Муссон Смит Уилбур

— Аль-Салил! Пожиратели навоза турки снова поднимаются к нам.

Наблюдатели Дориана сверху, с утесов, докладывали ему, что происходит. Со своих мест они видели больше его и предупредили, когда первые вражеские солдаты добрались до карниза и начали продвигаться к центру.

— Стреляйте, когда они окажутся в пределах досягаемости, — крикнул Дориан, и в скалах сразу прозвучали выстрелы. Воины-соары стреляли сверху, турки отвечали на их огонь снизу. Изредка слышались крики раненых, но наблюдатели сверху предупреждали, что турки постепенно приближаются к позиции, откуда могут предпринять первую атаку на вход в ущелье.

Хотя военные действия отвлекали его, Дориан продолжал наблюдать за арабом в золоте, который ехал рядом с турецким генералом. Наконец из тыла показался обоз навьюченных верблюдов, с них сгрузили раскрашенный кожаный навес. Двадцать человек развернули его, установили на белой равнине и разложили в его тени ковры и подушки. Турецкий генерал спешился и занял место на подушках под навесом. Араб-франт заставил своего верблюда лечь и неуклюже слез с него. Он вслед за турком пошел под навес, и теперь Дориану были видны его плечи и вислый живот под шерстяным одеянием. Не прошел он и нескольких шагов, как Дориан заметил его хромоту: щеголь берег правую ногу. Этого хватило, чтобы память ожила. Дориан вспомнил драку на ступенях древнего мавзолея в зенане Ламу и падение, при котором его противник сломал ногу.

— Заян! — прошептал он. — Заян аль-Дин!

Старинный недруг с детских времен теперь в наряде оманского принца и во главе армии.

Дориан почувствовал, как вспыхнули старая вражда и ненависть. Заян снова его враг. Но что он здесь делает? Охотится на собственного отца? Дориан был удивлен.

«Знает ли он, что я тоже здесь?»

Он пытался разобраться в этом неожиданном, непредвиденном повороте событий. Заян так давно находится при дворе в Маскате, что, вероятно, втянут в сложный водоворот царских интриг. Возможно, его этому учил и к этому побуждал дядя-калиф.

Если Заян не изменился и остался таким, каким его помнил Дориан, он должен был охотно погрузиться в придворные интриги. Ясно, что он стал пешкой в игре Блистательной Порты. Возможно, именно с ним связана капитуляция Омана перед турками.

— Коварная свинья, предатель, — пробормотал Дориан, с отвращением глядя на Заяна сверху вниз. — Ты готов продать свою страну и свой народ, даже родного отца. А какова цена? Какую цену предложила тебе Порта, Заян? Сесть на трон турецкой марионеткой в Маскате?

Заян аль-Дин уселся в тени навеса рядом с командующим, и слуга подал ему чашку. Заян принялся пить, и Дориан увидел, что он отрастил тощую спутанную бороду, но щеки у него гладкие и полные. Он смотрел прямо на Дориана, который снял кефию и потряс золотыми кудрями. Чашка выпала из рук Заяна — он узнал Дориана.

Дориан весело помахал ему. Заян не ответил, но как будто осел, прижался к земле, точно разбухшая жаба. В этот миг справа на карнизе послышалась ружейная стрельба, и Дориан отвлекся, чтобы отразить нападение с этой стороны.

— Берегись, аль-Салил! — крикнул один из наблюдателей. — Они идут!

— Сколько их? — крикнул Дориан и присел за камнем рядом с Ахмедом.

— Много! — послышалось в ответ. — Слишком много.

С этой стороны утесы образовали равный контрфорс, который поворачивал вокруг самого себя и не давал разглядеть карниз больше чем на двадцать шагов. Но из-за этого поворота с карниза доносились голоса и шаги, когда турки двигались вперед; звякали о камень бронзовые щиты, скрипела кожа доспехов и ножен.

— Готовьтесь, — негромко сказал своим людям Дориан. — Подождите. Пусть подойдут ближе.

Неожиданно из-за поворота карниза показались турки и бросились прямо на них. Карниз позволял встать в ряд только троим, но остальные шли за ними, наступая им на пятки.

— Аллах акбар! — вопили турки. — Бог велик!

Впереди двигался высокий рябой человек в стальном сарацинском шлеме, в кольчуге, с топором в руках. Он опередил товарищей и выбрал Дориана. Глядя ему в глаза, он шел прямо на него, обеими руками держа топор над головой.

