Приеду к обеду. Мои истории с моей географией Рождественская Екатерина

Решила навестить русские продуктовые магазинчики, чтобы не только бородинского купить, творожка израильского (местный противный, соленый, фу), квашеной капусты, докторской или чего-то такого ностальгического – тут все это есть! – а и узнать последние местные известия. Люблю такие колоритные места, туда же приходят не только продуктами запастись, но и новостями обменяться, и что из этого важнее – неизвестно. Магазинчики разбросаны по всей Санта-Монике с прекрасными географическими названиями – «Карпаты», «Одесса», и там есть всё! И даже привычные русскому человеку лекарства типа но-шпы, известной, по-моему, только среди россиян.

– Откуда у вас корюшка, боюсь спросить? – Покупатель стар, но генетически улыбчив.

– Натан Моисеич, она – таки из Ленинграда! У меня прямые ежедневные поставки, вы ж знаете! Петр Первый не только окно в Европу прорубил, но и форточку в Калифорнию! – Продавщица мясиста и разухабиста, видно, что живет разговорами, прям питается ими.

– Ты мне привираешь?

– Я чуть-чуть вру! А вы не знали, что есть и калифорнийская корюшка? Вот, я вас просвещаю, таки есть, свежайшая!

В другом магазине старушка со своим стульчиком на колесах въехала в дверь, сразу села, глубоко и жарко дыша. Пахла она чем-то из прошлого века, такими пыльными, залежавшимися духами часто пахнут старушки.

Я потихоньку закрыла себе нос бородинским и слушала, о чем они говорят, продавец с покупательницей. Никуда не деться – лавчонка метров 10 квадратных!

– Какой сегодня ветер, Любочка, я еле дошла, чуть не унесло! Раньше таких ветров не было, климат очень изменился! Я же помню, мы приехали, и я поначалу задумала умереть от жары, это было что-то с чем-то! И помню, как удивлялась на этот район, привыкала к этим мускулистым мальчикам, которые ходят парами, но мне со временем объяснили, что первые русские, когда сюда давным-давно приехали, то выбрали для соседства именно их – они опрятные, следят за собой, не ругаются, собачек любят, никаких шумных разборок – удивительные соседи! Другое дело, повезло ли им с нами, – и она засмеялась хриплым прокуренным голосом.

Послушала, поулыбалась, пошла дальше.

Что называется, слово за слово. Видите, как, почти вся биография с подробностями! А американцы, ну или англичане, так не умеют. И я как-то брезгливо отношусь к приветствию «hello, how are you?» (с англ. «Привет, как дела?») Это, конечно, не про Лос-Анджелес, а в целом про это обращение на английском. По одной простой причине: когда спрашивают, как ты, то очень тянет рассказать. Наверное, это слишком по-русски. За рюмочкой, как мы любим. Ну или на худой конец – за чашкой чая. Ну или в очереди в магазине. Просто если интересуешься, что у меня нового – садись, слушай. А я в ответ готова услышать американскую историю ужасов! А то чего просто так вопросами воздух сотрясать? Но нет, это тут не положено – спросил, показал зубы и бежать дальше.

Иду дальше. В ресторане «Traktir» заказала холодного свекольника и куриных котлет, очень вкусных, надо сказать. Рядом двое солидных дядек обсуждали меню:

– Надоел харчо. А тебе?

– Наверно, бля.

– Борщ возьму. А ты?

– Наверно, бля.

– А на второе? Снова люля?

– Наверно, бля.

– Беленькой пятьсот?

– Наверно, бля.

Бля, хоть записывай на диктофон, такой шикарный и содержательный диалог. Я даже обернулась на мужиков, любопытно было поподробней разглядеть этого, который «наверно, бля». Обычный такой, в рубашке, чуть ссутулившийся, внимательно читающий меню и глухо и монотонно говорящий каким-то своим внутренним голосом. Словно запрограммированный на такое вечное согласие с долей сомнения – «наверное, бля»…

#######

Поехали на океан. Немолодая красивая женщина – водитель, ей 72, сказала она зачем-то и сразу распознала в нас русских. Крашеные черные волосы, обилие серебряных колец и браслетов, темные очки, лицо – я видела в зеркале – ухоженное, тонкое и немного печальное.

