Маленький отель на Санторини Набокова Юлия

– Мы еще не назначили дату свадьбы, – напоминаю я. – К тому же мы можем сыграть свадьбу на Санторини.

– На Санторини? – Кирилл смеется, как будто я сказала глупость.

– А что? – возражаю я, задетая его тоном. – Многие мечтают сыграть свадьбу на Санторини! Если бы ты только видел, как здесь красиво…

Кирилл меня перебивает:

– Вероника, мне пора. Моя очередь играть партию с начальником. Насчет отеля хорошенько подумай. Ты умная девочка и примешь правильное решение. Еще поговорим. Целую!

Кирилл отключается, а я с досадой кладу телефон на стол. Подтекст его слов мне понятен. «Хорошенько подумай и возвращайся в Москву» – вот что хотел сказать мне Кирилл. Я надеялась услышать от него слова поддержки, ждала, что он одобрит мое желание заняться отелем бабушки, но вместо этого он разнес мою уверенность в пух и прах. Даже посторонние мне люди – Стефанос и Ирина, которых я знаю всего день, – убеждали, что я справлюсь. Может, все дело в том, что они находятся здесь и видят отель и остров своими глазами? Если бы только Кирилл приехал на Санторини, он бы понял, почему я хочу остаться и продолжить дело бабушки.

Я допиваю вкуснейший капучино, который поднимает мне настроение, благодарю Янниса за кофе и прощаюсь.

– Приходи к нам на ужин! – приглашает он.

Мне неловко злоупотреблять его добротой. Не могу же я все время столоваться у них в таверне! К тому же от предложенных мной денег за кофе и обед Яннис категорически отказывается, а я боюсь настаивать, чтобы не обидеть. Поэтому ни сказав ни да, ни нет, я сбегаю в свой маленький отель через дорогу.

Обхожу номер за номером. Вспоминаю отель таким, каким видела сегодня ночью во сне. Боюсь представить, сколько денег понадобится, чтобы довести его до приличного состояния.

Интересно, куда делись сбережения бабушки? Неужели отец растратил их всего за год? Вот бы их найти! Как бы они мне помогли!

– Если в доме есть клад, дай мне знак, – обращаю я взгляд в небеса к бабушке Афине. – Обещаю, что я вложу все деньги в обустройство отеля.

А пока я беру лейку и иду поливать бабушкины растения, в надежде, что смогу вернуть к жизни хотя бы их. Пока поливаю горшки в дворике у бабушки, на плиточный пол падает тень. Это черно-белая кошка запрыгивает на белокаменную стену, а оттуда вниз – и прямиком на круглый столик.

– Может, ты знаешь, где бабушка спрятала клад? – спрашиваю у нее.

Кошка ничего не отвечает, только пристально наблюдает за мной желтыми глазами и слегка помахивает хвостом.

– Извини, молока и корма тебе не купила. Сбегаю попозже.

А пока я захожу в дом бабушки и решаю внимательно все осмотреть. Вдруг мне посчастливится найти ее сбережения. Где их обычно прячут? Я заглядываю под столешницу в гостиной, в духовку, в сливной бачок в туалете. Проверяю постельные комплекты в шкафу, а на верхней полке нахожу обувную коробку – она оказывается неожиданно тяжелой и хранит в себе сокровище. Но не то, которое я ищу, а фотографии и письма на греческом. Я отношу ее на стол в гостиной. Письма откладываю в сторону – все равно прочитать не могу. А фотографии внимательно рассматриваю – ведь это история моей греческой семьи. На снимках я узнаю бабушку Афину, дедушку, отца – они запечатлены в разном возрасте. Часто это групповые фото со свадеб и каких-то застолий – и остальные люди на них мне не знакомы.

Кошка входит в дом, устраивается на стуле рядом со мной и продолжает за мной наблюдать. В ее почти человеческом взгляде я читаю одобрение. Как будто ей нравится, что меня интересует прошлое моих греческих родных.

Также в коробке я нахожу старые билетики, которым больше 50 лет – на паром до Крита, в музей археологии на Крите, на самолет в Афины, билет в Акрополь. Они пожелтели от времени, и я боюсь, что они рассыпятся в руках. Бабушка хранила их, потому что они были ей чем-то дороги, и я аккуратно складываю их обратно в коробку.