Он был на расстоянии вытянутой руки. Ствол джезейла почти коснулся его лица и тогда Дориан выстрелил. Пуля попала турку в горло, он упал на колени, зажимая рану. Между его пальцами показалась густая вязкая кровь из перебитой артерии, и турок ткнулся лицом в землю.

Дориан отбросил разряженный мушкет, схватил лежавший рядом заряженный и взвел курок. Новый турок перескочил через умирающего, и Дориан выстрелил ему в грудь. Тот упал на каменный карниз, дергаясь и корчась.

Враги появлялись по трое, но сразу за ними шли другие и спешили занять место павшего.

Дориану нравилось ощущение хорошего оружия в руках. Клинок, который он сейчас держал в руках, ему подарил принц на прощание, когда Дориан отплывал из Ламу. Это была дамасская сабля, гибкая, как ивовая ветвь, и острая, как зубы змеи.

Первого напавшего Дориан сразил наповал, уколом в темный глаз под нависающим шлемом; он разрезал глазное яблоко, как овечью почку в кебабе, и пробил острием мозг.

Быстро отступив, Дориан выдернул клинок и дал противнику возможность упасть.

Плечом к плечу, в толчее, они рубили, резали и кричали, отступая и наступая, и у них не было ни места, ни времени для искусного фехтования.

Предупреждающий окрик наблюдателей сверху почти потонул в общем шуме, звоне стали о сталь, топоте и толчках.

— Слева и спереди!

Дориан услышал, срубил противника и отступил, давая Мустафе возможность занять его место.

Осмотревшись, он увидел, что, пока он отбивал нападение справа, турки предприняли вылазки со всех сторон. Пятеро его людей отчаянно сражались, чтобы удержать дальнюю сторону входа, а враги напирали по всему карнизу.

В то же самое время около двухсот турок поднимались по бархану прямо перед входом. За несколько мгновений, которые потребовались Дориану для оценки положения, были убиты двое его людей. Салиму срубили топором полголовы, а Мустафа получил удар мечом в грудь и упал на колени, из его рта потоком лилась кровь.

Дориан знал, что не может позволить себе такие потери и что турки, поднимающиеся по склону, почти добрались до карниза.

Те, кого он разместил вверху на скалах, не стали ждать приказа, но быстро спускались, чтобы присоединиться к сражающимся. И он был благодарен, что последние десять футов до карниза они преодолевали прыжком. Оба его фланга прогибались под натиском врага, и в любой миг толпа неприятелей могла подняться на карниз.

— Спина к спине! — закричал Дориан. — Прикрывайте друг друга. Назад в проход.

Они образовали прочное оборонительное кольцо. Турки набрасывались на это кольцо со всех сторон, а защитники прохода быстро отступали в него. Но, сражаясь в такой близи от сабельных ударов и пуль, они потеряли много людей.

— Пора! — отдал приказ Дориан. — Бегите!

Они повернулись и побежали в проход, унося с собой раненых, а враги сгрудились во входе; собственная численность мешала туркам начать преследование.

Дориан первым добежал до поворота ущелья и крикнул шестерым за бруствером:

— Не стреляйте! Это мы!

Пришлось перебираться через каменный бруствер высотой по грудь. Те, что ждали на другой стороне, помогали перетаскивать раненых.

Не успели все воины-соары перебраться через бруствер, как в проходе сразу за ними показались ревущие турки. Шесть человек, до сих пор не принимавшие участия в сражении, отчаянно рвались в бой: они зарядили все оставшиеся мушкеты и расставили их вдоль утеса; когда турки приблизились к брустверу, защитники уперли в землю длинные копья.

Первым залпом весь передний ряд нападавших турок был убит, началось смятение: передние пытались отступить, задние толкали их вперед.

Второй залп в упор из заранее подготовленных мушкетов нарушил равновесие, и оставшиеся турки побежали назад по проходу и скрылись за поворотом.

Хотя стена утеса скрыла их, узкое ущелье усиливало голоса, и Дориан слышал каждое слово: турки проклинали соаров и призывали друг друга к новому нападению. Дориан знал, что передышка перед новой атакой будет краткой.

— Воды! — приказал он. — Принесите мехи с водой.

В ущелье было жарко, как в печи, а борьба была тяжелой и яростной. Воины глотали горькую солоноватую воду источников Гхайл-я-Ямин так, словно это сладкий шербет.

— Где Хасан? — спросил Дориан, пересчитав защитников.

— Я видел, как он упал, — ответил один из воинов, — но я тащил Заида и не мог вернуться за ним.

Дориан опечалился: Хасан был одним из его любимцев. Теперь осталось только двадцать человек, способных сражаться.