Я тоже из русских, сообщила. Моя бабушка с дедом и с дочкой, мамой моей, в пятидесятые бежали откуда-то из России. Как это было тогда возможно, удивилась я, в пятидесятых-то, не понимаю, никто никуда не ездил, все или сидели, или плакали по Сталину и молча строили коммунизм.

Из какого города, спрашиваю. Не знаю, родители намеренно не сказали…

Мама в России заболела раком, который быстро прогрессировал, и уехала с огромной опухолью в животе, отправилась, как думала, умирать в такую даль. К врачам даже не обращалась, не хотела слышать, что обречена.

Как только появилась в Америке, а заняло это порядочно, несколько месяцев, то сразу эту опухоль, то есть, меня и родила! Она никак не думала про беременность, тем более первую, ведь ей было уже за 50, и она была уверена, что бесплодна! Меня назвали американским именем – Victory, дитя свободы, и говорили со мной только по-английски, единственное слово, которое я знаю по-русски, это «нет»! Мама часто мне кричала: «Нет! Нет!» И отцу тоже… Жалко, русского я не знаю, неправильно это, как я теперь понимаю. Когда я спрашивала о дедушке-бабушке, мама отвечала, что они живут далеко, на севере.

На Аляске?

Да, даже севернее. А что может быть севернее Аляски?

А почему не приезжают? Старые потому что…

И пустые стенки дома, ни одной фотографии, ничего. Я раньше думала, качнула она головой, что у всех дома пустые стены… А теперь понимаю, что только у меня, и безумно жалею, что не выспросила маму про прошлое, кто мы, откуда, что произошло, почему и как уехали… Так и живу в полном неведении, словно стерли все ластиком. Гложет меня это.

Хотя я маме часто задавала вопросы, но она всегда отворачивалась и отвечала, что мала еще, потом как-нибудь расскажет. Но рассказать так и не успела, ушла в детство, совсем потеряла память и связь с реальностью. Стала общаться со мной по-русски, много говорила, подробно, и, наверное, что-то очень важное.

По-русски я не понимала. Совсем. Ничего.

А потом она умерла, видимо, все мне рассказав.

Женщина говорила спокойным завораживающим голосом, читала мне свою судьбу, словно по бумаге. Наверное, хотела поделиться. Наверное, рада была, что русские. Надавала советов, где что выгоднее купить и куда лучше пойти гулять.

И все время гремела браслетами, поправляя волосы.

Привезла нас на Пляж Венеция (Venice Beach). Место любопытное, веселое, дурное. Со всей Америки сходятся сюда бездомные творцы, художники, музыканты, наркоманы и прочая бомжовая элита. Ходила я по набережной, удивлялась, как можно людям в расцвете лет так жить… Лежат, смотрят в пальмы, курят, пьют, отходят пошарить по мусоркам, снова ложатся на песок. Немытые, странные, нездешние. Понимаю, они сами себе выбрали эту жизнь, но как такое безделье может нравиться?

Весь пляж в кабинетиках «зеленых докторов», где за сорок баксов дают косяк марихуаны – в Калифорнии это законно, по рецепту.

Полно уличных музыкантов, жонглеров, акробатов, пляжно-городских сумасшедших. Крикливо одетые, голосящие на весь Тихий океан, нелепо танцующие.

А на стенах домов – рисунки их галлюцинаций, слишком ярких, слишком странных, кажется, вылезающих из того мира сюда, в реальный.

Множество дешевых туристических кафешек и фаст-фудовских забегаловок с видом на океан, остановилась перекусить в одном из таких.

Рядом плюхнулся приличного вида бомж с большой сумой, заказал себе американо.

Пиджак довольно чистый, ботинки на два размера больше, как шлепки, черная шляпа с синей лентой и слипшиеся волосы до плеч, а на груди – большая золотая медаль на широкой красной ленте.

На столе у него все самое необходимое – брызгалка для лица, чтоб увлажнять, банан в качестве закуски к кофе, черные очки и телефончик с наушниками. Неплохой набор для бомжа, но он действительно был бездомным – за углом стояла большая тележка с его имуществом.

Он слушал музыку и постоянно увлажнял себе лицо. Потом вдруг решил снять носки и повесил их на соседнем стуле просушиться…

Я отсела подальше, честно скажу.

