Приеду к обеду. Мои истории с моей географией Рождественская Екатерина

Тбилиси и Батуми

Прилетела в Тбилиси! В первый раз! Позор, конечно, что до сих пор не была. Из аэропорта нас вез человек-футляр, крупный такой дядя с сильно волосатой шеей и еле помещавшийся в кресле, вполне молчаливый, но активно мрачный. Везет и везет себе, но все время как-то суетится. Креслом поскрипывает, задом шустрит, все время в движении местного значения. Оказалось, что у него все в салоне аккуратно припрятано, педантично рассовано по своим местам, на виду ничего нет. Видимо, не нравится ему беспорядок: очки в бардачке на потолке, и он каждые несколько минут нажимает на кнопочку и достает их, чтобы посмотреть навигатор. А навигатор-то в чехле! Дядя снимает чехол, водружает телефон на держатель, надевает очки, строго глядит на пробку, потом снимает очки, кладет их в нишу над головой, закрывает, потом берет телефон, закрывает чехлом, убирает в бардачок, но в последний момент забывает посмотреть что-то важное и достает его снова, даже не успев закрыть бардачок. И всё по новой – крыша, кнопка, очки, телефон, чехол…

Потом к этому захватывающему ритуалу присоединились еще и ручки с карандашами, которые он доставал из приделанного к приборной доске стаканчика и складывал на сиденье рядом по старшинству. Но их же нельзя было там оставить навсегда! Надо было, видимо, пересчитав, положить обратно! Что он и сделал. А еще всю дорогу он то открывал нам окна, то закрывал, по своему усмотрению…

Интересно с ним было ехать, необычно. Но хоть довез без потерь, и я ему очень благодарна! Так смешно и странно началась Грузия.

А куда обычно в Грузии везут с самолета? Правильно – сразу к столу, а как иначе? Сели, выдохнули, расслабились, выпили по рюмочке и вдруг за соседним столиком началось совсем незапланированное застольное пение, какие-то женщины запели. Кровь моментально всколыхнулась, на месте не усидеть, я и пошла в самую гущу слушать. Петь, думаю, умеют все грузины, это в крови. И поют они, словно говорят, ненатужно, спокойно, и голос идет откуда-то из нутра, из прошлого, хотя поют при тебе – вот они, эти женщины, совсем рядом. И ты стоишь в этом звуке и ощущаешь его, он абсолютно осязаем, и ты понимаешь, что так бывает.

А потом, уже почти ночью, нас повели в театр. Не на спектакль, нет, после того как все закончилось и театр опустел. Я впервые в жизни пришла в театр в это сонное время. А я так люблю все делать впервые. И это был один из тех удивительных разов. Театр имени Шота Руставели в Тбилиси.

Закулисье как зазеркалье, вступаешь в темноту – и уже в другом мире. Сначала запах. Необъяснимый, могучий, объемный, пыльный, какой-то знакомый, но подсознательно, не явно. Потом кто-то включил свет, не весь, а робкий и намекающий, не высвечивающий все углы и закоулки, а осторожно обозначающий путь. И вдруг видишь старое зеркало с поплывшей амальгамой, размазывающее силуэты и отдаленно отображающее реальность. И конь, вернее, его остов, из какого-то древнего, уже давно окончившегося и забытого спектакля, все равно стоит и гордо ждет у выхода на сцену, а вдруг понадобится именно сейчас?

И сама сцена, на которую я ступила, – как отдельное государство, в котором проживается столько придуманных и настоящих жизней, где бушуют самые мощные страсти, где столько раз умирают, чтобы потом встать и поклониться, где столько раз любят, чтобы потом взять и возненавидеть.

Ну что ж, всё, как в жизни. Удивительные спектакли, великие актеры, всемирно известные режиссеры, это даже не обсуждается. Познакомилась с ангелом-хранителем театра, маленькой изящной женщиной, похожей на Эдит Пиаф, на ее породу, вы понимаете. Она живет в театре, иногда в прямом смысле, у нее диван в реквизиторской и вешалка с платьями: это – на премьеру, на всякий случай, маленькое черное, если домой не успеет, это – простое и тоже маленькое черное, на каждый день. И реквизит – каски, зонты, черепа, маски и скромные, чуть запыленные крылья ангела на резинках в углу. И она сама среди всего этого…

Именно она и познакомила нас с ночным театром в день нашего приезда, привела на сцену, постойте минутку здесь, сказала, и ах – включила свет… Призраки гамлетов и отелло прошелестели в колосниках и исчезли.

А совсем поздно, показав нам весь театр с самого верхнего этажа, повела в нижнее фойе, почти под землю, где в начале прошлого века гудело кафе, а стены, как это было принято в Париже, расписывали великие художники. Фрески сохранились, хоть в 1949 году было землетрясение, и театр сильно пострадал. Женщины с русалочьими глазами Ладо Гудиашвили, смешные лягушки Судейкина, еще Зига и Какабадзе… Ходишь, удивляешься, радуешься, что увидела все это, что осталось.

Как, оказывается, здорово иногда еще удивляться!

#######

Пока кровь наадреналинена, срочно пишу. Тот случай, когда необходимо поделиться, но плохо со словами, они забыты, забиты эмоциями, всё, я пропала…

Пригласили на репетицию народного грузинского ансамбля имени Сухишвили-Рамишвили. Ребята в трениках, разные, совсем не на подбор, похудее-потолще, пониже-повыше, полысее-поволосатее, но почти все удивительно голубоглазые, ждут сигнала. Просто ребята, просто стоят в сторонке, просто ждут, ничего особенного.

И вдруг – эхххххх!.. и они превращаются в единый организм, живой, живучий, потрясающе слаженный, мускулистый, залихвастский, глаза навыкате, все 276 или сколько там зубов у каждого, напоказ, аж страшно! И все с таким природным достоинством и статью, с такой породой и благородством! Другой, непривычно бурлящий и выплескивающийся темперамент воспринимается совершенно инопланетно, и ты вдруг понимаешь, какая же медленная и снулая у тебя ленивая северная кровь, которая так скучает и так отзывается на такое «эххх!!!»

Рядом с нами, на скамейке у зеркала, репетиторы, из прошлого века, основной костяк, легенды. Одна красавица, в джинсиках, с шикарной миниатюрной фигуркой, длинными белыми локонами и совершенно без возраста, стала мне нашептывать, чуть растягивая гласные:

– Какие у нас мальчики, а? Красавцы! Но вон тот поднабрал… Я знаете чтооо, – тут это надо все читать с шикарным грузинским акцентом, – обычно подхожу, беру за жопуу, – и она по-дружески положила руку мне на попу, – щипаааю болно и говорю, это что такооое, ты пригаеш, а потом ждешь, когда за тобой твоя жопа прилетииит? Это как не стыдно? Вах! Срочно на диету!

Мне стало вдруг так обидно за того милого мальчика, вполне худенького, на мой вкус, и так стыдно за мою нетанцевальную жопу, явно не подходящую под эти бешеные танцы, даже под эти разговоры, что я срочно перевела тему в другое русло:

– А какие у вас костюмы? – спросила о том, что интересовало.

– Пойдемте, покажу, это наша гордость! – красотка вспорхнула, и мы пошли из зала.

– Манана, принимай! – Манана, костюмер, расплылась в улыбке и распростерла руки, не то защищая все висящие у нее за спиной костюмы, не то мечтая нас обнять.

– У меня тут не совсем костюмерная, а почти музей! Вот этим костюмам по 70 лет, этот помоложе, 55, эти вот совсем новенькие, 7 лет назад сшитые. Это наша гордость! 16 лет с ними работаю, – она говорила о костюмах, как об артистах! – А когда новый танец учим, вы не представляете, что тут у меня делается! Одна Манана, я то есть, на 200 человек!