Часть фотографий, которые я посмотрела, тоже убираю туда. Оставшуюся стопку кладу на стол, чтобы продолжить позже. Мне хочется продлить знакомство с родными, изучить фотографии внимательней.

А пока я направляюсь в кабинет, чтобы проверить ящики стола. В них счета, бухгалтерские книги, квитанции, чеки. Чего только нет! Кроме денег, которые я мечтаю найти. Фамильных драгоценностей тоже нет – то ли у бабушки их не было, то ли их забрал отец после ее смерти.

Порыв ветра распахивает входную дверь в дом, а затем в кабинет. Я вижу, как фотографии со стола разлетаются по всей гостиной, усыпая пол, и бегу их собирать. Кошка тоже скачет по полу, прямо по снимкам.

– Эй, перестань! А ну брысь!

Для кошки это веселая игра, но она только мешает мне, расшвыривая фотографии по полу. Одна из них отлетает за темный комод, на котором стоят рамки с фото. Я протягиваю руку за ней в узкую щель между комодом и стеной и внезапно нащупываю что-то еще. Моей находкой оказывается старая тетрадь в потрепанной обложке. А внутри – записи на греческом, датированные разными годами. Я с волнением листаю ее, присев за стол. Самая ранняя написана в 1964 году, а самая поздняя – в прошлом году. Похоже, это дневник бабушки Афины, который она вела всю свою жизнь, записывая самые важные события. В конце еще осталось несколько пустых страниц, при виде которых к горлу подступает ком. Они уже никогда не будут заполнены.

Кошка запрыгивает прямо на стол и смотрит на меня. Но я не решаюсь ее прогнать. Ведь если бы она не зашвырнула фотографию за комод, я бы могла никогда не найти этот дневник. А в том, что он ценен, у меня нет никаких сомнений. Что, как ни личный дневник, лучше всего расскажет мне о бабушке?

– Спасибо, – говорю я кошке.

Она щурится и метет хвостом по столу, придвигая ко мне ту самую фотографию, которая завалилась за комод. На ней – бабушка Афина за стойкой отеля. Ей тут лет сорок, и она выглядит счастливой и довольной. Как человек на своем месте, занятый любимым делом.

То, что именно эта фотография оказалась за комодом, где я обнаружила дневник, кажется мне добрым знаком. Как будто бабушка Афина хотела, чтобы я нашла ее дневник и узнала ее получше. Жаль, что я не знаю греческого. Я листаю дневник, пытаюсь понять хоть слово, но расстроенно откладываю его в сторону. К сожалению, мы с бабушкой говорим на разных языках. И чтобы его прочитать, мне придется обратиться к помощи Ирины. Получается, что тайны бабушки узнаю не только я, но и посторонний человек. Но другого выхода у меня нет. Электронный текст еще можно попытаться прогнать через гугл-переводчик, а рукописный мне никак не перевести. К тому же Ирина работала в отеле бабушки и не такая уж посторонняя. Мне хочется прямо сейчас бежать к ней и попросить перевести хотя бы первые страницы. Но я и так утомила ее разговором в обед, подожду до завтра.

А пока я кладу фотографию бабушки в дневник, глажу шероховатые страницы, исписанные ее красивым почерком, закрываю его и убираю в ящик стола в кабинете.

Когда я возвращаюсь в гостиную, кошки уже нет. Она выскользнула в открытую дверь. Я тоже выхожу на улицу и вижу, что солнце уже клонится к закату. Самый лучший вид открывается с верхней террасы, и я поднимаюсь туда. Морской ветер ласково овевает мои волосы – как будто бабушка гладит меня по голове. И я вспоминаю свой сегодняшний сон – как увидела бабушку на краю террасы. Я жалела, что во сне мы не успели поговорить. Но теперь у меня есть ее дневник, и я узнаю ее мысли и чувства.

Едва я устраиваюсь в плетеном кресле, чтобы насладиться закатом, как слышу громкий стук в дверь рецепции. Может, это Яннис пришел позвать меня на ужин? Но открыв дверь, я обнаруживаю на пороге художника Стефаноса. На этот раз у него в руках не картина, а бутылка с вином и пакет с апельсинами.

– Так и знал, что найду тебя здесь, – весело говорит он. – Ведь лучшего вида на закат нет на всем острове.

Я смотрю на него, но не приглашаю войти. Ведь утром он сбежал от меня, а сейчас заявился как ни в чем не бывало.