А у него шла своя жизнь, он поводил головой, слушая какую-то волшебную музыку, находясь в нирване и подставляя лицо калифорнийскому солнцу.

Без носок и с увлажнителем ему было очень хорошо.

Потом случайно выдернул наушники, и я услышала музыку.

Стас Михайлов пел что-то про темные глаза…

#######

Очень понравилось в Лос-Анджелесе отношение к месту, где живешь. Очень уважительно к окружающим, психологически выверенно и как-то точечно, что ли.

На улице плакат – «Наш замечательный район мы загрязнять не будем! Ведь около вашего дома должно быть убрано!» И думаешь, что это забота конкретно о тебе и твоей семье, и включаешься в это, и никогда не бросишь бумажку или окурок. И не только у себя около дома, но и вообще в городе.

Иду по улице, на асфальте надпись: «Надо бы убрать за вашей собачкой, вы же любите чистоту! И мы любим!»

Поэтому и правильно начинать с себя, со своего личного пространства, со двора, где живешь, а не думать сразу обо всей планете в целом. Ко всей планете придем, только начав с себя.

Так уж устроен человек.

Пошла в музей, хорошее это дело. И успокаиваешься, монотонно шагая по залам и глядя по сторонам, и удивляешься, не понимая, почему именно эта картина висит в музее и почему именно ее, такую среднюю, выбрали из остальных, и радуешься, когда взгляд падает на что-то сногсшибательное или близкое тебе. Музей современного искусства BROAD в Лос-Анджелесе, совсем недавно открытый. Очень интересное здание, талантливое, нетрадиционно спланированное. Прождала в очереди за билетами минут сорок. Порадовалась – много молодежи. А искусство действительно современное, может, для меня лично слишком современное и не всегда понятное. Зачем врать, что я от всего в восторге? Зачем делать умный вид и надувать щеки? Что-то, несомненно, да, но многое нет, особенно черные прямоугольники Немалевича. Много для меня необъяснимого, но, видимо, не доросла. Сама не понимаю, мурашки не бегут, дыхание не спирает. А если «шедевр» объяснять, то, по-моему, это и не шедевр вовсе. Он сам за себя должен говорить, без посредников. Так мне кажется. Иногда стараются доказать «шедевральность» огромным размером. Становится еще смешнее.

Но нашлись и жемчужины в сегодняшнем наборе камешков с пляжа: удивительный японец, художник Такаши Муроками, по-своему, по талантливому видящий Мир и дарящий этот взгляд нам. Восхитил, честно!

А еще в этом музее я услышала и увидела удивительный оркестр: темная большая комната, заходишь и видишь штук десять довольно больших экранов, и на каждом музыкант из этого оркестра играет что-то свое на каком-то инструменте. Женщина в длинном белом платье или ночной рубашке сидит, склонив голову над аккордеоном, и перебирает клавиши. Открыто окно, ветер шевелит ее одежду, из сада солнечный луч и столбик пыли или пыльцы, поднимающийся в этом мягком свете. Другой экран – скрипач вдохновенно, закрыв глаза, играет мелодию. Рядом старинная кровать-ладья красного дерева, зеленое шелковое белье и обнаженная спящая женщина. Еще сюжет: мужчина в ванной, в наушниках, видимо, звукорежиссер. Вода чуть коричневая, видимо, ржавая. И так каждый музыкант исполняет партию в своем мирке, сам по себе, а вместе они – целый оркестр и музыка звучит потрясающая, цельная, могучая! И мурашки, и улыбка, и не хочется уходить, хочется снова и снова переходить из комнаты в комнату! Очень живая и хорошо выполненная идея. Настоящее стоящее искусство!

Престраннейшего человека встретила на выставке недалеко от музея с такими же престраннейшими товарами. Продает книги и украшения. Украшения старые, амулетного свойства. Все со смыслом. Вот кольцо, говорит, для проверки вашего мужчины. Если он догадается, что кольцо надо повернуть – ваш человек! А чего это он вдруг полезет мое кольцо крутить, думаю? Очень было бы странно…

А это кольцо, говорит, чтоб стать начальником! Чтоб все вас слушались – и показывает треугольное такое, торчащее, индейского вождя. А меня и так слушаются, ну не все, конечно, а кому надо. Тоже не взяла.