С прекрасной Нани Брегвадзе

В общем, этот яркий час репетиции сделал мой день! Я поняла, что, во-первых, я вампир – напиталась допьяна и досыта видом дерзких молодых танцующих парней, и, во-вторых, хочу эмоционально хотя бы иногда превращаться в грузинку!

#######

Весь день гуляла по Тбилиси. Погода чудесная, лето, приближенное к бабьему, дышится легко. Просто по туристическому центру гулять не люблю – захожу во дворы-подворотни, лезу на крыши-чердаки, спускаюсь в подвалы в поисках настоящести и красоты. Так везде. Обожаю старые подъезды, пусть чуть трухлявенькие и замызганные людьми и временем, но живые и говорящие, пахнущие бывшим жареным луком и котиками, а на самом деле, жизнью. Какие прекрасности я нашла тут, в Тбилиси! Шедевры! И сразу у меня появилось хобби – фотографировать старые подъезды. Вот один, например. Раньше здесь была модная и роскошная гостиница «Лондон», где останавливались Чайковский и Кнут Гамсун, когда приезжали в город. Чего в этом доме только не было! Во время Первой мировой в нем разместили больницу, через 10 лет Дом крестьянина, потом милицию, а в 60-х отдали гражданам под жилье. Много слышала об этом доме, захотелось побывать.

Такие путешествия из настоящего в прошлое очень редки и сегодня почти не случаются. На этот раз случилось. Вот дверь, не самая красивая, скорее, обычная, но всего лишь шаг – и за ней уже другое измерение. И слышатся какие-то шелестяще-шуршащие шорохи, подобие чуть различимых вздохов, дымок, неизвестно откуда взявшийся в луче света, запахи прошлого, чуть пыльного, с еле уловимым ароматом выцветших духов и лежалого табака, да и лампочка в паутине мигает нехотя…

С этими ощущениями ты проваливаешься в начало ХХ века, скажем, словно попадаешь в часы, стрелка которых движется назад… Сердце как-то бешено колотится, то ли тахикардия, то ли излишняя впечатлительность, не знаю, но ощущение яркое, с мурашками. Казалось бы, заходишь в подъезд, просто тыкаешь дверь и заходишь, а почему же тогда каждый такой «заход» превращался для меня в захватывающее и очень осязаемое путешествие? Пошла по улице дальше, рассматривала дома, выбирая те, что по нраву, и храбро толкала двери подъездов. Какие-то были заперты, какие-то были распахнуты настежь, какие-то скромно прикрыты. Но вот еще одна тяжелая дверь поддалась, и я вошла в еще один мир…

Подъезд расписной, невероятной красоты. Его реставрируют какие-то девчонки. Освещение сильное, на каждом этаже стоят прожектора, чтобы художницам было хорошо видно. Около панно высятся стремянки, оседланные девочками-реставраторшами, у них-то я все и узнала.

О хозяевах этого дома известно мало: два брата, купцы-табачники, помимо своего бизнеса владели десятком доходных домов по всему Тбилиси, но жили именно в этом красавце – один на третьем с семьей, другой на втором. Дом и прозвали в городе «домом-табакеркой» – маленькая расписная драгоценность, принадлежащая табачным королям. Строили его долго, с 1905 по 1911, эта дата выложена на пороге у входа. В момент, когда мы зашли в подъезд, как раз делали последние штрихи, заканчивая реставрировать фрески, и я с интересом их рассмотрела. Вам сильно повезло, сказала одна из художниц, подъезд всегда закрыт, но сейчас должны подвезти краску, ждем вот. А вы уж посмотрите пока, только ничего не трогайте, краска еще не высохла.

Картины довольно странные: там и индейцы вокруг костра, и мужчины в высоких цилиндрах, и церквушки среди полей, и мечети на фоне гор, и павлины, звери, люди, эдакое учебное пособие по географии, наверное, – краткое и очень своеобразное представление о земле в рамках одного подъезда.

Представляю, какими были сами квартиры, если подъезд такой восхитительный…

С драматургом и режиссером Резо Габриадзе

Дом жил своей жизнью, страдал, горел, тушился водой, заливающей роскошные фрески, и даже обворовывался – в 90-е сняли с петель и утащили роскошную резную входную дверь, а вы ж понимаете, дом без двери долго не простоит, исчезли плафоны, резные деревянные детали… Уносили тогда все, что плохо лежало. Но позже дверь каким-то чудом отыскали, восстановили и водрузили на место.

Сейчас подъезд уже полностью отреставрирован и превратился в настоящий шедевр, в том первозданном виде, в котором и был задуман, зайдите, если удастся уговорить какого-нибудь доброго жильца показать эту сказку. Любой тбилисец знает, где дом купцов Сейлановых.

#######

Тбилиси – чудесный и теплый город, теплый не столько погодой, сколько прекрасной атмосферой и удивительными людьми.

Познакомилась с Резо Габриадзе, замечательным художником, режиссером и сценаристом. И еще редкого обаяния человеком! У него кафе и театр в центре старого Тбилиси. Кафе он оформил сам – разрисовал столы, стулья, везде цитаты из «Мимино» и «Кин-дза-за».

На каждом столике своя надпись. Там, где мы сидели, например, нацарапан телефон Ларисы Ивановны, «которую хочу», но обманный, с питерским и московским началом вместе. С утра батоно Резо всегда в кафе, встречи, дела, всякое разное.

Заулыбался, вспомнил моего отца, и сразу попросил своего сына показать нам театр. Там волшебно, таинственно, безмолвные пыльные кукольные актеры лежат или висят по своим местам, глядя вечно открытыми выпученными глазами в пустоту. С особыми характерами, биографиями и настроениями. Ждут, пока их поднимет хозяйская рука, и они наконец оживут, заговорят, зачувствуют. Сильное впечатление от этого безмолвия и ощущаемого ожидания.

Я прям их слышала, этих живых деревянных кукол… А потом вернулись в кафе к их «отцу», и тут нам угощение – самое известное блюдо в кафе у Габриадзе, пончики с кремом, легенда и гордость этого заведения. И это было сложносочиненное счастье – такое общение с таким кремом.

Выспросила рецепт. Еле-еле, с ним не очень хотели расставаться, но уговорила. Нацарапали на бумажке, достаточно подробно. Смотрите.

Тесто:

500 г муки;

1 яйцо;

25 г свежих дрожжей;

1,5 ст. л. сахара;

1,5 ст. л. растительного масла;

щепотка соли;

1 стакан тёплого молока;

2 ст. л. коньяка (я беру 3, люблю алкогольную насыщенность).

Заварной крем:

1 стакан молока;

1 яйцо;

1,5 ст. л. муки;

0,5 стакана сахара;

0,5 ч. л. ванильной эссенции;

растительное масло для жарки (новое, не использованное).

Сначала готовим тесто, а потом переходим к крему, тесто как раз немного и полежит в это время: муку просеиваем и соединяем с дрожжами. Добавляем яйцо, сахар, масло, соль и молоко. Потом столовую ложку коньяка (остальные две выльем в крем), и снова вымешиваем. А что вы хотите – это еще рецепт наших бабушек, маленький такой секретик для того, чтобы тесто стало более воздушным и легким. Ну вот, теперь всё хорошенько месим и, закрыв плёнкой, ставим на час в тёплое место, пока тесто не увеличится вдвое.

Теперь крем: в маленькой кастрюле кипятим 3/4 стакана молока с сахаром. С мукой соединяем яйцо и оставшееся молоко – до гладкой однородной массы. Аккуратно и тонкой струйкой вливаем горячее молоко, не забывая при этом постоянно помешивать. Нежно, до загустения, провариваем на маленьком огне, добавляем ваниль и ставим остужаться. Когда подостыло, вливаем коньяк, не раньше, чтоб он кипятку не отдал свои градусы.