Удалось привести с собой пятерых раненых, но остальные были отданы на милость турок.

Раненых перенесли туда, где лежали верблюды, и Дориан разделил уцелевших на четыре одинаковых отряда.

На бруствере одновременно могли сражаться только трое. Дориан разместил три остальных отряда за первым: после первого залпа передовая группа отступит, чтобы перезарядить мушкеты, а ее место займет следующая. Он надеялся благодаря этому вести постоянный огонь по туркам, когда те пойдут в атаку. Впрочем, Дориан сомневался, что им удастся пережить ночь.

Мало кто из его бойцов еще был способен держаться на ногах, а за турками закрепилась слава страшных и доблестных воинов. Дориан понимал, что они используют какую-нибудь уловку, чтобы свести на нет усилия защитников. Он только надеялся выиграть для аль-Малика время. В конце концов им придется выбираться самим с помощью копий и сабель.

Они сидели за бруствером в жарком неподвижном воздухе прохода, сберегая силы.

— Я поменял бы свое место в раю на хорошую трубку кейфа.

Мисха улыбнулся, обматывая грязной промокшей от пота тряпкой сабельную рану на предплечье. Опьяняющий дым упомянутой травы делал курильщика бесстрашным и нечувствительным к боли.

— Я сам приготовлю для вас трубки и своими руками подам каждому, когда мы будем сидеть в залах Маската, — пообещал Дориан и умолк, услышав, как кто-то зовет его по имени.

— Аль-Салил, брат мой! — Голос эхом отдавался в скалах. — Сердце мое радуется нашей новой встрече.

Голос высокий, почти женский. И хоть тембр голоса изменился, Дориан сразу его узнал.

— Как твоя нога, Заян аль-Дин? — крикнул он в ответ. — Иди сюда, я сломаю вторую, чтобы выправить твою хромоту.

За поворотом невидимый Заян засмеялся.

— Мы придем, брат мой, поверь, придем, а тогда смеяться буду я — мои турецкие союзники задерут твое одеяние и перегнут тебя через седло верблюда.

— Думаю, ты бы наслаждалась этим больше меня, Заяна.

Дориан использовал в речи женский род имени, как будто говорил с женщиной, и Заян на время замолчал.

— Послушай, аль-Салил, — закричал он снова. — Здесь твой брат по крови Хасан. Ты бросил его, когда убегал, как трусливый шакал. Он еще жив.

Дориан почувствовал, что леденеет от ужаса.

— Он храбрый человек, Заян аль-Дин, — крикнул он в ответ. — Пусть умрет достойно.

Хасан был его другом с первых дней пребывания Дориана у соаров. У него две молодые жены и четверо маленьких сыновей, старшему всего пять лет.

Страшный крик огласил проход, крик смертной боли и гнева, перешедший в стон.

— Вот тебе дар от твоего друга.

Что-то маленькое, мягкое, окровавленное вылетело из-за угла ущелья, прокатилось по песку и остановилось перед бруствером.

— Тебе понадобится лишняя пара яиц, аль-Салил, брат мой, — крикнул Заян. — Вот они. Хасану там, куда он отправляется, они ни к чему.

Воины племени соар рычали и сыпали проклятиями, а Дориану слезы жгли глаза. Хриплым голосом он крикнул в ответ:

— Клянусь именем Господа, когда-нибудь я сделаю с тобой то же самое.

— О брат мой, — отозвался Заян, — если этот пес соар так тебе дорог, я верну его тебе. Но сначала взгляну на его печень.

Снова послышался страшный крик, и из-за угла показался Хасан. Шатаясь, он направился к брустверу. Он был обнажен, и между ног виднелась темная кровавая дыра. Ему вспороли живот, и вывалившиеся внутренности цеплялись за ноги, скользкие, ало-лиловые. Хасан наклонился к Дориану и издал звериный стон: его рот был пустой кровавой пещерой. Заян аль-Дин отрезал ему язык.

Не дойдя до бруствера, он упал и лежал на песке, слабо дергаясь. Дориан с мушкетом в руке перепрыгнул через укрепление. Он приставил ствол к затылку Хасана и выстрелил.

Череп Хасана лопнул, как спелый арбуз. При звуке выстрела турки выскочили из-за поворота, набегая, как волна прибоя.

Дориан прыгнул через стену обратно.

— Огонь! — крикнул он своим людям, и залп мушкетных пуль, как горсть камней, ударил по переднему ряду атакующих.

