Маленький отель на Санторини Набокова Юлия

Они считают до трех и начинают рисовать. Почти сразу же за ними начинают собираться зеваки, привлеченные необычным аттракционом. А Стефанос, не отрываясь от рисунка, еще и объясняет им по-английски, что тут проходит битва художников.

Я не вижу, что они рисуют, но судя по тому, что за спиной Стефаноса собирается больше зрителей – в основном, женщин и девушек, в этой битве выигрывает он. Уличный художник нервничает, бросает взгляды на Стефаноса, но тот слегка поворачивает мольберт, чтобы соперник не видел его работу.

Все состязание занимает не больше получаса. Я слегка замерзаю на ветру, но не успеваю заскучать, потому что наблюдаю за тем, как работает Стефанос, и постоянно ловлю на себе его взгляды. Он не просто смотрит на меня, он изучает, переносит мои черты на холст, снова смотрит – сияет, если получилось, хмурится, если нет, и исправляет начертанное. Карандаш в его пальцах так и порхает – словно ласкает холст. Я перевожу взгляд на его соперника и вижу, что тот буквально вонзает карандаш в холст, чертит резко, на меня смотрит, прищурив глаза и закусив губу, а от напряжения у него на лбу выступила испарина.

Наконец Стефанос отступает от холста и опускает руку с карандашом. Рисунок закончен, и поклонницы за его спиной разражаются аплодисментами.

Уличный художник торопится дорисовать портрет, но Стефанос призывает его остановиться, и тот с досадой скрипит зубами.

– Готова? – Стефанос подмигивает мне.

На «раз-два-три» они разворачивают мольберты. С холста Стефаноса на меня смотрит невероятная красавица, с черными волнистыми волосами которой играет ветер, а пухлые губы слегка приоткрыты в улыбке, словно в ожидании поцелуя. У нее мои черты, но я с трудом узнаю в ней себя. Так вот какой он меня видит?

Уличный художник нетерпеливо кашляет, привлекая внимание к своей работе. Я подхожу к его портрету. Он не завершен до конца, но довольно узнаваем. Художник точно передал фотографическое сходство, но в его работе нет ни настроения, ни чувств, ни души. Ведь я для него – всего лишь одна из сотен туристок, которых он рисует на протяжении многих лет. Даже порыва ветра, который так умело изобразил Стефанос, на этом портрете нет. Мои волосы лежат ровно, как будто меня рисовали не на продуваемой ветром улице, а в студии.

Художник пытливо смотрит на меня, и я не могу его обидеть. Хвалю портрет и достаю из кошелька пятьдесят евро. Столько он берет за свою работу, и по торжеству в его глазах я понимаю, что деньги эти ему не лишние. Сезон еще не начался, туристов немного, не просто же так он окликнул меня, желая подзаработать. Он довольно убирает купюры в карман брюк и начинает сворачивать лист, чтобы мне отдать.

А я подхожу к Стефаносу. Он стоит в окружении своих поклонниц, которые щебечут на английском, французском и русском. Две мои соотечественницы, лет тридцати пяти, без стеснения обсуждают, какой красавчик этот художник.

– Я бы не отказалась позировать ему ню, – игриво замечает одна из них – блондинка с ярким макияжем и накаченными губами, выпячивая пышную грудь. – Говорят, греки – страстные любовники.

Мне хочется ответь ей что-то резкое, чтобы заткнулась, но Стефанос даже не смотрит на нее, он не сводит глаз с меня:

– Так каков вердикт? Я проиграл?

– А ты как думаешь? – Я улыбаюсь и перевожу взгляд на его работу. – Это мой лучший портрет.

Я на нем красивая, смелая, сексуальная. Лучшая версия себя.

– Значит, я заслужил награду? – радуется Стефанос.

– Определенно.

Я быстро наклоняюсь и целую его в губы. Они еще сладкие от апельсинового сока, который мы пили на двоих. На миг все вокруг исчезает, как будто мы остались вдвоем во всем мире, но затем аплодисменты и возгласы зевак возвращают меня в реальность.

Наш первый поцелуй получился спонтанным, как порыв ветра, и таким же мимолетным. Всего несколько секунд сладости и нежности на глазах у других туристов. Эффектное завершение шоу, хотя я об этом вовсе не думала. Мне просто захотелось поблагодарить Стефаноса за портрет.