В древнем пещерном городе Уплисцихе

В кастрюльке на среднем огне тихонько нагреваем масло, в котором будут плавать наши пончики. Никаких больших бульбухов, никаких буйств и всплесков! Тихо и мирно. Поставьте туда деревянную ложку и следите – как по ней пойдут мелкие пузырики – масло достаточно нагрелось. Пока масло тихо и неотвратимо калится, мы займемся тестом и ласково его взбодрим. Потом начинаем отрывать по кусочку размером с яйцо и формируем красивую лепешку. В центр кладём чайную ложку начинки и хорошенько защипываем со всех сторон.

Обжариваем до художественного рыжего цвета и выкладываем готовые пончики на бумажное полотенце. Зачем нам лишний жир? Калорий там и так вполне достаточно.

Можно присыпать сахарной пудрой, можно есть голенькими, кто как любит. Еда совершенно восхитительная, очень советую себя и любимых побаловать.

#######

Встретила здесь на одном вечере замечательную грузинку, красивую, неторопливую, достойную, плавную, гордо несущую себя и очаровательно растягивающую слова. Пригласила нас к себе. У нее усадьба недалеко от Тбилиси, маленькая гостиничка, виноградники, плодовые сады, винодельня и сыроварня.

– Вот окна моей спаааальни, просыпаааюсь, окошко наааастежь и сразу на лозу смотрюююю. Цветки винограда люблюююю, хоть невзрачные, но стоооолько в них силы! Какую драгоценность дают – винооооо… Я вообще в этом мире всёёё люблю! Всёёёё без исключееения, а иначе жить зачем? Место здесь хорошее, дааааа? Это очень элитный дом. Красиво. У меня тут мноооого известных людей перебывало, что ни фамилияяяя, то имяяя. Часто, когда хотят номер заказать, спрашивают, виден ли Кавказский хребеееет. Дааааа, говорю, вот холмик пошел, – она показала на конец огорода, – тут хребеееет и начинается, большая река с ручейка идеееет, а большая гораааа с моего огороооода. Но винограад… Это и есть сама жиииизнь!..

Она сорвала усик лозы и протянула мне:

– С сыром хорошо, – говорит, – попробуйте, кислинку нужную дает, оттеняет. В сентябре приезжайте, виноград подавим, ногами, как встарь, как Челентано в фильме, – и она показала, приподняв подол, как именно он двигался, томно поводя задом и мурлыча ту виноградную музыку.

Потом позвала в гостиницу:

– Идите сюда, вот я сама рукодельничаю, смотрите, решила сделать ковер из своего прошлого. У каждого «прошлого» попросила галстук: кто-то сам отдал, у кого-то выманила, у других выменяла, кому-то пригрозила, и вот что получилось… Красиво, да? Не у каждой женщины такой есть, скорей всего, ни у кого, только у меня.

Прошлое оказалось необычайным ковром в красных тонах, оно было ярким и, видимо, очень любвеобильным, занимающим целых два на полтора метра у самого входа.

– Теперь можно и ногами, – махнула она на своих бывших любовников, лежащих теперь под ногами трофеем, как шкура убитого медведя, когда-то опасного, дикого и неуемного, а теперь застывшего с вечно оскаленной пастью и стеклянными глазами. Она снова топнула по ковру из мужских галстуков ногой и пошла украшать собою мир.

#######

Поехали в Кахетию, по винным местам. Время холодное, но по красоте очень удачное, все подвспорошено снежком, который оттеняет землю, словно серебристая подпушка у чернобурки. Летом-то понятно, зеленая богатая благодать, а зимами вот такая беззащитная оголенность, прозрачность и звонкость. Редкая картинка. Но снег снегом, но вдруг зеленые кусты вокруг пошли – собирается цвести мушмула, сказали! Зачем ей цвести в снег??

По дороге порасспрашивала про свои любимые грузинские вина – киндзмараули и хванчкару. Тут же что не деревня, то название вина! С грузинского киндзмараули переводится как «кинза и уксус», но это совершенно не отвечает роскошно-терпкому вкусу вина! Причем тут кинза? Какой уксус?? Для вина это не самый хороший комплимент!

Хванчкара растет на километр выше киндзмараули в горах, и этот километр много решает – и сахаристость, и цвет, и кислотность, и всякое важное другое. Неважно, хороши оба!

Посмотрели на дорогу, понаслаждались, вина понапробовали, а к вечеру приехали еще к одному к уникальному человеку, Гураму, другу Высоцкого. Так тепло, так душевно, как может быть только у родных. И снова застолье заполночь, песни, чача и вино рекой. И разговоры, разговоры, разговоры…

Узнала, например, что Грузия делится на две слегка враждебные территории – острую и пресную. Половина народа любит аджику и не понимает, как это не приправить еду остротой, другая половина – спокойная и медленная, считает, что ни к чему перчить жизнь, когда она и так сама по себе острая. Хотя, думаю, глупости это, в жизни нужно и то, и другое, чтоб друг друга оттеняло и помогало радоваться жизни.

Тбилисские подъезды

Дали там один рецепт, хотя никак не могла б его к грузинской кухне отнести – курица в молоке. Странное сочетание, но я-то странности люблю!

Цыпа распластывается как для табака, солится, перчится, приправляется и жарится на медленном огне с двух, естественно, сторон. Потом режется на куски, засыпается толченым чесноком и молоком. И в печь, чтоб чуток прокипело. Р.S. Так, кстати, можно оживлять запеченную курицу и двухдневной давности, которая устала лежать в холодильнике и спросом не пользуется. Так реанимируйте ее в чесночном молоке! Не зря ж всякие древние царицы принимали горячие молочные ванны, чтобы молодо выглядеть! Курица тоже омолодится!

#######

Ночь. Улица. Фонарь. Старый Батуми.

Балкончики, местами беззубые, но очаровательные, на которых можно провести всю жизнь и узнать все новости. Старухи, такие же беззубые, но удивительные, вразвалочку, руки в боки, стерегут свое жилье и свою семью, покрикивая на зажившихся мужей и на народившихся правнуков. И дворики, дворики, дворики, те самые, где лоза, и цветы, и котята, и запах хачапури, и крики «Вай мэ, арааа!»

А когда к Батуми подъезжаешь, то поначалу страшновато – небоскребы, гигантское колесо обозрения, странные мультяшные башни и вообще силуэт совсем не южного морского города. «Что это», – спрашиваю местных, показывая на абсолютно прозрачную высоченную башню. Это задумка нашего бывшего президента, но там не работает лифт. «Ааа», – говорю, – «а вот это», – показываю на копию диснейлендовского замка посреди города. А это тоже задумка… В общем, город весь в неоконченных задумках, но ничего, жители борются и отстаивают старые здания, чтоб их не рушили и не строили новые задумки. Выходят на улицу вместе с детьми и просят не трогать, не ломать любимые дома, которые стояли тут десятки, а то и сотни лет. Здание старой почты, например. И власти сохраняют почту, идут жителям навстречу, молодцы.

Все равно дух есть, дух южного доброго города, где тебе улыбаются, спрашивают, как дела, где знойные мужчины смотрят вслед и цокают языком, снова приговаривая «Вай мээээ!!», выражение на все случаи жизни, где магнолии размером с луну, а сердце размером с солнце.

Вернуться бы сюда. Вернуться!

Вокруг Смоленска

Приехала впервые в Смоленск. Как только вышла из поезда, моментально пошел легкий снег и сразу подморозило, а это уже волшебно украсило и сам город, и мое восприятие! Прекрасный Смоленский собор, семь смоленских холмов, чуден Днепр при ясной погоде, холодная набережная, отсутствие московской мишуры и пластмассовых украшений. Красота! Жалко, все галопом.

