комнату для переговоров. Кли его уже ждал. Он снял протез и массировал культю.

— У меня несколько минут, — предупредил его Кли. — Большое совещание у президента.

— Господи, мне так его жаль. Как он держится?

Кли покачал головой:

— Френсис такой человек, что по внешнему виду ничего не скажешь. Вроде бы в полном порядке. — Он вздохнул. — Ладно, выкладывай, — и окинул Клута недовольным взглядом. Внешность заместителя постоянно раздражала его. Клут, казалось, никогда не уставал, его рубашка всегда выглядела свежей, костюм — отглаженным. Галстуки он предпочитал из вязаной шерсти, обычно светло-серые или темно-красные.

— Мы их вычислили, — доложил Клут. — Молодые парни, по двадцать лет, сотрудники ядерных лабораторий МТИ. Гении, ай-кью за 160, из богатых семей, левые, участвовали в маршах сторонников запрещения атомного оружия. Имеют допуск к секретной документации. Полностью соответствуют психологическому портрету. Работают в бостонской лаборатории над правительственными и государственными проектами. Пару месяцев тому назад приезжали в Нью-Йорк, какой-то приятель привел им девочек, и они с удовольствием потрахались. Приятель считает, что именно тогда они лишились девственности. Убийственная комбинация, идеализм и бунтующие гормоны юности. Я держу их под наблюдением.

— Есть твердые улики? — спросил Кли. — Что-нибудь конкретное?

— Мы же не судим их и даже не предъявляем обвинение, — напомнил Клут. — Это превентивный арест, разрешенный законами об атомной бомбе. Как только они попадут к нам, они во всем признаются и скажут, где искать эту гребаную бомбу, если она вообще есть. Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь. Скорее всего, это блеф. Но письмо определенно написали они. Портрет совпадает. И дата отправления письма — в этот день они зарегистрировались в нью-йоркском «Хилтоне». Ошибки быть не может.

Кристиана просто изумляли ресурсы федеральных ведомств, мощь их компьютеров и уровень электронного оборудования. Они могли подслушать любой разговор, какие бы меры предосторожности ни предпринимались. Регистрационные файлы всех нью-йоркских отелей сканировались меньше чем за час. И более серьезная информация добывалась в рекордно короткие сроки. Стоило это, разумеется, жутких денег.

— Хорошо, арестуй их, — решил Кристиан. — Но я не уверен, что мы сможем добиться признания. Больно они умны.

Клут встретился с Кли взглядом.

— Хорошо, Крис, они не признаются, а живем мы в цивилизованной стране. Поэтому позволим бомбе взорваться, не будем мешать гибели тысяч людей. — Он злорадно улыбнулся. — Или ты пойдешь к президенту и получишь у него подписанный приказ на использование при допросе психотропных препаратов. В полном соответствии с разделом IX закона о контроле над атомным оружием.

К этому Клут и старался подвести Кли. А вот Кли весь вечер уходил от этой мысли. Само наличие у Соединенных Штатов такого закона шокировало его. Пресса без труда могла бы просветить на этот счет широкую общественность, если бы не договоренность между владельцами средств массовой информации и правителями страны. Так что народ об этом законе ничего не знал, как, впрочем, и о многих других законах, регулирующих ядерные исследования.

Кристиан хорошо помнил раздел IX. Как адвокат, он просто дивился этому образчику законотворчества, который в полной мере демонстрировал варварство закона, всегда вызывавшее у Кли глубокое отвращение.

Раздел IX предоставлял президенту право подписывать ордер на сканирование мозга, разработанное с тем, чтобы под действием специальных препаратов заставить человека говорить правду, по существу, задействовать детектор лжи, введенный в мозг. Этот раздел закона формулировался именно для того, чтобы максимально быстро получить информацию о заложенном атомном устройстве. И идеально подходил к ведущемуся расследованию. Ни о каких пытках речи не было, подозреваемому никто не собирался причинять физической боли. Мониторинг изменений в мозгу позволял максимально точно выявить ложь в показаниях подозреваемого. Закон отвечал бы всем нормам обеспечения прав человека, если бы не одна загвоздка: никто не знал, что происходило с мозгом после такого допроса. Эксперименты показывали, что в некоторых случаях возможна частичная потеря памяти, ограничение функциональных способностей. Нет, человек не становился идиотом, упаси господи, но, как говорится, о рекордах можно было забыть. И существовала десятипроцентная вероятность полной потери памяти. Полной долговременной амнезии. То есть после допроса человек мог полностью лишиться своего прошлого.

— Как, по-твоему, связана ли эта история с убийством папы и похищением самолета? — спросил Кристиан. — Все-таки убийца папы обнаружился не где-нибудь, а на Лонг-Айленде. Может, угроза взрыва атомной бомбы — часть общего заговора, призванная отвлечь нас от разрешения кризиса с заложниками?

Клут надолго задумался, словно выбирая вариант ответа.

— Возможно, но я склоняюсь к выводу, что это одно из знаменитых совпадений, которые не раз случались в истории человечества.

— Которые всегда вели к трагедии, — сухо добавил Кристиан.

— Эти два гения — сумасшедшие. Атомная угроза существованию человечества для них — идея фикс. Текущие политические конфликты их нисколько не интересуют. Им плевать на арабов и израильтян, богатых и бедных. А также на республиканцев и демократов. Они просто хотят, чтобы наш шарик быстрее вращался вокруг оси. Ты знаешь, — он пренебрежительно улыбнулся, — они мнят себя господом богом. Уверены в своем всесилии.