Тогда вот, это реплика серег Елены, из-за которой Троянская война началась, берите! Зачем, думаю, чтоб из-за меня войны начинались, не хочу!

Посмотрите тогда вот на это кольцо древних майя, оно магическое, охранное, будет вас оберегать! А у меня Басё есть, тот еще охранник – как вонзится зубами в мягкое – не оторвать!

Вынимает он тогда из загашника сверток, наверное, уже от безысходности, а в свертке тряпочка, в тряпочке снова кольцо – старого серебра, черненое, иранское, все в мелких серебряных прыщиках. Вот, говорит, это чтоб ребенка родить, можно даже пол загадать! Вот, видите, тут колесико поворачивается? Сюда – мальчик, туда – девочка! Возьмете?

Думала я, думала, вертела в руках, но чего-то не взяла, пожадничала, а теперь жалею, повернула б колесико куда надо, родила б еще раз, вошла б в Книгу рекордов Гиннеса, прославила бы страну… Эх…

Но Лос-Анджелес не только для музеев и прогулок по бесконечным длиннющим улицам. Это же Голливуд, а где Голливуд, там и театр, и странно было бы не посетить хоть один из них. Есть театры совершенно выдающиеся и по красоте, и по убранству, и по репертуару. В один из таких я сходила и поняла, что в жизни не видела ничего удивительнее, чем Pantages Theatre! Роскошный и абсолютно сказочный! Вы же знаете, что я не самая восторженная девушка на свете, но туууут…. В нем обычно идут бродвейские мюзиклы, а для мюзикла, уверена, лучшего места во всем Лос-Анджелесе не найти. Мы тоже причепурились и отправились на премьеру спектакля «Телохранитель». Но как я вошла, мне, честно говоря, было уже совершенно все равно, что я увижу на сцене!

Все мое внимание было приковано к интерьеру, ни на что не похожему из тех, что я в жизни видела. Какое фойе, какой зал и потолок! Никакого новодела, металл на люстрах блестит так, как положено, тускло, благородно, с патиной и чуть заметным налетом времени. Светильники в театре вообще особая песня – сделанные с таким утонченным вкусом, даже, кажется, не сделанные, а родившиеся от каких-то невероятных сказочных арт-декошных родителей-волшебников. Да и все вокруг в этом же стиле арт-деко, том самом, настоящем, когда ревущие двадцатые годы прошлого столетия тихонько успокаивались и начинали плавно перетекать в тридцатые, депрессивные, упаднические, что и стало постепенно отражаться на окружающей интерьерной среде. Стиль этот был придуман, видимо, для того, чтобы взбодрить людей, измученных войнами и революциями в начале двадцатого века. Контрастные цвета, роскошные ткани – бархат, тяжелый шелк и парча, блестящие металлические поверхности, фасетное стекло, зеркала, мрамор, огромные металлические статуи, все эти роскошества призваны были вселить в человека уверенность и жизнелюбие. И театр Пантейджес – яркий тому пример. Все настолько необычно, дух захватывающе и так непохоже на всё виданное, что челюсть моя так, видимо, и осталась надолго отвисшей. Честно говоря, больше всего мне понравилась доспектакльная атмосфера в фойе. Многие пришедшие, не все, конечно, но большинство, были разодеты в пух и прах, ну прям как в «Великом Гэтсби» – в смокингах, блестящих пиджаках, дамы в замысловатых шляпках, струящихся открытых платьях, соответствующих поводу и интерьеру, и обязательно с бокалом игристого в руке – а оно продается на каждом шагу мальчиками, одетыми в стиле 30-х. Все пришедшие, кажется, хорошо знакомы, плавно передвигаются по роскошному фойе, раскланиваются, улыбаются, перебрасываются шутками. Подтянутые лицами женщины выгуливают своих мужей и подаренные ими караты. И даже когда звонит третий, настойчиво зовущий в зал, звонок, никто особо не спешит занимать места, ведь выпит уже не один бокал, услышана не одна сплетня, обсуждены и осуждены многие присутствующие, а что может быть прекраснее такой прелюдии?