После городских смоленских красот – красоты человеческой души, что, собственно, и остается надолго в памяти, из чего и складывается потом впечатления.

Поехали мы в поселок Духовщина посмотреть, как оно на Руси бывает. Ну и в гости, соответственно. Промчались мимо сёл с приятными слуху названиями Протыркино, Момыркино и Мышегрёбово. В Духовщину приехали познакомиться с простой русской бабой-фермершей, замечательным блаженным романтиком Натальей Мамченковой, поднимающей с нуля сельское хозяйство на отдельно взятом географическом пятачке:

– Да захотелось мне, чтоб сельчане нормальную еду ели, дети наши уже вкус натуральных продуктов не знают, а мы и вовсе забыли!

Наталья взяла разрушенную ферму 1952 года, которую сама восстановила и заселила коровками разных пород. Приобщила в скотники местных бомжей и пьянчуг, рассказывает о них тепло и с юмором:

– Они уже все в жизни прошли и ценят любую мелочь и похвалу. Вон Юрка пропащий, Петька с белым билетом, да Толик с Носом. Элитные мои. Отмыла их, отчистила, надела им белые носки и пустила в жизнь. Живут у меня на всем готовом – я их кормлю, жильем обеспечиваю и еще зарплаты по 16 тыщ на нос. Но, бывает, и загуливают, пропадают по нескольку дней. Ставлю им тогда по налитой рюмочке для опохмелу у самого входа в коровник и еще две, каждая друг от друга на расстоянии, ближе к телкам, заманиваю их внутрь. А там они уже отходят, все вспоминают и начинают тихонько чистить.

Толик с Носом – это вообще полчеловека: Толик 40 килограммов весил, когда пришел. Худющий, голова мелкоскопическая, прям как помело, фрукт этот, знаете? Он меня довел как-то раз до белого каления, так я решила вдарить ему по башке, чтоб понял, а иначе бесполезно. Прицелилась, но кулаком попасть не смогла, головка-то с гулькин хрен, дважды промахивалась, так и не попала, пришлось закидать словами. Кто был у нас, тот в цирке не смеется! Чудной такой, сторожем оставила его как-то, прихожу вечером, спрашиваю, сколько коров? – Усе, говорит. – Сколько это? – Усе. – Что значит, усе? У нас 32, а в стойле 31. Где корова? – Точно, говорит, нету одной. И где ж она, спрашивает у меня.

Следака нашего попросила, милиционера, еле нашел ее через день. Та рухнула в колодец, голосу от страха не подает, стоит, а под ногами у нее череп другой коровы. Вынули беднягу, но Толик потом еще долго мучился: «Представляешь, как она там в темноте стояла на этом черепе? Что у нее в голове-то было, о чем она все это время думала?»

После фермы поутру в лес за смоленскими грибами поехали, как раз сезон. Насобирали достаточно, боровички все крепенькие, видные и очень обаятельные! Ну и сварила суп на первое, но еще ж и на второе осталось. Я и решила сделать макарошки с грибным соусом, рассказать? Проще простого. Грибочки почистила, порезала, сварила, минут 15–20. Пока варятся, пожарила мелко нарезанный лук на сливочном масле, оно, именно оно дает ту ностальгическую ноту, которого нет в прямолинейном оливковом, да и в любом растительном. Лук зарумянился – туда выуживаю грибочки из бульона, бульон-то еще куда-то точно пойдет. Подрумяниваю, солю-перчу. Сверху сливками, пропариваю на нежном огне под крышкой. Добавляю немного от оставшегося бульончика, для консистенции, пусть еще постоит-подумает. В общем-то, соус готов. В общем-то. Но почему бы хороший грибной соус не превратить в восхитительный? Для этого надо совсем немного – пара капель лимонного сока, буквально пара капель, и щепотка свеженатертого мускатного ореха. Ни с тем, ни с другим нельзя перебарщивать, всё в микродозах. Зато именно эти микроны посторонних ярких вкусов помогут нашему соусу раскрыться на все сто процентов. Он и так прекрасен, но, как бы вам объяснить, он словно стоит себе немного в стороне, за кулисами, стесняется, косит глазки, прикрывшись крышечкой, и отставляет ножку, ковыряя носком пол. Но стоит добавить в его сливочно-грибную сущность две эти капли, как он, словно матрос, танцующий «яблочко», выскакивает из-за кулис на середину сцены и всё внимание уже только на нем! Солист!

Алтай

Прислали пару лет назад мне фотографию с Алтая, ранее мною не виданную. Красивый мужчина, даже слишком красивый, задумчивый, с печальными светлыми глазами, в пиджаке без рубашки, лет, видимо, 30–32, уже родивший сына и не знающий, что скоро война и его самого там убьют. Мой дед, папин отец. Станислав Никодимович Петкевич. Из сосланных на Алтай пленных поляков.

Отец потом всю жизнь будет по нему горевать, искать его могилу, не зная, что каждое лето проезжает от нее в десяти километрах, когда едет отдыхать в Латвию… И спустя много-много лет, разыскав по документам этот городок, я поеду и моментально найду эту братскую могилу, словно чья-то невидимая рука меня туда приведет. Увижу почти затертую фамилию среди тысяч других.

Но это всё потом. А в 1946 бабушка выйдет замуж за полковника Ивана Ивановича Рождественского, и мой отец в 14 лет станет Робертом Ивановичем Рождественским, а не Робертом Станиславовичем Петкевичем… Просто придет с фронта письмо от мамы в музыкальное училище, где он жил тогда, с сухой четкой информацией, по-серьезному. Вчера ты был Петкевичем, сегодня стал Рождественским. Так надо. Вот документы, поздравляю, привыкай…. Без дальнейших объяснений.

А он же один, объяснить некому, что да, так бывает, это неведомая взрослая жизнь и ничего уже не исправить. А ему всего 14, опереться не на кого, поговорить не с кем, друзья этого «горя» не поймут, многие вообще остались после войны круглыми сиротами… Но по ночам у него долго-долго потом один и тот же сон о том, как он, совсем еще мальчишкой, провожал отца на фронт, прижался к нему на вокзале, не хотел отпускать… И когда отец наклонился его обнять, вдруг строго сказал ему по-детски: «Папка, без ордена не возвращайся!» И отцов взгляд – ладно, сын… И крепкий поцелуй… И всё, и навсегда…

Отец не вернулся, хотя орден этот, Орден Красного Знамени, посмертно получил…

Вечная слава героям, вечная слава! «Реквием», это по нему, родному, в том числе и в первую очередь.

Долго не могла решиться на эту поездку на родину отца на Алтай, очень долго. Зрела, наверное, видимо, для таких решений время нужно. Все собиралась-собиралась, вот, наконец, полетела. Все время были дела, работа, дети, мама болела и совсем некогда ехать, потом-потом, сейчас не время, вот в следующем году и тогда уж точно…

Много до поездки узнала, почитала, услышала, что и сам край, говорят, красоты необычайной, что точь-в-точь маленькая Швейцария. Хотя сам Алтай намного ее больше. К староверам собиралась съездить, к кержакам, мы ж сами-то по отцовой линии из староверов… Как узнала, что корни оттуда, многому сразу в своих повадках и привычках нашла объяснение: чашку вверх дном всегда переворачиваю, как чай выпью, да и работать как они люблю, без работы жизнь вообще не понимаю, закисаю.

До отцовской родины всего 4 часа на самолете, часть ночи в полусне, и я там, куда так давно мечтала попасть.

Подлетать к Барнаулу красиво. Летели ночью строго на восток, строго на оранжевый восход. И сверху смотришь на землю – и такая благодать, бархатные зеленые поля, длинные тени, мягко…

В первый же день, уже с земли, увидели боровые реликтовые леса, старые природные ленты кедровиков, видных даже из космоса. Их, как водится, уничтожали в свое время, сегодня восстанавливают всем миром: есть даже делянка одной семьи, как гордо сказали: Пугачева-Киркоров-Галкин, например, молодцы, здорово.