Но Кристиана занимало другое. Два таких кризиса одновременно чреваты непредсказуемыми последствиями. Спешить тут нельзя, подумал он. Френсису грозит серьезная опасность. Его надо защитить любой ценой. Может, они смогут перевести стрелки, столкнув кризисы лоб в лоб?

— Послушай, Питер, я хочу, чтобы эта операция проводилась по высшей категории секретности. Отсеки от нее всех. Этих парней надо арестовать и поместить в нашу закрытую клинику здесь, в Вашингтоне. Об этом должны знать только ты, я и агенты из специального подразделения. Агентов ткни носом в закон о контроле над атомным оружием, который устанавливает абсолютную секретность. Никто не должен их видеть, никто не должен говорить с ними, кроме меня. Допрос я проведу сам.

Клут как-то странно посмотрел на него. Не нравилось ему, что задержание физиков будет производить специальное подразделение Кли.

— Медики потребуют ордер президента, прежде чем введут психотропные препараты в мозг арестованных.

— Я попрошу президента выдать мне такой ордер.

— Время — критический фактор, а ты говоришь, что никто не должен допрашивать их, кроме тебя. Получается, я тоже не могу. А если по поручению президента ты будешь заниматься другими делами?

Кристиан Кли улыбнулся:

— Не волнуйся, я допрошу их сразу же. Но только я, Питер. А теперь давай подробности. — Время поджимало и его. До встречи с командным составом специального подразделения ФБР оставалось несколько минут. Он намеревался поручить им установить электронное и компьютерное наблюдение за наиболее влиятельными членами Конгресса и Сократовского клуба.

* * *

Адам Гризз и Генри Тиббот положили немало трудов, чтобы создать миниатюрную атомную бомбу, которая теперь ждала своего часа в Нью-Йорке. Их радовало, что затраченные усилия не пропали зря. Они твердо знали, что благодаря им человечество наконец-то сделает шаг к благородной цели: освобождению всей планеты от ядерного оружия.

Каждый день они начинали с просмотра газет, но их письмо все не появлялось на первой странице «Нью-Йорк таймс». Ничего не сообщали о нем и телевизионные выпуски новостей. Им не предоставляли возможности указать властям, где находится бомба, разумеется, после выполнения выставленных ими требований. Их игнорировали. Это и пугало, и одновременно злило. Теперь бомба могла взорваться и унести тысячи жизней. Но, возможно, это будет наилучшим исходом. Как еще показать миру, какие опасности таит в себе использование атомной энергии? Как еще заставить властей предержащих принять необходимые меры безопасности? По их расчетам, бомба уничтожала от четырех до шести кварталов Нью-Йорка. Угрызений совести они не испытывали: конструкция бомбы обеспечивала минимальное радиоактивное загрязнение. Они, конечно, сожалели о гибели ни в чем не повинных людей. Но человечество могло заплатить столь малую цену, чтобы окончательно убедиться в неверности выбранного пути. Наконец-то будут законодательно утверждены необходимые меры безопасности при использовании атомной энергии в мирнх целях, и все государства мира наложат запрет на производство ядерного оружия.

В среду Гризз и Тиббот работали в лаборатории, а когда остальные сотрудники по завершении рабочего дня разошлись, поспорили насчет того, следует ли им телефонным звонком сообщить властям о бомбе. Поначалу они не собирались ее взрывать. Лишь хотели, чтобы «Нью-Йорк таймс» опубликовала их письмо-предупреждение, после чего намеревались вернуться в Нью-Йорк и обезвредить бомбу. Но теперь пошла война нервов. Неужели их будут держать за детей-несмышленышей, хихикать над ними, когда они положили столько сил на благо всего человечества? Или к ним все-таки прислушаются? Совесть не позволяла им продолжать работу, потому что результаты их труда использовались властной верхушкой во вред цивилизации.

Нью-Йорк они выбрали объектом возмездия только потому, что пришли в ужас от увиденного в этом городе. Нищие, которые не просили, а требовали денег, наглые водители, не признающие правил дорожного движения, грубые продавцы в магазинах, постоянные кражи, грабежи, убийства. Особенное отвращение вызвала у них Таймс-сквер, всегда забитая толпой, напоминающая раковину с кишащими в ней тараканами. Полчища сутенеров, проституток, торговцев наркотиками так напугали Гризза и Тиббота, что они поспешно ретировались в свой отель в Верхнем Манхэттене. И в праведном гневе решили разместить бомбу непосредственно на Таймс-сквер.

Известие об убийстве Терезы Кеннеди потрясло Адама и Генри в той же степени, что и остальную нацию. Но их раздражало, что это убийство отвлекло внимание общества от их операции, куда как более важной для судеб человечества.

А потом у них появился повод занервничать. Адам услышал в телефонном аппарате характерные щелчки и вроде бы заметил слежку за его автомобилем. Он также чувствовал электрические помехи, когда некоторые люди проходили мимо него по улице. Рассказал об этом Тибботу.

Генри Тиббот превосходил Адама не только ростом, но и крепостью нервов.

— Волноваться тут не о чем, все нормально. Все преступники через это проходят. Когда стучат в дверь, я тоже думаю, что это агенты ФБР.