– Позволишь мне разделить этот закат с тобой? – обаятельно улыбается он. – Я принес местное вино и критские апельсины.

Мне не стоит его пускать. Он явно со мной флиртует, а у меня есть жених. Но мне так одиноко на острове, а Кирилл меня расстроил и пошатнул мою уверенность в себе. Что плохого в том, если я просто поболтаю с милым художником?

– Окей, – я сторонюсь, приглашая его войти. – Можешь пока помыть апельсины, а я сбегаю за бокалами и ножом.

Я показываю ему туалетную комнату на рецепции, а сама спускаюсь на кухню бабушки. Ловлю себя на том, что скачу по ступенькам и улыбаюсь. Я рада, что Стефанос пришел. Ведь я думала, что больше никогда его не увижу.

Когда возвращаюсь наверх, слышу, как Стефанос весело напевает какую-то греческую песню.

– О чем песня? – я заглядываю в приоткрытую дверь.

– О любви, конечно! – улыбается Стефанос и складывает апельсины в блюдо, которое я ему протягиваю.

Затем я споласкиваю бокалы для вина, и мы проходим на террасу. Кресло здесь по-прежнему одно, второе стоит во дворе у бабушки. Я предлагаю спуститься за ним, но Стефанос мотает головой:

– Не волнуйся!

Он усаживает меня, открывает бутылку вина и разливает по бокалам светло-янтарный напиток:

– Это десертное вино Винсанто. Его делают из винограда, высушенного на солнце.

Протягивает мне бокал, и мы чокаемся.

– Йаммас!

Я делаю глоток, и нёбо окутывает густой сладостью. Вино похоже на ликер и теплом разливается внутри. Стефанос смотрит на меня:

– Ну как, нравится?

– Очень сладкое.

Он ставит свой бокал прямо на пол, к бутылке вина, садится рядом и чистит апельсин. Затем протягивает мне дольку.

– Угощайся.

– Надеюсь, он не кислый? – с опаской уточняю я.

– Ты что, критские апельсины – самые сладкие. – Стефанос отправляет другую дольку себе в рот и с наслаждением жует.

Я недоверчиво пробую – действительно сладкий. Тогда я жалуюсь Стефаносу, каким несъедобным оказался апельсин, который я подобрала на улице в Афинах. Парень весело хохочет.

– Ну ты даешь, Ника! Эти апельсиновые деревья высаживают для красоты, их плоды не едят.

– Я же не знала, – обиженно говорю я. Кто бы мне об этом рассказал? Вот теперь я в курсе.

Хочу расспросить Стефаноса про Афины, но вспоминаю, как резко он сбежал утром, не став со мной откровенничать.

– Сегодня будет красивый закат, – замечает он, запрокинув голову на розовеющее небо, и подливает в мой бокал вина.

– Не жалеешь, что не нарисуешь его?

– Иногда стоит сделать паузу и просто насладиться хорошим вечером с красивой девушкой!

Мы пьем сладкое вино и болтаем, как будто знаем друг друга всю жизнь. Я ловлю себя на мысли, что со Стефаносом мне легче, чем с Кириллом. Даже паузы в разговоре нисколько не напрягают. А может, все дело в расслабленной атмосфере острова и восхитительном закате, который разгорается в небе над Санторини.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Стефанос.

Как же, так я ему и сказала!

– О том, как мне повезло оказаться на этом острове сегодня, – отвечаю я. – А ты?

– О том, как мне повезло оказаться на этой террасе с тобой.

Это мы что сейчас, флиртуем? Стефанос, сидя у моих ног, не сводит с меня бархатных карих глаз, а я думаю о том, что его губы сладкие от вина. И еще о том, что вина было слишком много.

В следующий миг Стефанос встает с пола, забирает мой бокал и протягивает руку, мягко поднимая меня из кресла. Я оказываюсь в его объятиях и взволнованно замираю. Если он меня поцелует, то дам ему пощечину, чтобы не зазнавался. Или не дам, ведь я сама этого хочу. Мои мысли путаются.

Но Стефанос всего лишь кладет мне руки на талию и предлагает:

– Потанцуем?

Мы легко кружим по террасе над морем. Наша музыка – плеск волн далеко внизу и шум ветра. Над нами раскинулось прекрасное закатное небо с легкими перышками облаков, мы будто парим в нем, как две птицы. Ничего романтичнее в моей жизни не было. Я запомню этот момент на всю жизнь. Жаль, что это не мой жених здесь со мной, а всего лишь случайный знакомый. Я сразу же гоню эту мысль прочь. Этот прекрасный вечер – для счастья, а не для сожалений.