Туристы начинают расходиться. Русская блондинка с ярким макияжем на ломаном английском кокетливо спрашивает Стефаноса:

– А мой портрет нарисуете?

Но Стефанос с коротким «нет» отворачивается от нее, он еще опьянен моим поцелуем, в его глазах – туман.

Мы забираем оба портрета, свернув их в трубочку, и уходим. Я вижу, что к уличному художнику садится позировать скромная европейка лет сорока с короткой стрижкой, а ее подруга остается ждать в сторонке. Что ж, состязание со Стефаносом послужило ему пиаром, и сегодня он не будет сидеть без работы.

Стефанос быстро ведет меня за собой вдоль обрыва над морем, я едва успеваю за ним. Куда он так торопится? Сначала я не решаюсь спросить, потом просто не успеваю. Стефанос утягивает меня в переулок между домами, под сень цветущего розового олеандра, и, вжав в стену, страстно целует.

Поцелуй, который он возвращает мне, такой пылкий и неистовый, что у меня подгибаются колени, и я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть, но роняю свернутые в трубочку и перетянутые резиночкой портреты.

– Вау, – ошеломленно говорю я, когда Стефанос отстраняется.

– Я мечтал об этом с того дня, как впервые тебя увидел, – тяжело дыша, признается он.

– А мне казалось, что в первый день ты меня вообще не заметил, – дразню его я, – тебе было дело только до твоей картины и заката.

– В первую очередь, я мужчина. И только потом художник, – усмехается Стефанос и снова меня целует.

Проходящие мимо туристки замечают нас и хихикают. Я смущенно прячу лицо за цветущей розовой веткой и наступаю на что-то под ногами. Свернутые в трубочку портреты! Я о них совсем забыла! Наклонившись, поднимаю сверток, примявшийся с одной стороны, и стираю с него пыльный след. Что угодно, лишь бы не смотреть в глаза Стефаносу.

– Пройдемся вдоль кальдеры? – предлагает он, и я с облегчением киваю.

Лучше смотреть на море и пейзажи Фиры, чем на него! Наш поцелуй все изменил, и теперь я не знаю, как себя с ним вести. За кого он меня принимает? За легкомысленную русскую, ищущую приключений, пока ее жених остался в Москве? Лучше не думать об этом, а просто насладиться видами, ради которых приезжают туристы со всего мира.

Променад, идущий на высоте вдоль моря, постепенно сужается и поднимается вверх. С одной стороны возвышаются на один-два этажа жилые белые дома с крашеными синими калитками и горшками с геранями на ступеньках. С другой, вниз по скале, спускаются белые крыши отелей и ресторанов.

– Ильос, – внезапно говорит Стефанос.

Я в недоумении поворачиваюсь. Он широко улыбается и указывает на солнце у нас над головой:

– Ты хотела учить греческий. Ильос – это «солнце» по-гречески.

– Ильос, – повторяю я, катая незнакомое слово на языке, как карамельку.

Мы идем дальше, и он продолжает урок, называя все вокруг:

– Таласса – «море». Икос – «дом». Гата – «кошка».

Я провожаю взглядом рыжую кошку, которая спрыгивает на округлую крышу белого здания, и эхом повторяю за ним.

– А как будет по-гречески «отель»? – спрашиваю, указывая на яркую вывеску и представляя свой маленький отель.

– Ксенодохио.

Урок греческого разряжает обстановку между нами, которая накалилась после поцелуя, и мы снова улыбаемся и дурачимся, как раньше, а я стараюсь запомнить слова, которым меня учит мой черноглазый учитель.

– Андрас, – он указывает себе на грудь, – «мужчина». Гинека, – теперь он указывает на меня, – «женщина». Оморфи гинека – «красивая женщина».

Смутившись, я отвожу глаза и повторяю.

– Наос, – Стефанос указывает на нарядную бежевую церковь с круглым куполом – на ее фоне фотографируются туристы, но мы проходим мимо. Интересно, как будет по-гречески «свадьба», мелькает мысль, но спросить вслух я не осмеливаюсь.