— А если они-таки заявятся? — полюбопытствовал Адам.

— Держи рот на замке до появления адвоката, — ответил Генри Тиббот. — Это самое главное. За письмо нам и так дадут по двадцать пять лет. Если бомба взорвется, накинут еще несколько.

— Ты думаешь, они смогут нас выследить? — спросил Адам.

— Ни в коем разе. Мы избавились от всех улик. Господи, умнее мы их или нет?

Эти слова приободрили Адама, но окончательно не успокоили.

— Может, нам все же позвонить и сказать, где бомба?

— Нет, — покачал головой Генри. — Они сейчас начеку. И готовы мгновенно отреагировать на наш звонок. Для них это единственный шанс выйти на нас. Помни, если что-то пойдет не так, просто держи рот на замке. А теперь за работу.

В тот вечер Адам и Генри работали допоздна, потому что не хотели расставаться. Они хотели поговорить о том, что сделали, о выбранном ими пути. Их отличали сила воли, смелость в принятии решений, они презирали власть, которая отказывалась идти на разумные компромиссы. Однако, хотя им покорились математические формулы, которые могли изменить будущее человечества, они понятия не имели о сложных взаимоотношениях современного цивилизованного общества. Научные гении, они, к сожалению, не сумели повзрослеть.

А когда они уже собрались уходить, позвонил отец Генри:

— Сынок, слушай внимательно. В самое ближайшее время тебя арестует ФБР. Ничего не говори, пока они не позовут твоего адвоката. Ни слова. Я знаю…

В этот момент открылась дверь, и в лабораторию вошли вооруженные люди.

Глава 10

В сравнении с любой страной мира богачи Америки, безусловно, в большей степени осознают свой долг перед обществом. В полной мере это утверждение справедливо и по отношению к сверхбогачам, которые владеют и управляют гигантскими корпорациями, распространяя свою экономическую мощь на политику, поддерживая и поощряя культуру. А особенно к членам Сократовского загородного гольф- и теннис-клуба Южной Калифорнии. Клуб этот более семидесяти лет тому назад основали тогдашние воротилы бизнеса, занимавшие ведущие позиции в торговле недвижимостью, средствах массовой информации, кинематографии, промышленности, сельском хозяйстве, с тем чтобы в спокойной обстановке расслабиться, а при необходимости и обсудить животрепещущие политические вопросы. Принимали в клуб только очень богатых. Формально устав не делал разницы между черными и белыми, иудеями и католиками, мужчинами и женщинами, художниками и магнатами, но фактически негры в списках членов встречались крайне редко, а женщины отсутствовали напрочь.

Со временем Сократовский клуб стал прибежищем очень просвещенных, очень ответственных богачей. Службу безопасности клуба возглавлял бывший заместитель директора ЦРУ, поэтому изощренностью электронных систем защиты клуб мог потягаться и с Белым домом.

Четыре раза в год в клубе собирались от пятидесяти до сотни мужчин, которым принадлежала большая часть Америки. Они приезжали на неделю, и в этот период численность обслуживающего персонала сокращалась до минимума. Члены клуба сами застилали постели, сами смешивали напитки, иногда даже сами готовили ужин, поджаривая мясо на мангалах. Разумеется, официанты, повара и горничные оставались, так же, как и неизбежные секретари этих важных людей: американские бизнес и политика не могли остановиться только потому, что ведущие игроки решили подзарядиться энергией.

В течение недели эти люди часто собирались маленькими группками, проводя время в интересных беседах. Они участвовали в семинарах, которые вели ведущие профессора самых знаменитых университетов: на них рассматривались проблемы этики, философии, ответственности элиты перед менее удачливой частью общества. Ученые с мировым именем рассказывали им о плюсах и минусах ядерного оружия, исследований мозговой деятельности, освоения космоса, различных экономических доктринах.

Они также играли в теннис, плавали в бассейне, проводили турниры по триктраку и бриджу, до поздней ночи спорили о добре и зле, женщинах и любви, семейной верности и случайных связях. Ответственные люди, едва ли не самые ответственные в Америке. И при всех своих различиях их объединяли две цели: в попытке вернуться в молодость они старались приумножить все лучшее, что закладывала в них природа, и совместными усилиями содействовать созданию общества, более достойного для жизни человеческих существ, с учетом их субъективного понимания достойности.

После недели, проведенной в клубе, они возвращались к обычной жизни, окрыленные новыми надеждами, горя желанием помочь человечеству, с особой остротой ощущая, что их действия могут сохранить структуру общества, в котором им довелось жить, возможно, завязав и наладив новые личные контакты, которые могли способствовать более интенсивному развитию их бизнеса.

Очередная неделя началась в понедельник, после первого дня Пасхи. Из-за национального кризиса, вызванного убийством папы и угоном самолета, на котором находились дочь президента и ее убийца, число приехавших членов клуба сократилось до двадцати.

Самым пожилым из них был Джордж Гринуэлл. В восемьдесят лет он еще играл в теннис в паре, но очень тщательно подбирал соперников, избегая молодых людей, которые из уважения к его возрасту стали бы играть не в полную силу. А вот в триктраке он оставался одним из самых грозных бойцов.