Ветер доносит до нас отголоски греческой мелодии, и Стефанос начинает тихо напевать мне на ушко по-гречески. Его горячее дыхание обжигает на контрасте с прохладным ветром, который овевает шею и играет с моими волосами. Я закрываю глаза, боясь не выдержать красоты этого вечера, и низкий чувственный голос Стефаноса проникает в самое сердце, трогая потайные струны души. Понимает ли он, что сейчас может делать со мной все, что хочет? Я пойду за ним, без сомнений и колебаний. Забуду обо всем, лишь бы быть с ним…

Песня обрывается, и мы останавливаемся. Открыв глаза, я вижу, что мы стоим на самом краю террасы – словно на краю неба. Теплый свет заходящего солнца окутывает нас сиянием и золотит белые домики Ии, превращая пейзаж в сказочный. Стефанос оценил бы красоту окрестностей своим взглядом художника, но он не сводит глаз с меня, как будто я – самое прекрасное, что есть на этом острове.

– Ты очень красивая, Ника. Я хотел бы нарисовать тебя. Ты позволишь?

– Сейчас? – разочарованно вырывается у меня. Ведь я ждала, что он меня поцелует! И все еще жду.

– Нет, – Стефанос смеется и убирает руки с моей талии. – Сейчас я слишком пьян, чтобы держать в руке кисть. В другой раз. Ты будешь мне позировать?

– Может быть. – Я пожимаю плечами и отхожу к парапету, глядя на солнце, которое садится над морем.

Стефанос встает у меня за спиной и обнимает за плечи, закрывая от ветра. Сейчас мы как Роуз и Джек из «Титаника» – только не на носу плывущего корабля, а на террасе над морем. А вокруг тоже пылает розовый закат.

Я не свожу глаз с горизонта и думаю о том, что история любви Роуз и Джека продлилась всего сутки, но Роуз помнила о нем до последних дней своей жизни.

– Я буду помнить этот закат всю жизнь, – говорит Стефанос, словно читая мои мысли.

Как такое возможно, что человек, которого я встретила вчера, понимает меня лучше, чем жених, которого я знаю четыре месяца? Что, если нам было суждено встретиться здесь, на острове?

Солнце беззвучно ныряет в море, сверху с улицы доносятся аплодисменты – туристы провожают закат.

– Знаешь, почему они хлопают? – тихо спрашивает Стефанос.

– Почему?

– Потому что это больше никогда не повторится.

– Это повторится завтра, – возражаю я.

– Нет, – в красивом голосе Стефаноса звучит грусть, – завтра будет другой день.

Я застываю от сознания того, насколько скоротечна жизнь, вглядываюсь за горизонт и отчаянно пытаюсь сохранить в памяти сегодняшний момент – это небо, море, прохладный ветер и тепло рук Стефаноса на моих плечах.

– Мне пора, Ника.

Стефанос разрывает объятия, и мне сразу же становится холодно и одиноко. Но не успеваю я расстроиться, что он уже уходит, как он спрашивает:

– Какие у тебя планы на завтра?

Я задумываюсь. Вряд ли Ирина завтра сообщит мне примерную смету по ремонту отеля. Значит, буду просто бесцельно слоняться по отелю или по Ие. Может, продолжу разбирать кабинет бабушки.

– Если ты свободна, давай съездим в Фиру?

– Вообще-то я там еще не была, – признаюсь я.

– Тогда зайду за тобой в восемь. Будь готова!

– Так рано? – удивляюсь я.

– Погуляем до жары. К полудню там будет пекло, уж поверь мне. А потом можем поехать на пляж. Ты ведь еще не видела вулканические пляжи?

Я качаю головой и с сомнением спрашиваю:

– Но ведь сейчас в море холодно?

– Купаться не будем, – смеется Стефанос. – Просто помочим ноги.

Он желает мне доброй ночи по-английски, а я отвечаю греческим «калинихта».

– Калинихта, – улыбается Стефанос. – Смотрю, ты делаешь успехи в греческом.

– Пока нет, но хотела бы его выучить, – говорю я, вспоминая дневник бабушки Афины.

– Что ж, тогда завтра начнем первый урок в Фире!