За ней – еще один красивый вид на сказочный городок и морские просторы. Я останавливаюсь и лезу за телефоном, чтобы сделать фото. Портреты, свернутые в трубочку, сую под мышку, но пока копаюсь в сумке, сильный порыв ветра вырывает их и уносит в сторону моря.

Ахнув, я наклоняюсь через парапет, пытаясь поймать их, но Стефанос крепко хватает меня за талию и дергает назад.

– С ума сошла? Упадешь!

– Но как же… – расстроенно бормочу я, следя за полетом портретов. Если они упадут на террасу, еще можно попытаться их отыскать, но ветер не оставляет такого шанса – уносит их все дальше в море, а солнце слепит глаза. Я щурюсь и окончательно теряю их из вида.

– Бог ветра и Посейдон теперь будут любоваться твоими портретами, – шутит Стефанос и добавляет, взглянув на меня: – Расстроилась? Придется нарисовать тебя еще раз. Или ты жалеешь о втором портрете, другого художника?

– Нет, точно нет, – горячо возражаю я. – Я хотела сохранить твой.

На губах парня мелькает довольная улыбка. Ему приятно, что я оценила его работу.

– Считай, что это был набросок. Я нарисую другой портрет, еще лучше. Обещаю.

В его взгляде – обещание не только портрета, но и чего-то большего. Я чувствую, как щеки жарко вспыхивают, и отворачиваюсь к морю, подставляя лицо прохладному ветру.

– Пойдем назад? – зовет Стефанос.

Солнце припекает все сильней. На часах полдень, и Стефанос предлагает сбежать от жары на пляж.

Мы возвращаемся обратно вдоль моря, любуясь панорамой Фиры. А когда сворачиваем у видового ресторана на оживленную улочку с туристами, я слышу взволнованный зов:

– Афина! Афина!

Я оглядываюсь – мне интересно посмотреть на женщину, которую зовут так же, как мою бабушку. Но вижу устремленный на меня взгляд седого усатого старика лет семидесяти пяти. Приподнявшись из-за столика у входа в ресторан, он идет ко мне нетвердым шагом и взволнованно повторяет:

– Афина!

На нем белая рубашка и черные брюки, он выглядит элегантно, как будто собрался на свадьбу. Приблизившись, он пытливо заглядывает мне в лицо и что-то говорит по-гречески.

– Ты очень похожа на его знакомую, ее звали Афина, – переводит мне Стефанос.

– Должно быть, он принял меня за бабушку, – догадываюсь я и обращаюсь к старику: – Афина Захариас?

Тот быстро кивает:

– Нэ, нэ!

– Нет? – расстроенно уточняю я.

– Да, – переводит Стефанос. – Нэ – это «да» по-гречески.

Затем он представляет меня старику как внучку Афины.

– Вероника! – восклицает старик, повторяя мое имя, и смотрит на меня, как на ожившую мечту. А затем ударяет себя в грудь, называя свое: – Одиссеас!

А вот и Одиссей! Все-таки я встретила тезку легендарного героя мифов. Стефанос с Одиссеем жмут руки и знакомятся. Затем старик берет меня за руку своей шершавой ладонью и настойчиво тянет за собой в ресторан, тараторя по-гречески.

– Он не знал, что у Афины есть внучка. Просит поговорить с ним, – переводит Стефанос. – Это его ресторан, он приглашает нас на обед.

Судя по тому, как Одиссей мне радуется, их с Афиной связывала как минимум дружба, а значит, я смогу узнать что-то о моей бабушке.

Мы входим вслед за Одиссеем в ресторан, и я с интересом оглядываюсь. Зал довольно уютный, в греческом стиле, а столы застелены белыми скатертями с синим кантом по краю. Одиссей отдает приказ официанту, и тот резво несется на кухню.

– Это мой внук, тоже Одиссеас, – гордо говорит старик.

– В Греции внуков часто называют в честь бабушек и дедушек, – поясняет мне Стефанос, пока старший Одиссей ведет нас за столик на открытой террасе, убирает с него табличку «Забронировано» и приглашает садиться.

Я занимаю место с видом на море и хвалю:

– Прекрасный вид!

Стефанос переводит мои слова, а старик садится напротив меня, довольно кивает и отвечает.

– Твоя бабушка его тоже любила, – говорит Стефанос.