Гринуэлл принимал во внимание только те национальные кризисы, которые каким-то боком затрагивали торговлю зерном, потому что его компания владела и контролировала практически весь урожай Америки. Его звездный час пробил более тридцати лет назад, когда Соединенные Штаты наложили эмбарго на поставки зерна в Россию, чтобы добиться решающего перевеса в «холодной войне».

Джордж Гринуэлл полагал себя патриотом, но отнюдь не дураком. Он знал, что Россию этим не взять. Он также знал, что эмбарго погубит американских фермеров. Поэтому он не подчинился решению президента Соединенных Штатов и поставлял зерно в зарубежные компании, которые переправляли его в Россию. Он вызвал на себя гнев исполнительной ветви власти. Администрация президента направила в Конгресс законопроекты, урезающие могущество его семейной компании, преобразующие компанию в акционерное общество, с тем чтобы поставить ее деятельность под более жесткий контроль. Но Гринуэлл никогда не скупился на пожертвования в предвыборные фонды сенаторов и конгрессменов, так что скоро про законопроекты благополучно забыли.

Сократовский клуб особенно нравился Гринуэллу за то, что его роскошь не бросалась в глаза, не вызывала зависти тех, кто оказался не столь удачливым, как члены клуба. Опять же, о клубе никогда и ничего не писала пресса: большинство телевизионных компаний, журналов и газет принадлежали членам клуба. А главное, в клубе он вновь чувствовал себя молодым, участвуя в общественной жизни наравне с людьми, которые годились ему в сыновья, но не уступали ни в богатстве, ни в могуществе.

В годы зернового эмбарго он получал сверхприбыль, задешево покупая пшеницу и кукурузу у загнанных в угол американских фермеров и дорого продавая их отчаявшейся России. Делал он это из принципа, показывая тем самым, что голова у него работает лучше, чем у государственных чиновников. Но эти деньги, сотни миллионов долларов, шли в музеи, образовательные фонды, культурные телевизионные программы, особенно музыкальные. Гринуэлл обожал музыку.

Сам Гринуэлл считал себя человеком цивилизованным, спасибо лучшим школам, в которых ему довелось учиться. Он хорошо представлял себе ответственность, лежащую на плечах богатого человека, необходимость с пониманием и любовью относиться к своим согражданам. В бизнесе Гринуэлл стремился к совершенству, воспринимал его как форму искусства: математика миллионов тонн зерна звучала в его мозгу, как камерная музыка.

Крайне редко его охватывала ярость, не достойная благородного джентльмена. Однажды это случилось, когда очень молодой профессор музыки, возглавлявший университетскую кафедру, созданную одним из благотворительных фондов Гринуэлла, опубликовал эссе, в котором поставил джаз и рок-н-ролл выше Брамса и Шуберта, а классическую музыку посмел назвать «похоронной». Гринуэлл хотел сразу же уволить профессора, но воспитание не позволило. Однако молодой профессор опубликовал еще одно эссе, в котором нашлось место крайне неудачно сформулированному вопросу: «Кому, на хрен, нужен этот Бетховен?» Такого Гринуэлл потерпеть не мог. Молодой профессор так и не понял причины свалившихся на его голову напастей, но годом позже он мог зарабатывать на жизнь лишь частными фортепьянными уроками в Сан-Франциско.

На что Сократовский клуб не жалел средств, так это на коммуникационные системы. Так, информация об ультиматуме султану Шерхабена, который президент огласил на секретном совещании со своими советниками, стала известна всем двадцати членам Сократовского клуба через час после завершения совещания. Но только Гринуэлл знал, что поступила она от Оливера Олифанта, Оракула.

Регулярные встречи самых богатых и соответственно влиятельных людей Америки проводились не для того, чтобы намечать общую программу действий или устраивать заговоры. Нет, они преследовали совершенно иные цели: поговорить о задачах, стоящих перед человеческой цивилизацией, обменяться сведениями, которые представляли общий интерес, попытаться нащупать оптимальные варианты решения проблем, с которыми сталкивалось современное общество. Руководствуясь этими соображениями, Джордж Гринуэлл и пригласил трех других членов клуба в веселенькую беседку у теннисных кортов, где им накрыли столик для ленча.

Самому молодому из приглашенных, Лоренсу Салентайну, принадлежала одна из ведущих телевещательных корпораций, несколько компаний кабельного телевидения, ежедневные газеты в трех крупнейших городах, пять журналов и одна из самых больших киностудий. Через дочерние компании он владел крупным издательским домом и двенадцатью местными телеканалами в больших городах. И это только в Соединенных Штатах. Но в его империю входили средства массовой информации практически всех стран мира. Высокий, красивый (сверкающие сединой волосы он завивал на манер римских императоров: этот стиль как раз вошел в моду в среде интеллектуалов и в Голливуде), разносторонне образованный, умный, сорокапятилетний Салентайн по праву считался одним из самых влиятельных людей в американской политике. Не было в США конгрессмена, сенатора или министра, который не перезвонил бы Салентайну по его просьбе. А вот с президентом Кеннеди его отношения не заладились. Враждебное отношение прессы к новым социальным программам, предложенным администрацией, Кеннеди воспринимал как личное оскорбление.