Несколько оставшихся до темноты часов бой шел с переменным успехом. Постепенно проход заполнили тела мертвых врагов, лежавшие грудой, почти такой же высокой, как скальная стена, а все ущелье заполнил густой пороховой дым, так что дышать стало трудно и все тяжело пыхтели, стреляя и перезаряжая мушкеты. Дым смешивался с металлическим запахом крови и газами из разорванных внутренностей, на жаре соленый пот заливал лица и ел глаза.

Используя убитых как штурмовую лестницу, турки трижды поднимались на бруствер, и трижды Дориан и воины-соары отбрасывали их. Когда стемнело, лишь семеро арабов, все раненые, еще держались на ногах. В промежутках между атаками они оттаскивали своих погибших и раненых в глубину прохода, к верблюдам. Ухаживать за ранеными было некому, и Дориан поставил рядом с теми, кто еще мог пить, мехи с водой.

Якубу по прозвищу Кошка удар боевого топора разрубил правое плечо, и Дориан не мог остановить кровотечение.

— Мне пора покинуть тебя, аль-Салил, — прошептал Якуб и с трудом встал на колени. — Подержи для меня саблю.

Дориан не мог отказать ему в этой последней просьбе, не мог оставить туркам друга, с которым сражался плечом к плечу в десятке битв. Внутренне леденея, он прочно установил саблю рукоятью в песок и поместил ее острие чуть ниже грудины — с таким расчетом, чтобы оно пробило сердце.

— Да благословят тебя Аллах и пророк, друг мой, — поблагодарил Якуб и упал вперед. Лезвие вошло в тело на всю длину и, окровавленное, вышло между лопатками. Дориан встал и побежал к стене, чтобы отразить очередной натиск турок, с воем бегущих по проходу. Им удалось отбить и эту атаку, но погибли еще двое воинов соаров.

«Я надеялся задержать их дольше, — думал Дориан, тяжело привалившись к окровавленной стене. — Дать отцу больше времени, чтобы поднять племя авамир, но нас осталось совсем мало, и конец близок».

В проходе совсем стемнело. Скоро турки смогут незаметно пробираться вдоль стен.

— Бин-Шибам, — хрипло сказал Дориан: в горле у него пересохло от жажды и непрерывных криков, — принеси от верблюдов последние мехи с водой и вязанки хвороста. Мы напьемся и осветим ночь своим последним огнем.

Прыгающее пламя озарило проход красноватым мерцающим светом, и время от времени кто-нибудь из соаров бросал за стены пылающую ветку, чтобы рассеять тени, в которых могли скрываться турки.

Наступила передышка. Слышны были разговоры турок за поворотом стены, страшно стонали раненые и умирающие, но нового нападения не было. Воины сиротливой кучкой сидели у стены, допивали воду и помогали друг другу перевязать раны, которых не избежал никто, и хотя Дориан весь день провел в гуще схватки, его раны были самыми легкими — глубокий порез на левой руке и сабельная рана на левом плече.

— У меня остается правая рука, чтобы рубить саблей, — говорил Дориан человеку, который сооружал из обрывка верблюжьей упряжи перевязь для руки. — Думаю, мы сделали здесь все, что могли. Если кто-то хочет уехать, берите верблюда и езжайте с моим благословением и благодарностью.

— Это хорошее место для смерти, — сказал кто-то рядом с ним.

— Гурии в раю опечалятся, если мы не ответим на их призыв, — отказался от предложения Дориана другой.

Все в тревоге взглянули наверх: оттуда, отскакивая от скал и выбивая крошечные искры, скатился булыжник.

— Они поднялись на скалы над нашими головами. — Дориан вскочил. — Погасите костер.

Пламя освещает их и показывает тем, кто наверху, их позицию. Но предупреждение запоздало.

Неожиданно воздух заполнился грохотом, словно рядом возник могучий водопад, и на них обрушилась лавина камней. Некоторые камни были величиной с пороховую бочку, другие с человеческую голову, но в проходе не было укрытия от этого смертоносного дождя.

В первые же мгновения погибли еще трое, остальных камни настигали, когда люди убегали по проходу туда, где лежали верблюды.

До верблюдов добрался только Дориан. Он добежал до Ибрисам и тяжело повалился на седло.

— Хат! Хат! — поднимал он верблюдицу, но когда она встала, камнепад внезапно прекратился и из-за поворота хлынули турки. Они добивали раненых арабов и, не задерживаясь, бежали вперед, окружая Ибрисам.