Запомнилось все это, очень запомнилось, словно побывала в историческом фильме, после которого осталось яркое послевкусие, моментально нашедшее свое место в памяти – чуть приоткрывается маленький ящичек где-то в подсознании, а там сразу и запахи дорогих духов, и вкус шампанского, и гул опьяненных гостей, и приглушенный свет, и огромные каменные фигуры по стенам, словно охраняющие эти воспоминания и зашедших в них людей…

В Калифорнии вообще много точек притяжения помимо голливудских театров. Только тут, благодаря климату, целых восемь национальных парков, где растут самые большие в мире деревья. Высокие и старые, как секвойя «Гиперион» или «Мафусаил», причем никто, кроме нескольких ученых-ботаников, ботаников в прямом смысле, не знает, где именно они растут. А как же, секретные объекты, практически государственная тайна. Нельзя же привлекать к ним внимание туристов, затопчут, разберут по веточкам и шишечкам.

И очень наглядно увидела жизнь секвойи в холле гостиницы, где мы остановились. Это был огромный отполированный срез дерева во всю стену, с пола до потолка. Вроде как часть интерьера. С бессчетным количеством годовых колец, некоторые из которых были отмечены большими золотыми гвоздиками: вот, например, почти в самом центре, начало римской империи, смерть Юлия Цезаря, рождество Христово, изобретение пороха в 1280 году, издание библии Гутенберга в 1450, путешествие Колумба в 1492, а вот спустя два века пилигримы заселяют Америку, еще через столетие – провозглашают независимость США, потом еще много чего исторического, вот уже двадцатый век, начало Первой мировой и, наконец, убийство дерева – 1952. Ему было 2000 лет, когда его взорвал какой-то идиот на своей частной земле. Что так могло срочно понадобиться, чтобы убить такого великана??

Климат на западном побережье действительно благодатный, хотя, чем дальше едешь к центру материка, тем жестче палит солнце и благоденствие превращается в выжженную пустыню, словно это уже совершенно другая планета. А по берегу – райские места, бушует вечная зелень, цветут деревья и продают местное винцо. Район Калифорнии вообще один из ведущих в мире по производству вин, в основном, красных сортов «Каберне-Совиньон» и «Мерло». Шестое место в мире! Неплохо! После Франции, Италии, Испании, Чили и Австралии. Так вот, мы и решили посмотреть, как оно все на калифорнийских виноградных просторах происходит.

Махнули на винодельни на полпути к Сан-Франциско, в самые винные территории, в городок Пасо-Роблес, где винные реки и кисельные берега. По дороге заметила одну большую американскую проблему – ядовитый мох на дубах. Проблем, скорее всего, конечно, в Америке больше, но заметила я именно эту, уж очень бросилась в глаза. Дороги к винодельням в этом районе сплошь в дубовых рощах, там растет калифорнийский красный дуб, который охраняется государством. Но охраняется, видимо, фигово, потому что весь во мху. Выглядит это всё необычно и волшебно, я бы даже сказала, словно нарочно, ветки в таких седых космах, которые свисают до земли, спутываются с кустами внизу, ползут по земле и врастают в нее, как в сказках Ромма. Ждешь, что вот-вот Милляр в ступе пролетит у тебя над головой по дороге в свою избушку на курьих ножках. Вокруг целые леса в таких окуклившихся, опутанных серебряной паутиной дубах, странно переплетенных между собой. Такое впечатление, что работали над этими шикарными декорациями сотни декораторов-профессионалов или миллионы сказочных пауков. Я потом спросила у местных, что это, ведь все дубы в некоторых местах заражены поголовно, как у нас в Подмосковье стоят целыми гектарами эти несчастные голые елки после короедов.

Мнения местных разошлись, они четко разделились на пессимистов и оптимистов, одни сказали, что страшная вещь, поселяется такой мох на дубе и начинает всеми своими присосками вытягивать из него соки, пока не выпьет все до последней капли и не осушит. Тогда столетний великан и валится оземь, и всё, и считай нету. Другие подошли с практической точки зрения к этой проблеме – мох этот зовется испанским или бородой лешего, а по-научному, уснея. Так вот, уснея эта – один из мощнейших природных антибиотиков, практически панацея. Этой лесной бородой и раны перевязывают, и кровь останавливают, и от любых болезней настаивают, и компрессы прикладывают. Лечись – не хочу! Но даже не зная всего этого, серебряные, зараженные бородой лешего, леса, очень впечатлили своей нереальностью и необычностью.