Природа тут особенная, с запахом. Травами в цвету пахнет, медоносами, грозами, быстрой свежей водой, коровами, жизнью. В сочетании с тем, что ты видишь вокруг, это восхитительно! И люди неторопливые и благородные, улыбчивые и добрые. Особенные.

Это и есть родина отца, золотой край! Чудесная земля, широкая, богатая природой и талантами, красивая и величавая! Посмотрела, сколько здесь известного народа народилось, вот, смотрите сами:

актриса Нина Усатова;

актер Валерий Золотухин – он в своем селе построил храм, около которого и был похоронен;

Михаил Евдокимов – народный артист, который потом стал местным народным губернатором. Разбился во время своего губернаторства на машине. Проехали мимо места, где Евдокимов погиб. Там до сих пор стоит старая береза, в которую он влетел. Как крест его. Кора содрана почти до середины, сердцевина закрыта цветами и его фотографией. Мимо проезжают машины и гудят в память о нем. Любят его здесь, люди приходят, сидят у березы, курят;

писатель и актер Василий Шукшин;

Михаил Калашников (из семьи, где было 17 детей);

режиссер Борис Эйфман;

режиссер Владимир Хотиненко;

актер Алексей Булдаков;

режиссер Иван Пырьев;

актриса Екатерина Савинова – все ее знают по роли Фроси Бурлаковой. А судьба ужасная – выпила парного молока, которое было заражено бруцеллезом, и начала сходить с ума. А в конце концов бросилась под поезд, как Анна Каренина; актер Александр Панкратов-Черный – приглашала я его лет десять назад сниматься ко мне в фотопроект, не пошел. Времени, говорит, нет, лекции у него. Лет пять назад тоже времени не хватило, на съемках был. Потом звать перестала. Ну его, думаю, насильно же не заставишь. Хотя обидно – отцов земляк все-таки. Знакома никогда не была, но нравился он мне чем-то: со стержнем мужик, редкого замеса, харизматичный, интересный, живой, с огнем в глазах, не Актер Актерыч. Ну и черт с тобой, думаю, больно надо, тем более что знающие люди говорили – не связывайся ты, он пьющий, взбалмошный, настроение точно испортит.

Но однажды познакомилась. Была в гостях, и он там, Александр Васильевич Панкратов-Черный.

– Ты, что ли, дочка Рождественского? – с порога.

Подошел, обнял:

– Я папку твоего знал и любил. Алтайские мы, а алтайские – они друг за дружку. Лучший он был, человечище!

И весь вечер читал мне стихи, и отцовские, и свои, спрашивая: «Ничего, а? Ну скажи!» А стихи у него действительно хорошие. Не знала я за ним такого таланта. Жаль, мало в жизни таких встреч бывает, встреч с Человеком.

Вот те жемчуга, что на поверхности, а сколько еще скрыто, о скольких мы только собираемся узнать! А уж про природу и говорить бесполезно, словами не опишешь, надо ехать смотреть самому.

Первым делом отправилась на малую родину отца, в село Косиха с речкой Лосиха, что не так далеко от Барнаула. С сильным трепетом ехала.

А там, в Косихе, раз в год большой праздник – Рождественские чтения в отцову честь. Фестивали, конкурсы поэтов и чтецов, концерты, вся область, весь край съезжается, чтобы погулять всласть.

Остановились сразу у отцовского музея. Хлеб-соль, радость, цветы, все как положено, по-человечески. В музее в витринах вещи, знакомые с детства, стоявшие у папы на письменном столе, столько раз тронутые его рукой, такие родные, из прошлого. А люди, которые занимаются музеем – особые, лучистые, бессеребряные, понимающие, что сохранить культуру – дело наиважнейшее и каждой стране необходимое, и начинают со своего села, всё большое же с малого идет. Этим людям не все равно, что останется в их крае после них, какая культура, какая история. На Алтае очень чтут своих, любят, помнят. Походила по музею и библиотеке имени отца, глаза намочила, когда увидела на стенде портрет отцовский и маму уже рядом, а между ними трогательное сердечко из диких гвоздичек, кто-то из местных принес и положил. Странно там ходить среди дорогих фотографий, родных вещей, папиных рукописей и маминых картин…

Потом повели на Яр Любви, высоченный обрыв весь в старинных березах, с которого открывается вид на заливные луга, вековой бор да речку Лосиху. Именно там, по Яру, наверное, мой дед катал бабушку на своем гнедом Орлике, зубы заговаривал да замуж уговаривал. Уговорил. Папа в Косихе и родился.

И теперь здесь вовсю народные гулянья, дым коромыслом, ремесленники, мастера, кулинары, песни всю дорогу, благодать! И вид этот невозможный, и запах духмяный, и жар от земли, и самогонка кедровая, и угощения, и песни вдалеке, и люди душевные, и самовар на шишках да чай на травах, так и не уходила бы с обрыва. Особое там состояние. Улыбчатое. Я девушка не восторженная, но тут постоянно удивлялась какой-то безудержной красоте и размаху. А может, и восторженная…

И еще радость одна случилась – из Барнаула и Бийска родственники приехали со стороны деда, того, настоящего, Петкевича, по линии дедова брата. Скромные, достойные, чертами похожие. Первый раз увидела, но кровь-то не обмануть, выпили, фотографии порассматривали, посидели, поговорили, помолчали. Было о чем помолчать-то, было…

Благодарю всех моих косихинских за любовь, память и уважение, поклон всем вам. Под конец женщина подошла сфотографироваться: «Хочу, чтоб вы знали, нас 20 учителей, специально приехали к вам сюда за 300 километров!»

А на выезде из Косихи почти настоящее голубое море – лен зацвел, как раз к отцову празднику…

#######

Были еще в Сростках у Василь Макарыча Шукшина. Место славное, раздольное, спокойное какое-то, доброе. Школа, в которой он учился, вся с иголочки, музеем стала. Там сохранили класс, где он сидел, оставили, все как есть. Много успел за свою короткую жизнь, выплеснулся весь. А меня больше всего убило письмо его матери, которая пережила сына на долгих четыре года. Ездить в Москву, где он похоронен, мать не могла по здоровью, писала ему ежедневно письма и посылала на могилу… Простая деревенская женщина сказала за всех матерей, потерявших дитятку… Почитайте. Поплачьте…

«Сыночка, дите мое милое, не могу я до тебя докликаться. Сердечушку моему в груди места мало, горло мое сжимает, хочу вслух крикнуть – голоса нет. Сокол ты мой ясный, знал бы ты как тяжело твоей любимой мамочке и тёмная ноченька меня не может успокоить. Говорят со мной – я их не слышу, идут люди – я их не вижу. Одна у меня думушка – нет моего дитя милого на свете.

Голубь ты мой сизокрылый, солнце ты моё красное, приснись ты, дите милое, мне во сне, обогрей ты моё истерзанное сердечушко. Милый, милый ты мой дитенок, расскажи ты мне про свою несчастную смертушку, что же с тобой, дите мое, случилось? Не думала я о таком великом горюшке. Сыночка, приснись, расскажи, дитеныш мой ненаглядный. Навалил ты на меня тоску со всего света белого. Жду я тебя, дитенок, жду, откуда жду – сама не знаю. Милый ты мой, милый, на кого же ты всех нас покинул? Ласка ты моя ненаглядная, как же ты мог расстаться со своей любимой семеечкой? Ты их любил: жену и малых детушек, да всех ты нас любил, никого не обидел, сын ты мой ненаглядный, дите мое, дите милое. Расступись ты, мать сыра-земля! Покажи мне дитя милого. Дитенок мой, дитенок, прости меня. Я тебя потопила своей слезою горькой. Не могу я ни на одну минуточку забыться. Были бы у меня крылышки – я бы каждый день слетала на твою могилочку. Мне бы легче было, дитенок милый. Дитенок, любил ты от меня письма получать – вот я и пишу, может, тебе добрые люди прочитают. Ну, милое мое дите, сын ты мой любимый, светлая тебе память, ласка ты моя несчастная… Мамочка».