Стефанос уходит. А я запираю за ним дверь, возвращаюсь на террасу и думаю о нем. Я по-прежнему ничего не знаю о нем – где он будет ночевать сегодня, из какой он семьи, чем занимается, помимо того, что рисует. Но какое это имеет значение? Я знаю все про своего жениха, но это не сделало нас ближе. А со Стефаносом я чувствую настоящую душевную близость.

Когда я спускаюсь во дворик бабушки, черно-белая кошка уже лежит на коврике у порога.

– Ну, заходи, – я отпираю дверь и впускаю ее внутрь.

Кошка ступает через порог и сразу же направляется в спальню, как будто истинная хозяйка тут она.

Спать еще рано, и я достаю коробку с фотографиями. Сажусь за стол в гостиной, раскладываю снимки, изучаю лица моих родных, их одежду, прически, греческие пейзажи. Желтый свет люстры уютно освещает стол. Кошка выходит из спальни, запрыгивает на стул и косится на фото – как будто тоже разглядывает. Может, она застала в живых моих бабушку или отца? Приходила ли она к ним сюда? Впускала ли ее бабушка в дом? Позволяла ли лежать на своей кровати? Я перебираю снимки, и кажется, что мои родные рядом. Столпились вокруг стола, хотят рассказать мне свои истории.

Мое внимание привлекает одна из фотографий, свадебная. На ней Костас, совсем еще юноша, в белой рубашке и брюках. Рядом с ним жених в черном костюме – его ровесник, а между ними – красивая девушка в белом платье невесты. Костас с улыбкой смотрит на жениха, жених – на невесту, а невеста прямо и без улыбки смотрит в камеру, как будто на что-то сердится. Фотография сделана на Санторини, на фоне Ии. Судя по всему, до того, как мой отец отсюда уехал. За этим снимком кроется какая-то история, я интуитивно чувствую, что он важен, и откладываю его в сторону, чтобы завтра расспросить о нем Филомену. Наверняка мать Янниса подскажет, кто эти молодожены на снимке.

Другие фото я убираю в коробку и завожу будильник на семь тридцать. Ложась в холодную постель и кутаясь в одеяло, я думаю о Стефаносе, которого увижу завтра. А вовсе не о своем женихе. Кирилл больше не звонил мне и не прислал сообщения. Что заставляет меня сомневаться: а любит ли меня вообще мой жених?

Глава 14

Утром в понедельник я просыпаюсь в раю. Варю себе чашечку кофе, неторопливо пью его на террасе у бабушки и думаю о том, что в Москве сейчас люди спешат на работу и штурмуют переполненные вагоны метро. Все это кажется бесконечно далеким, как будто я перенеслась в другой мир, прилетев на Санторини.

А ведь такими могут быть все мои понедельники, если мне удастся возродить отель. В Москве я мечтала о том, что когда-нибудь дорасту до начальницы и тогда у меня появится свой кабинет с панорамным окном и видом на краешек неба с облаками. А на Санторини у меня целый отель с шикарными видами на море, а по вечерам закаты, ради которых съезжаются туристы со всего мира.

Я позволяю себе помечтать, как принимаю свою начальницу в обновленном отеле, а она ахает от восторга, глядя на море, и с завистью говорит, какая я счастливая. Почему-то я не сомневаюсь, что она бы хотела махнуться со мной местами и променять свой кабинет в «Москва-сити» на террасу на Санторини. Так почему же я должна отказываться от такого шанса? С каждым днем, проведенным здесь, мне все меньше хочется уезжать и все больше хочется остаться.

А пока я беру сумочку, кладу в нее телефон и бегу наверх. Скоро придет Стефанос. И от одной мысли о черноглазом художнике с темными кудрями мое сердце начинает биться чаще. «Только не влюбляйся!» – мысленно предупреждаю себя, а в глубине души понимаю, что уже поздно. Вчерашний закат сделал свое дело и связал нас узами более крепкими, чем кольцо Кирилла на пальце.