– Моя бабушка бывала тут? – с волнением спрашиваю я.

Мой красивый художник садится рядом со мной и уходит в тень. Теперь он – только голос старика, который рассказывает мне о бабушке Афине.

– Да, и сидела на том же месте, что и ты сейчас.

Одиссей смотрит на меня так, словно перед ним сама Афина, и в его слезящихся карих глазах я читаю любовь, нежность и бесконечную тоску по ней.

– Твоя бабушка была моей первой любовью. Она была потрясающей красавицей, как ты сейчас. Я мечтал на ней жениться, но она выбрала твоего деда, Панайотиса.

Мне хочется узнать, почему, но об этом я лучше спрошу у бабушкиной подруги Филомены, а не у отвергнутого поклонника, во взгляде которого даже много лет спустя сверкают ревность и тоска.

– Несмотря на это, мы дружили всю жизнь. Она заходила в мой ресторанчик, когда бывала в Фире, а я заглядывал к ней в отель.

Одиссей прерывает свой рассказ, когда его внук-официант приносит бутылку белого вина и разливает на три бокала.

– Это мосхофилеро, – объясняет Одиссей. – Любимое вино твоей бабушки.

Я задерживаю взгляд на внуке, пытаясь представить его деда молодым и влюбленным в мою бабушку.

– Что бы ты хотела на обед, Вероника? – интересуется старший Одиссей. – Мясо, рыбу?

– Лучше рыбу.

– Как Афина, – старик лукаво улыбается, как будто я сдала тест на ДНК. – Она всегда хвалила мою рыбу на гриле. А еще наш фирменный салат и пахлаву. Я попрошу принести их для тебя тоже.

Затем он спрашивает, что будет мой спутник, и его внук, приняв заказ, уходит.

– За знакомство! – произносит тост Одиссей.

Мы со звоном скрещиваем бокалы. Я отпиваю глоток прохладного белого вина, которое любила моя бабушка, и ловлю на себе пристальный взгляд Одиссея.

– Мы дружили много лет, но Афина никогда не говорила, что у нее есть внучка, – старик выглядит обескураженным и задетым, и я спешу его успокоить:

– Бабушка Афина сама не знала обо мне.

– Как же так? – восклицает он.

Я рассказываю свою историю, Стефанос переводит, а старик качает головой и охает:

– Значит, ты ни разу не видела свою бабушку? Как жаль! Она была бы счастлива узнать, что у нее есть внучка. И такая красавица! Афина очень грустила, что Костас не женился и не подарил ей внуков. Мы с ней даже мечтали породниться через наших детей. Ее сын и моя дочь София были ровесниками. Моя София была влюблена в твоего отца, но он не ответил ей взаимностью. Как и твоя бабушка мне когда-то. Видно, не судьба.

Старик грустно улыбается, а я прошу:

– Расскажите, какой была моя бабушка.

– Она была очень красивой. Очень смелой. Очень умной. Очень упрямой. У нее было мнение обо всем на свете, и ее было невозможно переспорить. Она была очень предана своему мужу и всю жизнь хранила ему верность.

Я вздергиваю бровь: уж не пытался ли этот седой ловелас соблазнить мою замужнюю бабушку? Но Одиссей уже меняет тему:

– Она всю себя отдавала работе и очень любила свой отель. Переживала, что Костас не хочет возвращаться на остров, чтобы заниматься отелем. Выходит, теперь ты продолжишь дело Афины?

Старик пытливо смотрит на меня, а я отвожу глаза – не могу ему врать, ведь я еще не решила. Он чувствует мою неуверенность, поэтому горячо говорит:

– Не продавай отель, Вероника. Сохрани память о своей бабушке Афине.

– Я попробую, но не знаю, получится ли…

– У тебя все получится! – уверенно заявляет Одиссей. – Ты внучка Афины, ее плоть и кровь.

– Но я никогда не занималась этим раньше.

– Афина говорила, что лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, чего не сделал, – задумчиво говорит Одиссей и переводит взгляд на море.

О чем сожалеет он сам? О том, что юная Афина ответила ему отказом и он прожил жизнь с другой женщиной?

– Знаешь, когда твой дедушка умер, я уже был вдовцом. Я предлагал Афине пожениться, – внезапно признается он, – и провести старость вместе. Но Афина отказала мне второй раз.