Луи Инч специализировался на недвижимости. В крупнейших городах Соединенных Штатов ему принадлежало больше земли и домов, чем любому другому человеку или компании Америки. Еще совсем молодым, сейчас он только-только перешагнул пятый десяток, Инч понял, сколь важна высотность дома. Он покупал права на надстройку зданий и вытягивал их на, казалось бы, невероятную высоту. И по стоимости его небоскребы в десятки раз превосходили исходные здания. Он, как никто другой, изменил облик городов, их освещенность, создав бездонные темные каньоны, которые многим пришлись по вкусу. В Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе его стараниями арендная плата поднялась до заоблачных высот, так что в этих городах теперь могли жить только богатые люди. Он запугивал или подкупал муниципальных чиновников, а потому мог не опасаться контроля за арендной платой и хвалился, что теперь в его домах квадратный фут стоит не меньше, чем в Токио.

Однако в политическом влиянии, несмотря на все его честолюбие, Инч заметно уступал остальным участникам ленча. Его личное состояние оценивалось в пять миллиардов долларов, но большую его часть составлял такой малоликвидный товар, как недвижимость. Он не стремился реализовывать свои идеи исключительно через политиков. Его интересовали только богатство и власть, а не ответственность перед обществом, в котором он жил. Он беззастенчиво покупал чиновников, строительные профсоюзы. Он приобретал отели-казино в Атлантик-Сити и Лас-Вегасе, выдавливая оттуда боссов мафии. Пусть это покажется странным, но в этом его поддерживали второстепенные фигуры криминальных империй. Службы его многочисленных отелей имели налаженные контакты с фирмами, поставлявшими персонал, посуду, постельное белье, спиртное, продукты. Все они в той или иной степени контролировались преступным миром. И через своих подчиненных Инч устанавливал с этими людьми деловые отношения. Разумеется, не афишируя их. Пресса особо и не старалась раздуть скандал, связанный с его именем. И дело тут было не только в его осмотрительности. Луи Инча отличало полное отсутствие харизмы: такие персоны публику не интересовали.

По этим причинам практически все члены Сократовского клуба презирали Инча. А терпели его только потому, что одна из его компаний владела землями, окружающими территорию клуба, и существовала опасность, что он построит рядом дешевые дома на пятьдесят тысяч человек и наводнит окрестности латиносами и черными.

Последний из приглашенных Гринуэллом, Мартин Матфорд, мужчина лет шестидесяти, в слаксах, синем клубном пиджаке и белой рубашке с отложным воротником, возможно, был самым влиятельным из всех четверых, потому что контролировал деньги в самых разных сферах человеческой деятельности. В молодости один из протеже Оракула, он хорошо усвоил уроки мэтра. И частенько рассказывал об Оракуле удивительные истории, развлекая членов Сократовского клуба.

Матфорд начинал свою карьеру в инвестиционном банке и поначалу, во всяком случае с его слов, наломал немало дров. В молодости он не пропускал ни одной юбки, и, к его изумлению, мужья некоторых соблазненных им жен приходили к нему не для того, чтобы отомстить, а за банковским кредитом. При этом они пребывали в прекрасном расположении духа и чуть ли не подмигивали ему. Кредиты он выдавал, хотя и чувствовал, что деньги назад не вернутся. В то время он еще не знал, что сотрудники кредитных отделов за подарки и взятки выдавали ссуды ненадежным заемщикам, главным образом, маленьким компаниям. По документам все выглядело в лучшем виде, руководство банков хотело одалживать деньги, в этом заключалась его работа, из этого образовывалась прибыль. Поэтому инструкции сознательно составлялись таким образом, чтобы упрощать жизнь тем, кто непосредственно принимал решение о выдаче кредита. Разумеется, приходилось заполнять необходимые бумаги, прикладывать протоколы собеседований и так далее. Так что Матфорд обошелся банку в несколько сотен тысяч долларов, прежде чем его перевели в другое отделение и в другой город по, как ему казалось, счастливому стечению обстоятельств. Лишь позднее он понял, что руководство просто закрыло глаза на его шалости.

Ошибки молодости остались в далеком прошлом, прощенные и забытые. Усвоив ценные уроки, Матфорд начал путь наверх. И тридцать лет спустя в беседке Сократовского клуба сидел самый могущественный финансист Соединенных Штатов Америки, председатель правления одного из крупнейших банков, владелец крупных пакетов акций национальных телевещательных компаний. Он и его друзья контролировали автомобильную промышленность и значительную долю авиаперевозок. Он вкладывал огромные деньги в электронику и входил в совет директоров нескольких брокерских контор Уолл-стрита, которые содействовали созданию огромных конгломератов. В максимально сжатые сроки он мог аккумулировать астрономические суммы для решения тех или иных вопросов. Многие конгрессмены и сенаторы были обязаны ему своим избранием, а потому голосовали в полном соответствии с его пожеланиями.

Четверо мужчин сидели за круглым столиком в окружении ярких калифорнийских цветов и вечнозеленых кустарников.

— Что вы думаете о решении президента? — спросил Гринуэлл.

— Убийство его дочери — форменное безобразие, — ответил Матфорд. — Но уничтожать пятьдесят миллиардов долларов — тоже не дело.

Официант, латинос в белых брюках и рубашке с короткими рукавами с эмблемой клуба на груди, подошел, чтобы взять заказ на напитки.

— Если он это сделает, то станет национальным героем, — заметил Салентайн. — И на второй срок его изберут единогласно.

— Но мы все понимаем, что это излишне резкая реакция, — указал Гринуэлл. — Мы на многие годы испортим отношения с зарубежными странами.