Стоит мне подняться на рецепцию, как мобильник ловит сигнал вайфай из таверны Янниса, и на ватсап начинаются сыпаться сообщения от Кирилла. Оказывается, вчера он писал мне, извинялся, что мы не договорили, и хотел продолжить разговор. А еще просил прислать ему фотку знаменитого заката на Санторини. Мне становится мучительно стыдно. Ведь я даже не вспоминала о нем, потому что провела вечер со Стефаносом, и сегодня тоже собираюсь развлекаться с художником, пока Кирилл будет киснуть в офисе. Начинаю набирать сообщение в ответ – пишу, что тут перебои с интернетом и я только увидела его смс, но тут раздается стук в дверь. Это Стефанос! Я торопливо заканчиваю сообщение – желаю Кириллу хорошего дня и начала рабочей недели. Бросаю телефон в сумочку и выхожу в прекрасное солнечное греческое утро – навстречу ослепительно улыбающемуся Стефаносу. На нем голубая футболка, подчеркивающая загорелое лицо, потертые джинсы и черная кожаная косуха. Он выглядит как рок-звезда, и от него исходит такая же аура обаяния и уверенности в себе. Все это не очень-то сочетается с образом бедного художника. В нем явно есть какая-то тайна, и мне хочется ее разгадать.

– Калимэра! – приветствует меня он.

– Калимэра, – улыбаюсь в ответ, запираю синюю дверь отеля и иду за ним по пустынной улочке.

Кроме нас, на улице никого. В тени соседнего дома спят три собаки – на расстоянии метра друг от друга. Солнце уже почти придвинулось к ним и скоро разбудит. А пока мы обходим их, чтобы не потревожить. Чуть дальше, прямо в белокаменной стене, я замечаю железный ящик с надписью по-английски «Еда для животных». На дне виднеются остатки сухого корма, надо будет захватить пачку в магазине на обратном пути.

Стефанос приводит меня к парковке и останавливается у байка, прислоненного к дереву. Один шлем висит на руле, второй он достает из багажника и протягивает мне.

– Готова со мной прокатиться?

– А у меня есть выбор?

Я беру шлем, а когда Стефанос садится за руль, мне приходится тесно прижаться к нему и обнять за спину.

– Держись крепче, – бросает он и заводит мотор.

Байк срывается с места, и мы мчим по дороге. Ветер бьет мне в лицо, развевает волосы, торчащие из-под шлема, и я чувствую абсолютную, пьянящую свободу. Кто сказал, что понедельник – день тяжелый? Впереди целый день, полный солнца, неба, прекрасных пейзажей и счастья.

Фира – еще одна визитная карточка Санторини, и от Ии до нее всего семь километров. Вскоре мы уже паркуемся в центре, и Стефанос берет меня за руку и уводит в лабиринт узких улочек.

В первой попавшейся кафешке мы заказываем по капучино и круассану и по-быстрому завтракаем во внутреннем дворике среди белых стен, уютно устроившись на скамейках с разноцветными вышитыми подушками. Интерьер выглядит очень необычно и совсем не похож на московские кафе. Глядя на часы – почти девять утра – я думаю о том, что мои коллеги сейчас уже спешат на работу в «Москва-сити», чтобы просидеть целый день в душном офисе. Сейчас, всего спустя три дня на Санторини, такая жизнь мне кажется тюрьмой.

– О чем задумалась? – спрашивает Стефанос.

Я делюсь своими мыслями, и он согласно кивает:

– Я бы не смог работать в офисе. Разве это жизнь? Каждый день одно и то же…

Я не перебиваю его, жду, что он расскажет еще что-то о себе. Но Стефанос не стремится откровенничать, а вот меня расспрашивает – кем я работаю в Москве, чем занимаюсь, о чем мечтаю.

Я рассказываю ему, что мечтаю стать начальницей и переехать в кабинет с панорамным окном. Стефанос смеется:

– Зачем переезжать в другую клетку? У тебя ведь теперь есть свой собственный отель! Туристы со всего мира съезжаются на Санторини, чтобы хоть однажды увидеть такой закат, который открывается с террасы твоего отеля. А ты теперь можешь любоваться им хоть каждый день.

Я пью капучино с воздушной пенкой и молчу. Если бы все было так просто, как представляет себе художник!

– Ну что, идем гулять? – Стефанос допивает свой кофе, и мы выходим из уютного кафе на улицы, которые постепенно заполняются туристами.

Фира – более крупный город, тогда как Ия – поселок. Он тоже расположен наверху кальдеры, и с отвесных скал открываются головокружительные виды. Но до них мы пока не дошли, а идем в сторону моря мимо магазинов и ресторанов.