К нашему столику с подносами подходят его внук и незнакомая женщина лет пятидесяти. Она ставит передо мной салат и рыбу. Для простой официантки она держится слишком горделиво и одета по-деловому – белая блузка, синяя юбка-карандаш. На шее – нитка жемчуга, белизна которого подчеркивает загорелую кожу, на губах – безупречная красная помада.

– А это моя София, – с гордостью представляет старик свою дочь. – Одиссей – ее сын.

Я с интересом смотрю на ровесницу отца, которую бабушка прочила ему в невесты. Она все еще довольно хороша, несмотря на морщинки у глаз, и сохранила стройную фигуру. Увядающая греческая роза, с оливковой кожей, бархатными карими глазами и гладкими черными волосами, стянутыми в низкий пучок. В восемнадцать она наверняка была прелестной девушкой, и мне остается только гадать, почему мой отец ей не увлекся, учитывая, что их семьи близко общались и молодые люди наверняка часто виделись.

Одиссей представляет меня дочери. София с любопытством поворачивает голову ко мне, в карих глазах с длинными черными ресницами вспыхивает любопытство. Она задает вопрос по-гречески, а Стефанос переводит мне:

– Ты дочь Костаса?

– Ты не говоришь по-гречески? А по-английски? – София переходит на английский. – Но где же ты была раньше?

Я коротко пересказываю ей свою историю, и она пораженно качает головой. Потом, спохватившись, ссылается на дела, желает нам приятного аппетита и уходит, цокая каблуками. Спина у нее ровная, как у балерины, а походка – твердая и быстрая. Вот кто настоящая хозяйка ресторана сегодня. Старик Одиссей может спокойно уйти на покой – его дочь достойно продолжит семейное дело.

Рыба, запеченная на гриле, пахнет восхитительно и просто тает во рту. Одиссей довольно кивает, когда я говорю, что это самая вкусная рыба, которую я когда-либо ела. А Стефанос, который заказал себе мясное блюдо, просит:

– Дашь попробовать?

Я делюсь с ним кусочком – накалываю на вилку и подношу к его рту. Одиссей что-то спрашивает. Стефанос жует и смеется.

– Что? – не понимаю я.

– Он думает, что я твой жених, и интересуется, когда свадьба.

Одиссей одобрительно указывает на мое кольцо с бриллиантом – подарок Кирилла, а я краснею. Про своего настоящего жениха я даже и не вспоминала! Как назло, руку под стол не спрячешь, в ней нож, которым я разделываю рыбу.

Чтобы сменить тему, я прошу Одиссея рассказать еще о бабушке. Остаток ужина он охотно делится забавными историями из их жизни, а я узнаю больше о своей бабушке. Образ с фотографии в ее доме наполняется красками и постепенно оживает в моем воображении.

Самый тяжелый вопрос я оставляю напоследок – когда уже съедена сладкая, утопающая в меду пахлава, и остался только горький черный кофе на дне чашки.

– Спроси, знает ли он, как погиб мой отец, – прошу я Стефаноса.

Он переводит, и Одиссей тяжело вздыхает.

– Костас упал со скалы в море, его нашли рыбаки утром. Свидетелей нет, никто не знает, что точно случилось. Упал ли он сам или кто-то его толкнул.

– Может, в полиции просто не искали? – уточняю я. – Ведь у Костаса не было родных и некому было о нем беспокоиться.

Одиссей мотает головой:

– Охи!

– Нет, – переводит Стефанос и передает мне дальнейшие слова старика: – Муж Софии работает в полиции. Одиссей лично просил его расследовать это дело – в память об Афине. Его зять Михалис опрашивал местных жителей, просмотрел камеры наблюдения, но так ничего и не обнаружил. Предположительно Костас упал со скалы в Ие. Одна из камер зафиксировала, как поздно ночью он шел к выходу из поселка. Но куда именно он направлялся и где упал со скалы, это неизвестно.

Последний глоток кофе кажется мне особенно горьким. Неужели я так никогда не узнаю, как погиб мой отец? Была ли его гибель случайной и мы просто не успели с ним встретиться, или он сознательно свел счеты с жизнью, не пожелав увидеться со мной?