— Сейчас нам грех жаловаться на управление страной, — заметил Матфорд. — Законодателям удалось установить хоть какой-то контроль над исполнительной властью. Выиграет ли страна, если маятник качнется в другую сторону?

— А что может сделать Кеннеди, даже если его переизберут? — спросил Инч. — Контроль остается за Конгрессом, а там решающим является наше слово. В Палате представителей не наберется и пятидесяти человек, которые попали туда без наших денег. А в Сенате заседают сплошь миллионеры. Нам нет нужды волноваться насчет президента.

Гринуэлл поверх теннисных кортов смотрел на залитый солнцем Тихий океан. Синяя гладь простиралась за горизонт. В эти самые минуты его воды бороздили сотни кораблей, перевозящих зерно стоимостью в миллиарды долларов. Он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что мог уморить голодом или накормить весь мир.

Уже было заговорил, но его прервал официант, вернувшийся с полными стаканами. Гринуэлл помнил о своем возрасте и заказал себе минеральную воду. Отпил маленький глоток и, как только официант отошел, продолжил:

— Мы не должны забывать, что пост президента Соединенных Штатов таит в себе огромную опасность для демократического процесса.

— Это ерунда, — возразил ему Салентайн. — Другие чиновники в администрации удержат его от принятия опрометчивых решений. И военные, несмотря на их лояльность, не позволят ему выйти за демократические рамки. И ты это знаешь, Джордж.

— Разумеется, это справедливо. Когда в стране царят тишина и покой. Но вспомни Линкольна. Во время Гражданской войны он практически отменил гражданские свободы и положение о неприкосновенности личности. Или Рузвельта, который втянул нас во Вторую мировую войну. Посмотри на потенциальные возможности президента. Он же имеет право помиловать любого преступника. Это власть короля. Ты знаешь, что можно сделать с такой властью? Какие создавать союзы? Без сильного Конгресса власть его может стать абсолютной. К счастью, у нас есть такой Конгресс. Но мы должны заглядывать вперед, мы должны иметь гарантии того, что исполнительная власть останется подотчетной должным образом избранным представителям народа.

— С телевидением и другими средствами массовой информации Кеннеди не протянет и дня, если вдруг захочет стать диктатором. Да такая мысль просто не придет ему в голову. Сегодняшняя Америка превыше всего ставит индивидуальную свободу. — Он помолчал. — Ты это прекрасно знаешь, Джордж. Ты не подчинился печально известному эмбарго.

— Вы упускаете главное. Смелый президент может смести все эти препятствия. А Кеннеди слишком смел для этого кризиса.

— Ты клонишь к тому, что мы все должны выступить единым фронтом против ультиматума, предъявленного Кеннеди Шерхабену? — нетерпеливо спросил Инч. — Лично я думаю, что он выбрал верную тактику. Государства чувствуют силу так же, как и люди.

В свое время Инч не стеснялся демонстрировать силу в отношении тех арендаторов, которые, пользуясь своими правами, не хотели выселяться из домов, намеченных им под снос или реконструкцию. Он отключал тепло и воду, прекращал техническое обслуживание зданий, наводнял целые районы черными, чтобы выселить оттуда белых. Чиновники, что муниципальные, что федеральные, получали громадные взятки и закрывали глаза на его художества. Успех Инча строился именно на применении силы.

— Вновь вы упускаете главное. Через час мы проведем телеконференцию с Бертом Одиком. Пожалуйста, извините, что я организовал ее, не проконсультировавшись с вами. Я подумал, что времени нет, слишком быстро развиваются события. Не забывайте, что собственность стоимостью в пятьдесят миллиардов, которую собираются уничтожить, принадлежит Берту Одику, и он очень обеспокоен. А меня тревожит наше будущее. Если президент сможет сегодня проделать все это с Одиком, завтра та же участь может ждать и нас.

— Кеннеди болен, — задумчиво изрек Матфорд.

— Я думаю, прежде чем говорить с Одиком, мы должны прийти к какому-то консенсусу, — заметил Салентайн.

— Забота о сохранении нефти превратилась для него в навязчивую идею, — вставил Инч. Он всегда чувствовал, что нефть каким-то образом конфликтует с недвижимостью.

— Я думаю, Берт вправе рассчитывать на то, что мы всесторонне обсудим ситуацию и найдем оптимальное решение, — высказал свое мнение Джордж Гринуэлл.

* * *

Как только четверо мужчин собрались в коммуникационном центре Сократовского клуба, на экране огромного телевизора появилось изображение Берта Одика. Он приветствовал их улыбкой, но лицо отливало неестественной краснотой: то ли экран искажал цвета, то ли Одик был вне себя от ярости. Но заговорил он ровно и спокойно:

— Я лечу в Шерхабен. Возможно, чтобы в последний раз взглянуть на мои пятьдесят миллиардов баксов.

Разговор шел в реальном режиме времени, они могли говорить с изображением так, словно Одик находился рядом с ними. И они знали, что на таком же экране он видит их изображения. Так что им приходилось держать под контролем не только голоса, но и мимику.

— Ты действительно летишь? — спросил Инч.

— Да, — кивнул Одик. — Султан — мой друг, и ситуация очень щекотливая. Я смогу принести нашей стране больше пользы, если лично отправлюсь в Шерхабен.

— Согласно сообщениям моих источников, Конгресс и Сенат стараются заблокировать решение президента. Это возможно?