Дориан ударил одного из них в грудь копьем, глубоко вонзил его, преодолевая сопротивление живой плоти, но древко в его руках сломалось, и он, швырнув обломок в лицо другому врагу, выхватил саблю. Он рубил головы людям, пытавшимся стащить его с седла, и гнал Ибрисам по проходу. Верблюдица раскидывала преграждавших ей путь, лягалась, кусалась огромными желтыми зубами; одному турку она откусила пальцы, другому мощным пинком сломала ребра. И в конце концов вырвалась из окружения врагов.

Ибрисам бежала по проходу, который непрерывно изгибался и поворачивал; Дориан здоровой рукой цеплялся за луку седла. Кровожадные крики турок стихали вдали.

Проход в скалах тянулся на милю — здесь залегал слой более мягкой породы, за многие тысячелетия размытый дождями. Едва преследователи остались позади, Ибрисам перешла на ровную рысь, быстро покрывая расстояние; за этот аллюр она и получила прозвище Шелковый Ветер.

От жажды, усталости и боли Дориан впал в оцепенение. Стены прохода, уходящие назад словно в бесконечность, еще больше гипнотизировали его. Один раз он едва не упал с седла, но Ибрисам почувствовала, что он соскальзывает, и остановилась. Это привело Дориана в чувство, он сел надежнее, и верблюдица пошла дальше.

Он наконец заметил, что Ибрисам идет с трудом, но и сам едва держался в седле. Чтобы спешиться и осмотреть ее, требовалось слишком большое усилие.

Он снова задремал, а когда пришел в себя, они вышли из дальнего конца прохода и оказались на открытых землях племени авамир. По высоте луны и расположению звезд Дориан понял, что полночь уже миновала.

Ночь была ледяной — резкий контраст с жарким днем. Кровь и пот, вымочившие одежду, замерзли, и стало еще холоднее; Дориан дрожал, у него кружилась голова.

Ибрисам двигалась под ним необычно: слишком коротким шагом, изогнув спину. Наконец Дориан собрал все силы и решимость, чтобы остановить верблюдицу и заняться ею.

Проверил мех с водой, висевший у нее на холке, и обнаружил, что зловонной воды из Гхайл-я-Ямин осталось меньше галлона. Дориан достал из-под седла толстую шерстяную шаль, служившую потником, и закутался в нее. По-прежнему дрожа, он осмотрел Ибрисам, чтобы понять причину ее поведения.

Он сразу увидел, что Ибрисам сзади мокрая и блестит в лунном свете; он увидел также, что верблюдица обильно испражняется. Испражнения жидкие и окрашены кровью. Дориана охватило отчаяние. Забыв про свои раны и боль, он прощупал ее скользкие влажные бока, но когда коснулся брюха сразу за задними ногами, Ибрисам негромко застонала; Дориан увидел, что его рука в крови.

Копье турка пробило верблюдице живот и глубоко вонзилось во внутренности. Ибрисам получила смертельную рану, и то, что она несла Дориана так долго, было чудом любви и самоотверженности. Дориан был так слаб, так опечален, что по его щекам покатились слезы. Отвязав кожаное ведро, он наполнил его остатками воды из меха.

Выпил полпинты горькой жидкости и опустился на колени перед головой Ибрисам.

— Моя храбрая девочка, — сказал он и дал ей допить то, что оставалось в ведре. Она жадно выпила воду и, закончив, обнюхала дно.

— Я больше ничего не могу для тебя сделать, — сказал Дориан, гладя ей уши. Ибрисам нравилось, когда он так делал.

— К утру ты умрешь, — сказал он, — и я с тобой, если ты не пронесешь меня еще немного, потому что турки пойдут за нами. Понесешь меня в последний раз?

Он встал и негромко позвал:

— Хат! Хат!

Она повернула голову и посмотрела на него огромными глазами, полными боли.

— Хат! Хат! — повторил он, и верблюдица застонала и с трудом встала. Дориан забрался в седло.

И Ибрисам все той же хромающей походкой пошла по следу, оставленному принцем и людьми Батулы между холмами и в глубоких вади. Дориан снова едва не упал, но пришел в себя и сетью для перевозки грузов привязался к седлу. Он задремывал, просыпался, снова задремывал, медленно погружаясь в беспамятство, утратив всякое представление о времени, скорости, направлении. Так они брели — умирающее животное и человек.

Через час после рассвета, когда их снова обожгло жестокое восходящее солнце, Ибрисам в последний раз легла. Она умерла, пытаясь идти.

С последним стоном верблюдица тяжело опустилась, выбросив Дориана из седла на жесткую землю.

Дориан на коленях прополз в тень Ибрисам. Он старался не думать о ее смерти и о потере такого количества людей. Все силы тела и души он сосредоточил на том, чтобы дожить до того мгновения, когда Батула приведет воинов-авамиров ему на выручку.