Даже не в сезон здесь достаточно туристов, и Стефанос держит меня за руку, чтобы не потерять в толпе. Мы проходим по шумной сувенирной улочке – мимо стоек с открытками с видами Санторини, мимо стеклянных витрин ювелирных магазинов, мимо уличных прилавков с льняными скатертями с вышитыми оливковыми ветвями, мимо полок с греческим вином и греческой косметикой и корзин с морскими губками. Я с любопытством глазею по сторонам – для меня все в диковинку, а Стефанос идет прямо, даже не глядя на витрины.

В одной из лавочек туристы обступили стенд с черными кулонами.

– Что это? – Я замедляю шаг.

– Подвески из вулканической лавы, – объясняет Стефанос.

– Хочу себе такую!

Мы зависаем у стенда, и я разглядываю плоские матовые кулоны разных форм – в виде морской звезды, ракушки, солнышка, полумесяца. Они стоят недорого, всего несколько евро, но манят меня тем, что содержат в себе энергию вулкана. Мне кажется, что вулкан, создавший Санторини, придаст мне сил, если я буду носить на шее его частичку. Наконец я останавливаюсь на подвеске в виде плоской ракушки. Обычно ракушки белые, но эта, из вулканической лавы, черная.

– Я подарю ее тебе, – предлагает Стефанос.

А когда я отказываюсь, он настаивает.

– Позволь мне. Я не могу подарить тебе бриллианты… – Он бросает взгляд на мою руку с кольцом Кирилла, и я прячу ее за спину. – Но хочу, чтобы у тебя осталось что-то на память обо мне и об этом прекрасном дне.

Стефанос улыбается мне, но глаза у него грустные. Мы оба понимаем, что у нашего курортного романа не будет продолжения, и ловим момент – наслаждаемся солнечным днем, пока мы вместе. Он отходит к кассе, чтобы заплатить за кулон, а когда возвращается, надевает его мне на шею. Мне приходится приподнять распущенные волосы, пока он справляется с застежкой. В Москве я выпрямляла их утюжком, но тут позволяю им виться, как задумано природой. Ведь у моей бабушки были такие же.

– Готово!

Я касаюсь кулона на шее и чувствую тепло – как будто в нем и впрямь заключена энергия вулкана.

– Спасибо, – благодарю Стефаноса, а он берет меня за руку и ведет дальше.

У меня уже в глазах мелькает от магазинов и хочется скорее вырваться с шумных улочек на первую линию – к морю. Солнце поднимается все выше и начинает слепить глаза, и я останавливаюсь у стойки с солнцезащитными очками. Хочу взять первые попавшиеся, но Стефанос заставляет меня перемерить кучу пар, сопровождая процесс то восхищенными, то забавными комментариями, от которых я хохочу в голос. Продавщица начинает бросать на нас недовольные взгляды, и я решаю примерить последние – с пластиковой оправой в форме кошачьего глаза, прежде чем определиться с выбором.

– Ну как? – нацепив их на нос, спрашиваю у Стефаноса.

– Богиня! – восторженно стонет он, прижимая руку к сердцу.

У него звонит мобильник, он вытаскивает его из куртки, бросает взгляд на экран и мрачнеет. Звонок явно не из приятных.

– Я пока расплачусь, – говорю я и иду к кассе с очками.

Пока стою у кассы, поворачиваюсь и вижу, как Стефанос с недовольным видом разговаривает по телефону по-гречески, остановившись на углу магазина.

Заплатив за очки пять евро, я водружаю их на нос и выхожу к нему. При виде меня он торопливо заканчивает разговор и убирает телефон.

Мне любопытно, кто ему звонил, но он ничего не объясняет, а предлагает выпить апельсиновый сок – его продают в соседней лавочке.

– Целый я не выпью, – сомневаюсь я, глядя на большой стакан.

– Тогда возьмем один на двоих, – предлагает Стефанос, как будто мы пара.

Не успеваю возразить, как он уже заказывает напиток у улыбчивого молодого грека, а затем дает попробовать мне первой.

Апельсиновый сок прохладный, с кубиками льда и хорошо освежает. Я возвращаю Стефаносу стакан, из которого торчит всего одна трубочка, и он делает большой глоток, плотно обхватывая трубочку губами.

Я смущенно отвожу глаза – так интимно это выглядит. Мы делим на двоих один напиток, а ведь даже не целовались.