Зима 1975 г.

#######

Отправились мы дальше в Каракольскую долину, место силы, о котором много слышали, в святая святых Алтая. Дорога туда долгая, но накрасивейшая, яркая, из-за того, что повезло нам – только зацвели оранжевые огоньки или жарки, как их еще называют, и поля от них стали совершенно нездешние, солнечные. У дорог пышные изумрудные кедры стоят, расшаперились, а под ними эти ярко-оранжевые цветики, прямо полями, полями, да так, что зелени не видно, а вдали чуть голубеют горы, покрытые где сплошь лесом, а где полностью лысые. И облака, белые и кудрявые, залегшие на вершинах в ожидании пока их сдует ветер, самим-то шевелиться лень. А еще добавьте в эту картину пасущихся на вольной траве тонконогих и гривастых коней, коршуна, который завис над головой, высматривая полевку или суслика, да полную тишину-покой. И никуда не надо торопиться, единственно, не совсем веришь, что все это невозможное вокруг – на самом деле, а не в фантазиях, стоишь и растворяешься и уже непонятно, где кончаешься ты, а где начинается природа… Ну и едем вот так, смотрим, как в сказке, по сторонам. Сначала в гору, долго, там на вершине перевал с лавчонками и торговцами, шкурами медведя, да ожерельями из волчьих зубов, монгольской шерстью, да шаманским чаем саган-дайля – как без всего этого? Потом спуск, и снова час по долине. Красота вокруг не прекращается, глаза открываются все шире и шире, разговаривать желания нет – смотри по сторонам и тихо радуйся, что на свете еще сохранилась такая не засиженная человеком природа. Да и люди там штучные, эх, таких бы побольше в реальную жизнь, а не только в эту сказку!

Данила Иваныч, например. Давно таких интересных не встречала, чтоб до такой степени сочеталось все в человеке – и мудрость какая-то особая, и обширные знания всяческих наук, и щедрость душевная, и терпение, и редкая непоказная улыбка, и природная красота, достоинство и удивительное благородство.

В парке в Каракольской долине он уже лет 20, сам его отвоевывал, оформлял, сам и работает, сохраняет то, что могли на корню частникам отдать да разбазарить.

Ходил, рассказывал, угощал национальным. Сам абсолютно природный, не боящийся непогоды, распахнутый, прислушивающийся к земле и ветру.

Повез нас по своей долине. Место это древнейшее, с наскальными рисунками да вбитыми в землю тысячи лет назад огромными каменными иглами и захоронениями скифов.

А на скале, там, где пещерный человек аккуратно выбивал сцену охоты, современный человек, примостившись к истории, выковырял слово из трех букв, ну не сволочь ли? Меня чуть не разорвало от негодования!!!

Данила Иваныч никого не осуждает, а все качает головой и рассказывает. Поднял нас на вершину одной невысокой горки, там памятник… суслику.

– Нельзя сказать, что гора эта какая-то особо священная, совсем нет. Просто она всегда была местом ожидания. Во время войны сюда забирались мальчишки, чтобы высматривать отцов – а вдруг кто-то покажется вдалеке? Так и торчали они тут дни напролет. Может, кто на самом деле и дожидался. Девушки тут женихов ждали, матери сыновей с войны. А памятник суслику – очень просто: это единственная еда тогда человеку была, помогли они людям выжить во время войны…

Сусликов до сих пор много – бегают по степи из норы в нору, встают, смешно сложив ручки, и смотрят, как бы коршун не унес. Кони свободные ходят, грива неухоженная, длинная, развевается, как в сказке. Речка тихо журчит. Иногда всадник проезжает. Овцы пасутся на склонах. Так было много лет назад, сотен и тысяч лет, наверное, и именно в таких местах и понимаешь, какая невероятная мощь вокруг и как важно не дать этому уйти. Надо сберечь.

В Каракольской долине примерила на себя жизнь алтайцев – поела местную еду, в основном, из мяса и молока, прикинула национальный костюм, послушала о традициях.

Женщины, оказывается, рожая ребенка, сохраняют кусочек пуповины, который всю жизнь потом носят в маленьком мешочке на боку. Если случается ребенку заболеть, мать счищает чуток с засохшего кусочка пуповины, заваривает чаем и дает дитю выпить. Помогает от многого, восстанавливает силы, говорят – раньше это объясняли влиянием духов и связью с матерью, теперь узнали про стволовые клетки, они как раз в пуповине в большом количестве и находятся.

Среди алтайских трав!

Пока девочка еще мала, мать заплетает ей десятки косичек и к каждой привешивает бусину или колокольчик – и злых духов отогнать, и услышать, где твоя дочка пасется. И сзади на спине обязательно вешают охранный амулет, чтобы нечисть не подкрадывалась к ребёнку и с тылу.

А в 13 лет, почти на совершеннолетие, девочке дарили гребешок и женский костюм. У алтайских мальчишек совершеннолетие наступало на год раньше, в 12, и подарков им отваливали кучу, не чета девичьим. В джентльменском наборе был костюм, плетка, охотничий нож, ружье и даже конь! Вот такое вот неравенство.

Девчонки звенели колокольцами до замужества, и когда их наконец выкрадывали по общему согласию, заводили в дом жениха и накрывали платком, то все косички расплетались. Волосы расчёсывались на прямой пробор и заплетались две косы, которые часто соединялись на груди серебряной цепочкой. Когда женщина работала, косы с цепочкой перекидывались на спину. А у пожилых алтаек обе косы просто связывались сзади лентой. Кафтаны были всегда с большими разрезами сзади – каждая алтайка умела скакать верхом. Настоящих алтайских костюмов сохранилось мало – почти все они были или утоплены, или похоронены: вплоть до 60-х годов шла борьба с национальной обособленностью, за единую общность советского народа. До сих пор находят на огородах истлевшие тряпки с колокольцами и монетками того сталинского ледникового периода. Утрачены были и ремесла – какая искусная чеканка, какая работа по металлу, какие сёдла – где все это сейчас, кому так мешало?

Еще послушала горловое пение семьи музыкантов Эмиля и Радмилы. Очень легло это на настроение, тем более что и рассказывали они об обычаях, инструментах, костюмах, о священном отношении к земле, горам, огню, небу, родине, которая для них священна не на словах. Это чувствуется в каждом слове и дыхании, важно для них, не безразлично. Эмиль – сам автор многих песен и собиратель древних народных сказаний. Сын сказителя. А это редкие люди, осталось таких очень мало. Ведь исполнение народного эпоса – особый вид искусства, который исследуют даже ученые. Самые короткие такие сказания длятся по 2 часа без перерыва, а самые длинные – до 7 суток (!!!). И важно не исказить ни одного слова, все точно по тексту. Одну песню предложили спеть всем вместе. Об Алтае, небе, родной земле. По-моему, получилось.

Из Каракольской долины тронулись в село Алтайское Алтайского района Алтайского края. По дороге реки с мужскими именами – Усов, Березов. Все поля в желтой сурепке. По дороге подпростудилась, как тут это принято говорить, и попросила у местной хозяйки, куда приехали, чая с травами.

– Подстыла? Аааа, щас подлечим. Пойдем.

И повела меня на пригорок у дома, где росло лекарство.