Он видел на земле перед собой следы множества верблюдов и понял, что даже в предсмертных муках Ибрисам шла по следу Батулы и принца к оазису Мухаид. Это может спасти ему жизнь: возвращаться они будут по своему следу.

Правило пустыни — не покидать безопасное место и не уходить в сторону, но Дориан знал, что турки идут за ним. Заян аль-Дин не отстанет от него так легко.

Враг, должно быть, совсем близко, и, если Дориана найдут раньше, чем вернется Батула, с ним обойдутся так же, как Заян обошелся с ранеными, которых захватил в проходе Пестрой Газели.

Он должен идти навстречу Батуле и оставаться на ногах сколько хватит сил. Дориан шатаясь встал и посмотрел на груз, который несла Ибрисам. Может ли он использовать что-нибудь из этого? Дориан снял водяной мех, потряс его, поднял обеими руками и поднес горлышко к губам. Несколько горьких капель неохотно скользнули к нему в рот, и он с трудом проглотил их — горло уже распухло.

Он отбросил пустой мех.

Оружие. Он рассмотрел то, чем располагал. Джезейл в кожаном чехле, при нем фляжка с порохом и мешочек с пулями. Ложе мушкета выложено серебром и перламутром, замок тоже украшен серебром. Все вместе весит почти семь фунтов — слишком тяжело нести. Придется оставить.

Сломанное копье осталось позади, сабля будет тянуть его к земле, ее вес с каждой пройденной милей станет удваиваться. Дориан печально расстегнул оружейный пояс, и тот упал на песок. Но Дориан сохранил кинжал: он понадобится в самом конце. Кинжал острый. Дориан сам наточил его так, что мог сбривать им золотистые волосы на своем предплечье. Когда турки окружат его, он упадет на кинжал — предпочтет чистую смерть оскоплению и распоротому животу.

Потом Дориан посмотрел на Ибрисам и сказал:

— Я прошу тебя о последней услуге, дорогая.

Склонился к ней и кинжалом разрезал брюхо. Достал из желудка горсть содержимого, выжал пальцами жидкость и выпил ее. Жидкость была горькой от желчи, и Дориану пришлось подавлять рвоту, чтобы не исторгнуть ее обратно; но он знал, что это даст ему силы прожить еще несколько часов под безжалостным солнцем.

Он сменил повязку на своих ранах, обнаружив, что кровотечение прекратилось и начал образовываться черный струп. Потом крепче завязал ремешки сандалий и повязал голову шалью, чтобы защититься от горячего солнца. И, не оглядываясь на Ибрисам, пошел по следу отряда принца к горизонту, уже затянутому голубым знойным маревом.

Примерно через час он упал в первый раз. Ноги под ним подкосилась, и он упал ничком. В раскрытый рот набилась сухая земля, и Дориан едва не задохнулся, пытаясь ее выплюнуть. Во рту не осталось слюны, и когда он набирал воздух в легкие, вместе с воздухом туда пробивалась пыль. Дориан с огромным трудом сел и закашлялся, давясь. Это усилие спасло его от беспамятства. Концом кефии он вытер лицо, но на его губах не было слюны, а на лице — пота. Дориан заставил себя встать. Он покачивался, спотыкался, едва не упал снова, но держался вертикально, и в его ноги вернулось немного сил.

Он шел, а солнце жгло ему глаза; казалось, оно выжигает сквозь череп мозг Дориана. Пытаясь глотнуть, Дориан чувствовал, как трескаются пересохшие губы, словно пергамент, и во рту у него держался постоянный соленый металлический привкус крови. Жажда постепенно отступала, и он погрузился в дремотное состояние, где нет чувств. Дориан услышал музыку, красивую и мелодичную.

Он остановился и осмотрелся. Увидел на верху склона, по которому поднимался, Тома и Ясмини. Оба махали ему руками и смеялись.

— Не будь младенцем, Дорри! — крикнул Том.

— Иди ко мне, Доули.

Ясмини, как изящная фея, танцевала на вершине, развевались юбки. Он совсем забыл, как она хороша.

— Пойдем со мной, Доули. Я снова проведу тебя по Дороге Ангела.

Дориан перешел на неловкий, спотыкающийся бег. Пара на холме повернулась и, помахав ему, исчезла за барханом. Дориану казалось, что он движется сквозь вязкий песок, а когда он спотыкался о камни, приходилось размахивать руками, чтобы не упасть, но он добрался до вершины и заглянул в долину за ней.