Я благодарю Одиссея за беседу и за обед. Мы тепло обнимаемся на прощание, как внучка с дедушкой, и он просит:

– Продолжи дело Афины. Останься на острове. Она бы этого хотела.

Глава 15

Когда мы выходим из ресторана, на часах всего два после полудня, а у меня такое чувство, что этот день уже вместил в себя несколько. Столько впечатлений! Прогулка по живописному городку, мой портрет, поцелуй, беседа с Одиссеем… Мои московские коллеги только на обед отправились, а я уже столько всего пережила, как в каком-то кино.

– Теперь на море? – весело предлагает Стефанос, когда мы доходим до его байка.

Через за десять минут мы уже паркуемся в приморском поселке Камари и по тропинке между отелей и домов выходим на пляж.

– Он черный! – удивленно восклицаю я, зачерпывая в горсть песок. Он такого же цвета, как и подвеска из вулканической лавы у меня на шее.

– Конечно, это же вулканический песок, – Стефанос усмехается, довольный моей реакцией, как будто это не природа за многие тысячелетия постаралась, а он сам намыл этот песок из вулканических пород.

Я пропускаю нагретые солнцем черные песчинки сквозь пальцы, позволяя им высыпаться обратно.

– Маврос – «черный», – продолжает урок греческого Стефанос. – Амос – «песок».

А затем мы сбрасываем обувь и идем к кромке моря. Песок под ногами теплый и приятно греет.

– Представь, как он раскаляется летом, – замечает Стефанос. – Без шлепок до воды не дойдешь.

– Разве ты был здесь летом? – удивляюсь я.

– Не на Санторини, на другом вулканическом пляже, – он запинается, а во мне уже разгорается любопытство.

– Тоже в Греции?

– На Канарах.

– На Канарах? – Я удивленно выгибаю бровь. Это же очень дорогой курорт. Моя начальница отдыхала там на Новый год, а я из любопытства посмотрела цены на туры и поняла, что с моей зарплатой мне Канары точно не светят.

Интересно, каким ветром туда занесло бедного художника? Но он явно не расположен продолжать тему, а ускоряет шаг и подходит к кромке моря.

Я останавливаюсь рядом, и накатившая волна омывает наши ноги. Я с визгом отпрыгиваю.

– Холодная!

– Криа, – весело кивает Стефанос. – Холодная! А ты как хотела? Еще не сезон.

Воздух нагрелся градусов до двадцати, но море в апреле еще холодное.

– Криа, – повторяю за ним я, добавляя еще одно слово к своему греческому лексикону.

– Нэро, – продолжает урок Стефанос, зачерпывает в горсть воду и брызгает в меня. Я с визгом отскакиваю еще дальше.

– Перестань!

– Нэро! – повторяет он. – Вода!

Мы отходим на сухой песок и бредем по берегу к темной лысой скале впереди. На пляже, кроме нас, нет ни души. Только первозданная природа, море, небо и ветер, который треплет мои волосы.

– Летом тут все утыкано зонтиками и шезлонгами, – говорит Стефанос. – И людей – не протолкнуться.

– Откуда знаешь?

– Погуглил вчера, когда готовился к нашему свиданию.

– Так значит у нас свидание?

– А разве нет?

Стефанос бросает на меня пытливый взгляд, а я смущенно отворачиваюсь к морю.

– Что не так, Вероника? – Стефанос притягивает меня за локоть к себе, и мы останавливаемся.

– Ты знаешь, – бормочу я и облизываю пересохшие губы.

Глаза Стефаноса возбужденно вспыхивают, и он наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, но я упираюсь кулачками ему в грудь.

– У меня есть жених, – слабо шепчу я, чувствуя, как меня неудержимо тянет к нему. Как магнитом.

– Нет у тебя никакого жениха… – запальчиво возражает Стефанос.

Он что, не верит мне? Думает, что я придумала Кирилла?

– Нет, есть! – восклицаю я.

– Я здесь рядом с тобой сейчас, – жарко перебивает Стефанос. – Разве что-то иное имеет значение?

Он накрывает мои губы поцелуем, как накатившей на берег волной. И я уже не сопротивляюсь этому соблазну, а отдаюсь ему целиком и обнимаю Стефаноса за шею. Может, я и пожалею об этом позже. Но сейчас я пожалею, если не поцелую его на берегу моря, на пустынном пляже с черным вулканическим песком, под синим безоблачным небом Санторини.