– Я сроду таблеток не пью, все целебное под ногами, смотри сама. Вот адонис, вон то жабрей, а там морковник. Еще бадана тебе нарву, он быстро на ноги поставит! Вскочишь и побежишь! Не догнать будет! Можно и бороду в твоем случае. Вон, вишь, с веток свешивается, – хозяйка показала на длинные серебристые патлы, которые свешивались со старой елки, доставая до земли, и действительно были похожи на бороду старого лешего. Чем таблетками травиться, вишь, заварил, выпил, голова очистится, ноги сами понесут. Земля ж просто абы что не родит, все пользу и смысл имеет, просто знать надо, приглядываться, прислушиваться. Но начинать, говорю тебе, каждый день надо с воды – 4 стакана, слышь, пока в горле не забулькает! Все плохое и выходит! Щас настой соберу, а ты пока листок пожуй, на.

Она наклонилась к какому-то кустику – к примуле, насколько я поняла – и сорвала парочку листов.

– Скоро володушка пойдет, потом таволга. А вот и манжетка, старообрядники ее недужной травой называли, от всех недугов она. Да ты листья-то жуй, жуй, скоро получшает! А потом, слышь, часов в пять к речке спустись, вздохни. Глубоко-глубоко! Гляди, тут мы на горке живем, и все травяные ароматы к вечеру сверху к реке спускаются. А ты постой около речки и подыши воздухом этим, ароматы через тебя к реке и пойдут! Не страшись, коль ботало услышишь, колоколец, иначе, то коровки на водопой отправились. А пожелаешь, залезь на горку, – хозяйка махнула рукой на самую вершину, – полюбуйся там. Эти два придурка, бля, Наполеон и Гитлер, хотели Россию до краев завоевать, так вглядись повнимательней, краев-то у России и нету…

А к вечеру и вправду похорошело после травок этих, ломота, как и было сказано, ушла в речку через травяные запахи, нос подсох и голова прояснилась, вот ведь чудеса.

– Ну, поздоровела, мил моя? Чем теперь порадовать? Самогон, медовуха или снова самогон? У меня такая последовательность! Могу и наиборот! Налью, сколь скажешь, да еще добавлю от души! Не всё ж листья жевать! У меня и свиридовка, и дубровка есть! Всё фамильное – наливайка от Свиридовых, да от Дубровых!! А еще хорошо б в баню тебе, чтоб наши успехи закрепить!

Всю жизнь, когда меня посылали в баню, – и в прямом, и в переносном смысле, – я всегда отказывалась. В детстве был неудачный опыт: мы с родителями ездили по Карелии, и в какой-то деревне специально для нас предложили затопить баньку по-черному. Мама ни разу в такой не парилась и от любопытства согласилась.

Помню черный, в саже, низкий потолок, по которому взрослые шаркали головами, скудный пар тонкой струйкой откуда-то сбоку, холодный и грязный пол, зябкость и огромные мурашки по всему телу. Потом слегла надолго с ангиной и температурой, испортила всю поездку. А детские впечатления, сами знаете, дело такое… И с тех пор нет и нет, ни в сауну, ни в турецкую, ни в русскую баню не хожу, все черный потолок мерещится, только под душ отмываться от детских впечатлений.

А тут на Алтае – рррраз, и сподобилась! Объяснили все подробно что да как, рассказали по-хорошему, с деталями, я и пошла-пошла своими ногами!

И правда, прогрелась вся насквозь, веником духмяным навздымалась, можжевеловыми запахами пропиталась, красота!

Очень нравится мне местный алтайский говор, вроде один русский язык, но есть какие-то местные словечки и милые интонации, цепляющие слух.

Спросила у хозяйкиного мужа, тутошнего, прокопченного солнцем мужичка, что особенно любят есть на Алтае.

– А чего спрашиваш? Подбаиваешься, что мы тут голодуем? Всё хорошо у нас, не бось! Хариуса и тайменя в горных речках помаленьку берем, чистая рыба, без червей, ее солькой подприсыпешь и в рот! Вода холодная, ни один червь не выживет. Дичи полно, косули, маралы опять же, медведи, кабаны. Ну а дома-то шти на бураках, картошки-то раньше не было, пироги с щавелем, чай на корнях и травах, это ты испробовала… И не только чай-то травяной, еще и банька на травах, пару поднапустили, веничком хорошенько набздавали, тело всё расшаперилось и снова живой! Ты ж уже попользовала баню-то! Есть и староверские рецепты, знаю такое, окрошку иху уважаю – на квасу, с квашеной капустой да всякой всякотой. Это окрошка чисто ранишная, старинная еще, от похмелья наутро самое оно, так-то мы ее не каждый день готовим…

Вот я и слушала эту почти песню, особо в суть-то не вникая, а просто удивляясь настоящести и чистоте языка, не отравленного модными «пофоткаемся», «пока-пока», «трындец» и сами добавляйте любимое. Да и люди здесь такие же, неотравленные, улыбчатые, основательные, спокойно радующиеся дню, почитающие родителей и живущие среди кедров.

Вот така всяка всякота в наше туевое время. (Туевое – от слова «туя». А вы что подумали?)

Рецепт староверской окрошки-то я подвыспросила, получайте!

Окрошка староверская – капустка квашена, отжата, рублена и присыпана сахарком, лук нашинкованный зеленый, редиска мелко-мелко, огурчик соленый или свежий шинкованный, мед опять же для сладкости, пару ложек, как нравится, горчицу можно маленько и сольку. Дать постоять чуток, чтоб капустка сок пустила, и заливаем квасом, лучше своим. Отак от!

А еще местная икра кабачковая мне понравилась. Проходили мимо какого-то дома, там хозяин у казана во дворе орудовал.

– Михалыч, здорова, ты чего там шуруешь? – спросил наш провожатый.

– Здорова, кабаки вот жарю. Девать некудова их, икру закручу.

Ну и я тут же подоспела со своими вопросами-выспросами про что, да как и поподробнее.

На 2 кг кабачков нужно брать всех овощей по 1 кг. Солить-перчить в самом конце, в начале, по просьбе Михалыча, об этом даже не думать. Лук, морковь обжарить отдельно на сковороде, перец обжарить в казане, туда пошинковать кабачки, помидоры и через минут 40 закинуть жареные лук с морквой. Можно перемолоть, а можно и натурально, кому как нравится. Резаную зелень и зеленый лук потом выставить на стол. Проще простого!

А я, кстати, из этого же набора овощей делаю немного другое. Лежат-лежат, скажем, невостребованные кабачки в самом низу холодильника, всеми забытые и покинутые, ждут своего звездного часа, а тебе или нагнуться за ними лень, или не лежит как-то душа к овощам, а хочется творожка, или еще чего, короче, начинают они задумываться. С ними так бывает. Идут старческими пятнами, сморщиваются, скукоживаются, мягчеют характером, а местами вообще начинают подтекать, ну вы знаете, как это у стариков бывает. И когда я вижу такую картину, то отступать уже некуда – пускаю их сразу на полезное дело при таком раскладе, ведь ради чего тогда вся их кабанчиковая жизнь? Ну и ищу, что им может оказаться в помощь.

Нахожу, что есть: перчик, скажем, залежалый или два, морковку, одинокий крепкий баклажан нового поколения, помидорку магазинную, почти искусственную, крепкую, красную и никакую, без вкуса и запаха, лук, чеснок, зелень, превратившуюся уже в желтень, видимо, одного года рождения с кабачками.