И замер, изумленный, потому что в долине росло множество зеленых деревьев, с которых свисали свежие плоды, всю землю покрывала зеленая английская трава, а лужайка вела к озеру, полному сверкающей воды.

Том исчез, но Ясмини стоит на берегу озера, обнаженная. Тело у нее изящное и стройное, кожа прекрасного золотистого цвета, а волосы с серебристой прядью спускаются до талии. Из-под этого мерцающего занавеса стыдливо выглядывают маленькие яблочки грудей.

— Доули! — позвала она, и ее голос прозвучал сладко, как рассветный призыв пустынного дрозда. — Доули, я так долго ждала тебя.

Он хотел побежать к ней, но ноги подогнулись, и он упал. Он слишком устал, чтобы поднять голову.

— Позволь мне вздремнуть, Ясси, — попросил он, но из распухшего горла не вылетело ни звука, а язык его словно заполнил весь рот и прилип к небу.

Ценой огромного усилия он открыл глаза и с ужасным ощущением утраты понял, что Ясмини и озеро исчезли.

Перед ним были только скалы, колючие растения и пески. Дориан повернул голову назад, туда, откуда пришел, и увидел патруль турецкой кавалерии. Турки шли по его следу, пятьдесят человек на беговых верблюдах. До них еще две мили, но идут они быстро. И он знал, что эти турки — не мираж.

Он пополз на четвереньках, потом встал. Колени подгибались, но, борясь со слабостью, он начал спускаться с холма. Уклон помог ему побежать.

Он снова услышал музыку, но теперь она заполняла все небо: пели сотни голосов. Дориан поднял глаза и увидел небесный хор, множество ангелов вокруг солнца, столь великолепных, что Дориану они показались отражениями в гранях огромного бриллианта.

— Приди к Господу! — пели ангелы. — Покорись воле Господа!

— Да, — прошептал он, и собственный голос показался ему странным, он приходил словно издалека. — Да, я готов.

И едва он это сказал, случилось чудо. Перед ним явился Бог. Высокий, в ослепительно белом одеянии, лучи солнца за его головой образовывали золотой нимб. Лицо у Бога прекрасное, благородное и полное глубокого сочувствия. Бог поднял правую руку, благословляя, и когда он посмотрел на Дориана, глаза его были полны любовью. Дориан почувствовал, как сила Бога вливается в его тело, наделяет его душу бесконечной святостью и почитанием. Он упал на колени и собрался с этими новыми силами, чтобы крикнуть:

— Свидетельствую, что нет Господа кроме Аллаха и Мухаммад пророк его!

Прекрасное лицо Бога излучало благожелательность. Он прошел вперед, поднял Дориана на ноги, обнял и поцеловал в почерневшие, окровавленные губы.

— Сын мой! — сказал Бог, и говорил он голосом принца Абд Мухаммада аль-Малика. — Ты принял истинную веру, и это наполняет мое сердце радостью. Пророчество свершилось, и я благодарю Бога за то, что мы нашли тебя вовремя.

Дориан обвис на руках принца, и аль-Малик крикнул идущим за ним людям:

— Воды! Батула, принеси воды!

Батула выжал из губки в рот Дориану холодную сладкую воду и уложил его на носилки, припасенные на такой случай. Десяток воинов-авамиров подняли носилки на спину вьючного верблюда.

Лежа высоко на раскачивающихся носилках, Дориан повернул голову и налитыми кровью глазами из-под распухших век увидел на равнине множество воинов племени авамир.

На фоне неба показался турецкий патруль. В облаке пыли турки остановили своих верблюдов.

Они с удивлением и ужасом смотрели на армию авамиров.

— Аллах акбар! — прокатилось по рядам воинов пустыни, и, наклонив длинные копья, всадники устремились вперед, в бой.

Турки бежали перед ними.

Дориан осел в носилках, закрыл глаза и позволил тьме поглотить его.

В колонне племени авамир, идущей по проходу Пестрой Газели, было почти шесть тысяч бойцов. На соляных равнинах за проходом врага не оказалось. Разведчики доложили, что с приближением армии принца турки бежали на север, к Маскату.

Принц аль-Малик задержался в проходе, чтобы достойно похоронить погибших здесь воинов племени соар. Дориан был слишком слаб и болен, чтобы вставать с носилок, но Батула и четверо других воинов отнесли его к могиле, и он впервые молился как мусульманин в обществе других верующих, когда они читали молитвы для мертвых.

Затем армия прошла по соляным равнинам к горьким источникам Гхайл-я-Ямин, где уже собрались воины племени соар, добавившие к войску принца три тысячи копий.