Изображение Одика улыбнулось:

— Не просто возможно, но реально. Предлагается временно отстранить президента от исполнения его обязанностей, поскольку он руководствуется не интересами государства, а личной вендеттой. Одна из поправок к Конституции позволяет вынести такое решение. Для этого нам необходимы подписи членов кабинета и вице-президента на петиции, которую и утвердит Конгресс. Отстранив президента от власти хотя бы на тридцать дней, мы спасем Дак от разрушения. И я гарантирую, что во время моего пребывания в Шерхабене заложники будут освобождены. Я думаю, что вы все окажете Конгрессу поддержку в отстранении президента. Это ваш долг перед американской демократией, точно так же, как мой долг перед акционерами — сохранить Дак. Мы все прекрасно знаем, что он не пошел бы на крайние меры, если б убили не его дочь, а кого-то еще.

— Берт, мы вчетвером обсудили ситуацию и согласились в том, что должны поддержать тебя и Конгресс. Это наш долг. Мы позвоним кому следует, будем координировать все наши усилия. Но у Лоренса Салентайна есть несколько соображений, которые он хотел бы изложить.

На лице Одика отразились злость и недовольство:

— Ларри, не время сейчас для твоих репортеров сидеть на заборе и наблюдать за происходящим. Если сейчас Кеннеди обойдется мне в пятьдесят миллиардов, придет время, когда все твои телекомпании останутся без федеральной лицензии и ты пойдешь по миру. Я пальцем не шевельну, чтобы помочь тебе.

От такой прямоты Гринуэлл поморщился. Инч и Матфорд улыбнулись. Лицо Салентайна осталось бесстрастным. Заговорил он мягким, обволакивающим голосом:

— Берт, я полностью на твоей стороне, можешь не сомневаться. Я думаю, что человек, самолично решивший уничтожить пятьдесят миллиардов долларов, чтобы его угрозы воспринимали всерьез, психически неуравновешен и не может возглавлять Соединенные Штаты. Я на твоей стороне, уверяю тебя. Телевидение прервет свои программы экстренными выпусками новостей о том, что президента Кеннеди осматривают психиатры, что травма, вызванная смертью дочери, может временно дезориентировать его, лишить возможности адекватно воспринимать реальность. Все это создаст положительный фон для работы Конгресса. Но здесь мы вторгаемся в ту область, где у меня опыта побольше, чем у других. Решение президента будет поддержано американским народом — это естественная реакция толпы. Если президент добьется своего и заложники будут освобождены, он заручится абсолютной поддержкой избирателей. Кеннеди умен и энергичен, за первым шагом последует второй, и в итоге он сомнет Конгресс. — Салентайн помолчал, тщательно подбирая слова. — А вот если его угрозы ни к чему не приведут, заложники погибнут, кризис не разрешится… тогда Кеннеди кончится как политик.

На экране лицо Берта Одика дернулось.

— Это не альтернатива. Если дело заходит так далеко, заложники должны быть спасены, наша страна должна победить. Кроме того, пятьдесят миллиардов все равно будут потеряны. Ни один истинный американец не хочет, чтобы миссия Кеннеди закончилась провалом. Они, возможно, не хотят, чтобы эта миссия потребовала столь жестких мер, но, если уж сказано «а», мы должны приложить все силы, чтобы она завершилась успехом.

— Согласен с тобой, — кивнул Салентайн, хотя придерживался противоположного мнения. — Абсолютно согласен. Следующий момент. Как только президент почувствует опасность со стороны Конгресса, первым делом он захочет обратиться к нации по телевидению. При всех недостатках Кеннеди на экране он — бог. И если он представит свою точку зрения, Конгресс превратится в главного врага этой страны. И чего добьется Конгресс, если на тридцать дней отстранит президента от выполнения его обязанностей? Существует вероятность того, что президент прав в своем анализе, что главная цель террористов — превратить Соединенные Штаты в посмешище. — Вновь Салентайн выдержал паузу. — Тогда Кеннеди опять станет всеобщим героем. Поэтому мы считаем, что наилучший сценарий развития событий — оставить его в покое. Или он победит, или проиграет, другого не дано. В долговременной перспективе угрозы для политической структуры страны нет. Это оптимум.

— Но я потеряю пятьдесят миллиардов, так? — спросил Одик, и его лицо от злости налилось багрянцем. Похоже, телевизор ничуть не искажал цвета.

— Это большие деньги, но еще не конец света, — заметил Матфорд.

Тут Берт Одик покраснел еще больше. Салентайн вновь подумал, что с телевизором непорядок — не мог человек оставаться в живых с таким цветом лица.

— Пошел ты на хер, Мартин! — загремел он на весь коммуникационный центр. — Потери будут еще больше. Как насчет дохода, который мы не получим, пока будем отстраивать Дак? А разве твои банки дадут мне беспроцентную ссуду? У тебя в заднице больше денег, чем в казначействе Соединенных Штатов, но сможешь ты дать мне пятьдесят миллиардов? Черта с два.

— Берт, Берт, мы же на твоей стороне, — торопливо вмешался Гринуэлл. — Салентайн лишь делится с тобой теми нюансами, которые за недостатком времени ты мог упустить в своем анализе. В любом случае мы не сможем остановить Конгресс, даже если бы и попытались. Конгресс никогда не позволит исполнительной власти доминировать в столь важном вопросе. А теперь нам пора браться за дело, поэтому я предлагаю завершить конференцию.