– Фили, – шепчет Стефанос в мои раскрытые губы. Звучит как станция метро, которую я проезжаю по пути на работу. Но не успеваю я сказать об этом, как Стефанос нежно говорит: – Это значит «поцелуй».

– Фили, – повторяю я и целую его в ответ.

Потом, держась за руки и опьяненные друг другом, мы доходим до скалы. Я касаюсь ладонью ее шершавого, нагретого на солнце бока. Вулканическая скала похожа на огнедышащего дракона, который затаился под толщей камня, но в любой момент может очнуться от сна и извергнуть пламя.

– Как люди вообще живут здесь? По соседству с вулканом? – поражаюсь я. – Разве им не страшно?

– Вулкан уже однажды уничтожил Санторини, но это было очень давно, – отвечает Стефанос. – Сейчас на острове живут вулканологи, и если они заметят подозрительную активность, то всех жителей успеют эвакуировать.

Я задумываюсь над его словами. Моя бабушка жила на вулкане, который может рвануть в любую минуту. Но при этом она управляла своим отелем, следила за тем, чтобы вовремя его обновлять и ремонтировать. Хотя все ее усилия и труды могли пойти прахом, если бы вулкан проснулся. Если я решу остаться и продолжить ее дело, то мне тоже придется рисковать и жить сегодняшним днем.

Стефанос отходит к кромке воды, подбирает плоский камешек и бросает в море.

Я смотрю на его силуэт в сиянии южного солнца. То ли мужчина, то ли мираж. Быть может, я его себе придумала? Я ничего не знаю о нем, он мне ничего не предлагал и вряд ли у нас с ним есть будущее.

В Москве меня ждет стабильная работа с перспективой роста и жених, готовый взять меня в жены. Я все еще могу продать отель, вернуться в Москву, выйти замуж и забыть об этих днях на Санторини. Поцелуй – еще не измена, я еще не перешла черту, после которой мосты будут сожжены.

– Фили, – шепчу я, глядя на Стефаноса, и трогаю губы, распухшие от его поцелуев. – Фили…

Даже если нам больше не суждено никогда увидеться, я буду всегда вспоминать его и этот поцелуй на берегу Эгейского моря, когда буду проезжать эту остановку в Москве. Фили теперь навсегда связаны со Стефаносом.

Он возвращается ко мне, протягивает руку.

– Идешь, Ника?

Его пальцы прохладные от морской воды. Он не мираж, а реальный мужчина, который со страстью смотрит на меня. Сейчас Кирилл кажется выдумкой, бесплотным голосом в телефонной трубке. А настоящее – это Стефанос. И я иду за ним, куда бы он меня ни позвал.

В отель я возвращаюсь уже под вечер. Стефанос подвозит меня до площади, откуда начинается пешеходная дорожка к центру Ии. Ему нужно вернуть байк владельцу, и мы скомкано прощаемся. Сзади нетерпеливо сигналит машина. Я отдаю шлем Стефаносу, а он, сняв свой, мимолетно целует меня в губы.

– Димитрис? – доносится до меня громкий возглас.

Обернувшись, я вижу, как к нам спешит смуглая стройная девушка в синем платье в античном стиле, похожая на греческую супермодель. Стефанос напяливает шлем и резко срывается с места. А девушка, остановившись у обочины, расстроенно смотрит вслед его байку, а потом что-то спрашивает у меня по-гречески, и я снова слышу имя Димитрис.

– Нет, – отвечаю ей по-английски, – это Стефанос.

Девушка хмурится, что-то бормочет на греческом и спускает со лба на нос солнечные очки, теряя ко мне всякий интерес.

Из-за нее мы со Стефаносом даже не договорились, когда увидимся снова. Придет ли он сегодня, чтобы разделить со мной закат? Мы только расстались, а я уже скучаю!

Подходя к отелю, я сразу замечаю сложенный вдвое белый лист, который торчит в двери. Вынув его, я вхожу внутрь. На рецепции довольно темно, чтобы прочитать записку, и я иду на террасу.

Страницы: «« « 345678910 » ... »»