Ну и рублю все это, как Чапай. На икру такое пускать не всегда есть настроение, тогда б, не рубя, в духовку печься сунула. А можно вот сделать эдакий овощной «мусор» для макарон, который совсем не должен смотреться однородной замазкой. Не спрашивайте только, пожалуйста, про то, сколько чего, я всегда на глаз и по обстоятельствам, это ж не тесто там какое-то. Главное, все отдельно пожарить и лучше на нескольких сковородках, тогда быстрее: лучок с морковкой – раз, на другой сковородке кабачков-старичков, потом баклажанушку, и так до конца. Складывать все в одну большую сковороду, и когда уже все сложено, заправлено специями, чесноком, зеленью и перемешано, добавляю как всегда – внимание – тертое кислое яблоко! Оно пропечется, растает среди овощей и придаст что-то такое… молодильное, дерзкое, непонятно-восхитительное вашему-нашему блюду. Пусть еще потушится под крышкой на тихом огне и вперед, на макароны! Или можно так, живьем, на хлебушке! Ну вот, почти одинаковый набор, но с изюминкой!

#######

В один из приездов на Алтай пошли на водопад Жираф, то еще, скажу я вам, место, просто так не доберешься. Отправились сначала по берегу горной реки Шинок. Долго тряслись по бездорожью на «газиках», «Нивах» и джипах, торжественно въехали в отгороженную от общей территории деревянными воротами Республику Алтай и встали на стоянку в их лесу среди только что зацветших диких пионов и огоньков, красота несусветная.

Наш проводник Андрей, крепкий улыбчивый мужик, сказал, что восхождение он посвящает дню рождения Роберта Рождественского и всунул флешку, на которую заранее были записаны все – ВСЕ! – песни отца! Ну и не надо говорить, что и по дороге туда, и по дороге обратно мы все голосили, подпевая Кобзону, Магомаеву и другим прекрасным исполнителям, радуясь, как дети. С Андреем было еще трое местных – молчаливых, внимательных, надежных и основательных мужиков. Таких, как надо, таких, которых я бы занесла в Красную книгу.

Поход был неожиданно трудным – сначала мы, нежные и городские, бросились фотографировать цветочки и совершенно расслабились, но через пару сотен шагов стало намного сложнее – переход горной реки несколько раз вброд, падения, соскальзывания, слезы, ушибы и полное обессиливание после долгой, скользкой и почти отвесной тропинки вниз. Андрей перетаскивал нас на закорках через холоднющие речки (хотя на фига ему это было нужно?), тащил девичьи сумки с нелегкими фотоаппаратами, ну а про подавал руку я и не говорю. И другие мужики так же. Без слов, просто протягивали ручищу и тащили. Дошли туда с большими препятствиями, пошли обратно с бОльшими. Теперь надо было подниматься. Нескончаемо и как-то бесперспективно. Но снова поданная рука, улыбка, вовремя сказанное нужное слово, шутка какая-то, и вдруг откуда-то появляются силы, идешь и доходишь. А на стоянке нас ждал суп из косули, сваренный мужскими руками, вкусный, с кореньями, местный дикий мед и чай из золотого корня, который «торкает и штырит», и кружка с самогонкой на кедре, пущенная по кругу – чуче на местном. А когда я спросила для интересу, сколько же этой самогонки с собой, Андрей сказал, что, мол, обижаешь, мы порожняком не ездим, 2 литра на экипаж-то хватит – и достал спиртовые припасы. А потом мужики собрали все до салфеточки, погрузили в машину, развернулись аккуратно, след в след, чтоб лес больше не будоражить и не давить траву, и вдарили по газам.

На обратной дороге снова орали песни, отцовские, отборные, смотрели на красоту вокруг, на лошадей, кедры, горы и солнце, и показалось мне, что начинаю понимать я – красивая незагаженная природа рождает красивых и чистых людей. Как мне кажется.

Так и передвигались по Алтаю, с места на место, слушали замечательный местный говор, который прекрасно создает настроение и который сама с нескрываемым, каким-то очень детским удовольствием, пробуешь на язык! И ничего, что переезды длиннющие и не по самым хорошим дорогам – Алтай-то огромный, как все иначе посмотреть? Ничего страшного, это только оттеняет вечное удивление и восхищение от того, что видишь!

Только приехали в Солонешенский район, а навидали уже достаточно! С утра забрались на гору маралов смотреть, увидели пятерку рыжих, аж в красноту, очень торопливых. Один мимо нас гордо прогарцевал, словно какой кинозвездун по красной оскаровской дорожке. Продышались, на горы посмотрели: если вершина в снегу – белок называется. Потом сыры местные поели – много и самых разных, гурманских, из соседнего хозяйства привезли. Оттуда в другое хозяйство, за медом. Пасечник там совсем свежий, только недавно начал свое пчелиное дело, но весь аж горит от счастья, что пчелок завел! Блинов напекли, чтоб с медом пробовать, медовуху поставили, как водится. А куда здесь без нее – душа требует красоту по-своему осмыслить!

Показал нам, как эту медовуху дома строить. Напиток этот необычайно веселильный – у кого ноги отнимает, у кого язык заплетает, но настроение всем повышает, проверено на себе! Да и живой витамин В, который льется прямо в кровь! Рецептом своим поделился.

Значит, так, первым делом выбираем мед. У него все просто, далеко ходить не надо, бери да делай. А городским жителям проблематично. Мед хорошо бы свежий и самый ароматный, гречишный вот очень подойдет, например, или липовый. И надо следить, чтоб суррогат на рынке не подсунули, сироп какой-нибудь крашеный. А то вместо медовухи сироповуха получится.

Всего надо совсем немного:

300 г хорошего пахучего настоящего меда;

2 л воды;

1 ч. л. сухих дрожжей (или 25 грамм прессованных);

5 г шишек хмеля;

корица и мускатный орех как желаете, по вкусу.

Все это легко достать, а шишки хмеля в любой аптеке за три копейки можно купить, не редкость.

Кипятим воду и добавляем мед. Он сразу норовит прилипнуть ко дну, мы допустить этого не можем, поэтому усердно крутим ложкой, не прерываясь и не отвлекаясь на жизнь. Пенку собираем, не нужна она нам. Ну и начинаем добавлять то, что поправляет вкус и придает ему пикантность – корицу, шишки хмеля и мускатный орех. Еще немного мешаем, чтобы мед в горячем состоянии впитал эти ароматы, и убираем с огня. Даем немного остыть, не выше 30 градусов, и вмешиваем дрожжи. Если будет слишком горячо, то дрожжи сварятся, и наша медовуха не забродит. Переливаем в большую бутыль или банку и оставляем в теплом и темном месте, надо сделать так, чтобы зреющей медовухе было тепло и темно одновременно. Закрываем горлышко медицинской перчаткой с маленькой дырочкой на одном пальце, через которую будут выходить избыточные газы. Через несколько дней в кастрюле начнется жизнь – появятся пузыри и таинственное шипение через дырочку, медовуха заговорит. Говорить она будет около шести дней, потом брожение закончится, перчатка сдуется и можно фильтровать. Главное, не взбалтывать и не выливать целиком, а оставить осадок на дне, и аккуратно, через несколько слоев марли, разлить медовуху по бутылкам. И что ждать? Можно пить!

После медовухи все заголосили, запели песни и пошли, поддерживая друг друга, по машинам, улыбаясь во весь рот и жалобно икая. Отправились в таком состоянии на пикник. Поперли на джипах по бездорожью на самую верхнюю верхотуру! Там никаких дорог – одни направления! Трава в человечий рост, сочная, ярко-зеленая, аж трещщыт и соком брызгает, когда по ней едешь. А это только начало июня – как она к августу-то вымахает! Повсюду цветы белые, невесомые, зонтиками, все поляны собой заливают, словно зимним невесомым снегом, березы толстенные уж сколько десятилетий тут живут, могучие, красивые, отмытые дождями. И бабочек белых тысячи среди этого белого великолепия. И непонятно, где кончаются цветы, где начинаются бабочки. Такое ощущение, что цветы этих бабочек выдыхают…

Откуда столько этих летучих, спрашиваю.