Салентайн улыбнулся:

— Берт, экстренные выпуски новостей выйдут в эфир через три часа. Остальные национальные компании последуют за нами. Позвони мне и скажи, что ты думаешь по этому поводу, возможно, у тебя возникнут какие-то идеи. И еще, если Конгресс успеет отстранить президента от выполнения его обязанностей до того, как он затребует время для выступления по ти-ви, телевещательные компании смогут отказать ему на том основании, что он психически неполноценен и более не является президентом.

— Проследи за этим. — Лицо Одика медленно приобрело нормальный цвет.

Закончилась телеконференция вежливыми прощаниями.

— Господа, — Салентайн оглядел присутствующих, — я предлагаю отправиться в Вашингтон на моем самолете. Думаю, мы должны посетить нашего доброго друга Оливера Олифанта.

Матфорд улыбнулся.

— Оракул мой учитель. Он, конечно, даст ответ на многие интересующие нас вопросы.

Через час они уже летели в Вашингтон.

* * *

Послу Шерхабена Шарифу Валебу, срочно вызванному к президенту Кеннеди, показали видеопленку, тайно сделанную ЦРУ, запечатлевшую Джабрила, обедающего с султаном в его дворце. Посол Шерхабена пришел в ужас. Как мог его султан принять участие в столь опасной авантюре? Шерхабен — крохотная миролюбивая страна. Другой, рядом с более могущественными соседями, она просто и не могла быть.

Встреча состоялась в Овальном кабинете в присутствии Берта Одика. Со стороны президента в ней участвовали двое его главных помощников — Артур Уикс, советник по национальной безопасности, и Юджин Дэззи, руководитель аппарата.

После формального представления посол Шерхабена обратился к Кеннеди:

— Мистер президент, поверьте мне, я ничего об этом не знал. Примите мои самые искренние соболезнования. — Он едва не плакал. — Но я должен сказать, что в одном не сомневаюсь ни на секунду. Султан никогда бы не согласился причинить вред вашей дочери.

— Я надеюсь, что это правда, — сухо ответил Кеннеди. — В этом случае он обязательно примет мои предложения.

Посол выслушал эти слова с предчувствием беды, не столько для Шерхабена, как для себя. Он получил образование в американском университете, его восхищал американский образ жизни. Он любил американскую еду, американские алкогольные напитки, американских женщин, их подчеркнутую независимость от мужчин. Он любил американскую музыку и фильмы. Он жертвовал деньги в предвыборные фонды политиков и давал взятки чиновникам Государственного департамента. Он был экспертом по нефти и другом Берта Одика.

И теперь его заботило собственное будущее, а не судьба султана и Шерхабена. Ну, пригрозят Шерхабену экономическими санкциями. Возможно, ЦРУ активизирует свою деятельность с целью смещения султана и замены его на более управляемого политика. Последнее как раз посла очень даже устраивало.

Поэтому ультиматум Кеннеди потряс его до глубины души.

— Слушайте внимательно. Через три часа вы улетите в Шерхабен, чтобы лично передать султану мои слова. Вас будут сопровождать мистер Берт Одик, которого вы знаете, и мистер Артур Уикс, мой советник по национальной безопасности. Султану вы должны передать следующее. Через двадцать четыре часа город Дак будет уничтожен.

От ужаса посол лишился дара речи, а Кеннеди продолжал:

— Заложники должны быть освобождены, а террорист Джабрил передан нам. Живым. Если этого не случится, государство Шерхабен перестанет существовать.

Посол аж позеленел, и Кеннеди даже засомневался, понимает ли тот его слова. Поэтому после паузы добавил:

— Все мои условия будут изложены в письме, которое вы получите, чтобы вручить султану.

Посол Валеб начал приходить в себя.

— Мистер президент, пожалуйста, простите меня… вы что-то сказали насчет уничтожения Дака?

— Совершенно верно. Ваш султан не поверит моим угрозам, пока не услышит разрывы падающих на Дак бомб и ракет. Повторяю: заложники должны быть освобождены, а Джабрил передан нам живым. Султан должен принять все необходимые меры, чтобы не допустить его самоубийства. Дальнейших переговоров не будет.

Посол не верил своим ушам.

— Мистер президент, вы же не можете уничтожить независимую страну, пусть и такую крошечную. И потом, уничтожая Дак, вы уничтожите американские инвестиции стоимостью пятьдесят миллиардов долларов.

— Поживем — увидим, — ответил Кеннеди. — Сделайте все, что в ваших силах, чтобы султан понял: мои слова — не просто угроза. Или заложники и Джабрил, или Дак. Это ваша основная задача. Вы, мистер Одик и мистер Уикс полетите на одном из моих самолетов. Вместе с вами отправятся еще два самолета. Один — за заложниками и телом моей дочери. Второй — за Джабрилом.

Посол не мог говорить, с трудом мог соображать. Такое вряд ли приснилось бы и в кошмарном сне. Президент определенно сошел с ума.

Когда он и Берт Одик остались наедине, последний мрачно бросил:

— Этот мерзавец не шутит, но и у нас есть козырь в рукаве. Поговорим об этом в самолете.

В Овальном кабинете Юджин Дэззи что-то писал в блокноте.