Вечером в палатку, где лежал Дориан, пришли шейхи соаров, обступили носилки и потребовали подробного рассказа о битве в проходе Пестрой Газели. Его повествование прерывали возгласы удивления, когда он описывал смерть каждого воина; лица отцов и братьев павших светились гордостью.

— Клянусь Аллахом, Хасан был счастлив погибнуть в такой битве!

— Именем Господа, Салим был настоящий мужчина.

— Аллах приготовил моему сыну Мустафе место в раю.

Все они рвались в бой отомстить, ибо кровную вражду можно прекратить только кровью; они плевали в песок и проклинали Заяна аль-Дина и турок. Дориан в глубине души давал такие же клятвы.

Потом каждый полдень и каждый вечер, пока армия стояла у источников Гхайл-я-Ямин, они снова приходили в палатку Дориана и просили повторить рассказ; и если Дориан пропускал хоть малейшую подробность, они поправляли его, просили вспомнить каждый удар и каждый выстрел, напомнить, что именно делал каждый воин-соар перед смертью.

От источников Гхайл-я-Ямин армия начала следующий отрезок своего долгого пути на север, к Маскату. У каждого источника и прохода в горах к ней присоединялись воины других племен: балхаф и афар, бейткатир и харасис, так что, когда подошли к Мукайбару, набралось уже пятнадцать тысяч копий. Могучая армия растянулась по пустыне на десять миль.

Батула поведал одному из своих товарищей историю обращения Дориана. Ни один араб не в состоянии хранить тайну, особенно такую, и рассказ разошелся по всему лагерю, его повторяли по вечерам у каждого костра, и воины вспоминали пророчество древнего святого Теймтейма, потому что многие читали слова пророчества на стенах мавзолея святого. Они бесконечно спорили и клялись именем Бога, что аль-Салил несомненно сирота из пророчества и что с ним их победа предрешена.

Еще до начала Рамадана принц Абд Мухаммад аль-Малик воссядет на Слоновом троне в залах Маската.

За недели продвижения армии от Гхайл-я-Ямина к Мукайбару раны Дориана зажили: в воздухе пустыни нет вредных испарений, от которых раны воспаляются и загнивают. Когда он был готов занять место в рядах воинов, принц послал за ним. И когда Дориан шел по лагерю к шатру принца, все племена приветствовали его и сопровождали до самого шатра.

Воины остались у открытого шатра, а Дориан склонился перед принцем и попросил:

— Благослови, отец.

— Ты получишь мое благословение и мою благодарность, и многое сверх того.

Он хлопнул в ладоши, и Батула вывел вперед четверых великолепных беговых верблюдов. Каждый был накрыт роскошной попоной, на спине у каждого висели в чехлах копье, сабля и джезейл.

— Это мой дар тебе — небольшая плата за то, чего ты лишился в проходе Пестрой Газели.

— Благодарю за щедрость, отец, но я не жду награды за то, что выполнил свой долг.

Аль-Малик снова хлопнул в ладоши, и две пожилые женщины из племени соар, с плотно закрытыми лицами, подошли к Дориану и положили к его ногам груду шелков.

— Это матери Хасана и Салима, погибших в проходе, — объяснил аль-Малик. — Они просили меня даровать им честь вышить и украсить твое боевое знамя.

Женщины разложили знамя на полу шатра.

Длиной шесть футов, из голубого шелка, а на нем серебряными нитями вышито пророчество святого Теймтейма. Изящная надпись плыла и развертывалась на шелковом фоне, как течения и водовороты на поверхности быстрой голубой реки.

— Отец, это знамя шейха, — возразил Дориан.

— Отныне ты шейх. — Аль-Малик ласково улыбнулся. — Я возвысил тебя до этого звания. И знаю, ты понесешь его с честью.

Дориан встал и поднял знамя над головой, потом вынес на солнце. Толпа расступалась перед ним, воины шумно приветствовали аль-Салила и стреляли в воздух. Знамя плыло за Дорианом, как голубой змей на ветру. Дориан вернулся в шатер и простерся перед принцем.

— Ты оказываешь мне слишком большую честь, господин.

— В предстоящей битве ты будешь командовать левым флангом, шейх аль-Салил, — сказал ему принц. — Я отдаю под твое знамя четыре тысячи копий.

Дориан сел и серьезно посмотрел принцу в глаза.

— Отец, могу я поговорить с тобой наедине?

Принц жестом приказал опустить кожаные полы шатра, а аль-Алламе и остальным своим придворным удалиться. Они остались вдвоем.