Мы продолжаем нашу прогулку, потягивая сок из одной трубочки и передавая стакан друг другу, и скоро выходим к обрыву. Впереди раскинулось море, променад здесь шире, чем в Ие, а от белизны стен слепит глаза. Порыв ветра лохматит мои волосы, а с другой туристки срывает соломенную шляпку и уносит на белоснежную террасу внизу. Как и в Ие, домики здесь ступенями спускаются по скале вниз.

Мы подходим к белому парапету и глазеем на черный кратер вулкана, окруженный морем. Он находится как раз напротив Фиры.

– Это Неа Камени, – объясняет Стефанос. – Туда можно съездить на экскурсию на кораблике.

Небольшие катера снуют из порта у подножия Фиры к вулкану, оставляя белый след на воде. Спуститься в порт можно по канатной дороге, которую я замечаю чуть дальше.

– Ты первый раз на Санторини? – спрашиваю я, желая узнать чуть больше о своем спутнике.

– Да. Давно мечтал побывать тут, но раньше не получалось. А теперь понимаю, что всему свое время, – он бросает на меня пламенный взгляд.

Я вспыхиваю и делаю большой глоток сока.

– И надолго ты намерен задержаться?

– А ты? – Он переадресует вопрос мне, как будто это от меня зависит, останется он на Санторини или отправится странствовать дальше.

– У меня отпуск до четверга.

– Так мало?! – расстроенно восклицает он. – Ведь сегодня понедельник.

– Но я могу остаться еще на неделю, если не успею уладить свои дела здесь.

– Конечно, не успеешь, – успокоившись, произносит он. – Куда спешить? Это же Греция!

Сам он, судя по всему, никуда не торопится и готов задержаться на острове хоть на все лето. Интересно, кто ему все-таки звонил? Но я не стану спрашивать. Захочет – расскажет сам.

А пока я достаю телефон и снимаю море и белоснежные домики, облепившие скалы.

– Давай сфотографирую тебя, – предлагает Стефанос.

Я пытаюсь пригладить волосы, но ветер, как назло, дует прямо в лицо, в беспорядке развевая их. Стефанос делает несколько кадров на мой смартфон и хохочет.

– Ну вот на кого я похожа? – ворчу я.

– Ты прекрасна.

От его слов и улыбки на сердце разливается тепло.

– А теперь вместе!

Стефанос встает рядом, обнимает меня за плечи, и мы делаем селфи. Так просто, как будто мы пара и приехали на Санторини вместе. Даже ветер стихает на миг, и на снимке я получаюсь с ровно лежащими волосами, щекой к щеке с невероятно красивым молодым греком.

– Смотри, как здорово, – Стефанос возвращает мне телефон.

Глядя на селфи, я думаю о том, что мы выглядим как молодожены – красивые, счастливые.

– Давай пройдемся, – Стефанос берет меня за руку и тянет вдоль моря.

Я завороженно разглядываю порталы-двери: кажется, что они ведут прямо в небо, но на самом деле за ними ступени, которые спускаются на террасу ниже, к видовым ресторанам.

Пока я останавливаюсь, чтобы сфотографировать их, нас окликает мужской голос, а Стефанос что-то отвечает по-гречески. Я оборачиваюсь. В тени соседнего дома сидит художник лет пятидесяти, а рядом с ним выставлены для примера несколько портретов карандашом – аттракцион для туристов.

– Что он сказал? – спрашиваю я у Стефаноса.

– Предлагает нарисовать твой портрет, но я ответил, что сам художник и нарисую свою девушку.

– Зачем ты соврал? – укоряю я.

– Что я художник?

– Что я твоя девушка.

– А разве ты не со мной сейчас?

Наш спор прерывает старый художник, он подходит ближе и что-то говорит Стефаносу.

– Он не верит, что я художник, – Стефанос ухмыляется. – Предлагает мне состязание. Мы оба нарисуем твои портреты. А публика рассудит, кто из нас лучше.

Я отказываюсь. Если местному художнику нечем заняться, то мне вовсе не хочется позировать, лучше прогуляемся дальше по Фире.

– Ну нет, иначе он решит, что я испугался, – азартно восклицает Стефанос.

И вот уже художник дает ему второй мольберт, чистый лист и карандаш, а меня сажает на складной стул в тени, лицом к морю и другим людям. Сам художник и Стефанос встают спиной к морю, рядом друг с другом и устанавливают два мольберта – чтобы их работы было видно прохожим.

Страницы: «« « 23456789 » ... »»