Сам городок Пасо-Роблес, как и все в округе, заточен на выпивание вина и его продажу. Любая дачка с виноградником – открытая для всех территория вина. Про него здесь знают всё и все, даже дети. Главная забава – дегустация. Переезжаешь от винодельни к винодельне, медленно потягиваешь красненькое, здесь почему-то сплошное красненькое, ну еще розе попадается, и смотришь на холмы, утыканные распятиями виноградных лоз. И народу, надо сказать, порядочно, многие любят такое винное сафари. Магазины тоже сплошь винные или винных принадлежностей, на каждом углу какое-нибудь умное высказывание, типа «Вино помогает жить легче, чуть замедляет ее ход, снимает ненужные всплески и делает тебя терпимее».

«Вино – это доказательство того, что Бог любит нас и хочет видеть нас счастливыми».

«Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино».

«Вино становится лучше с годами. Я становлюсь лучше с вином».

Ну, может и так.

На одной из виноделен неожиданно познакомилась с першеронами! Встретила в детстве это название где-то у французских классиков, чуть ли не в «Трех мушкетерах», и запомнилось почему-то навсегда. А сегодня раз – и вот он, красавец!

Першероны – порода тягловых французских лошадей в тонну весом каждая. Как наши владимирские тяжеловозы. И почти 2 метра высотой! Могучие, философски настроенные, спокойные, благородные, стоят себе, даже не жуют, а смотрят на виноградники и думают о чем-то о своем. О чем, интересно?

На этой тонне можно кататься верхом, почти как на слоне. Они очень дружелюбны, как и большинство гигантов. Коня-великана можно без труда обучить пахоте или выступлению на манеже цирка. Они вообще быстро понимают, что от них требуется. В общем, это удивительное сочетание силы, массивности, ума и доброты.

Говорят, это лошадки древние, возили еще рыцарей во всей их железной гремящей амуниции. Представляю, как эти консервные банки с пиками шикарно смотрелись на могучих конях! И с каким звоном и грохотом с них падали на турнирах!

Я подошла поближе, встала у загона, представляя эту картину, одновременно потягивая прекрасное винцо и глядя, как кони хлопают длиннющими ресницами и пофыркивают, раздувая ноздри и вдыхая богатый воздух. И тут я четко осознала, что вот он, простой момент счастья. Вроде бы ничего особенного – лошадь, пейзаж, бокал, смешная придуманная картинка, но какое-то удивительное состояние, охватывающее всю тебя— да, запомни, цени простые вещи.

По дороге обратно в Лос-Анджелес заехали в Санту-Барбару. Как можно было проехать мимо, когда столько воспоминаний о знаменитом сериале конца прошлого века, столько «знакомого» народа – уж хотя бы кто-то из семьи Кэпвеллов или Перкинсов там точно должен был встретиться, помните, даже анекдот такой ходил!

Сам городок очень курортный, как Пицунда, скажем, или Гагры. Народу туристического тьма в будние дни, но я-то умная, заявилась туда вечером в воскресенье – и никого! Одни сплошные статуи из цветных металлов на каждом углу – бери не хочу. Но помню, когда первый раз была здесь лет 7 назад, они тоже стояли на тех же местах в том же количестве. Значит, брать их никто особо и не собирается и сдавать в утильсырье тоже. Пустой южный городок-деревня, только не в российском понимании этого слова, конечно, просто все виллы не выше двух этажей, выше строить не разрешено. Довольно душистый, хвастающийся красотой и неповторимостью своих палисадников, ну, садиками у дома, вы поняли. Вот и все впечатление… И ни одного знакомого Кэпвелла.

#######

В другой мой приезд в Лос-Анджелес остановилась у друзей. Прекрасные люди, друзья детства, врачи, очень люблю их. Он уехал лет 25–30 назад из России, встретил Ее, поженились, родили, осели, начали работать. Мы растеряли друг друга на несколько этих десятилетий, потом вдруг совершенно случайно, спустя много-много лет нашлись через каких-то знакомых, и это оказалось огромным счастьем, когда общее прошлое, корни, дружба родителей, воспоминания и всепоглощающая нежность. Живут в Беверли Хиллз, и как раз я приехала, когда в разгаре был ремонт у них в саду – покраска, побелка, перекладка плитки, переделка сада. Главный мастер – пожилой армянин, все время подозрительно на меня поглядывал. Но молчал. Так несколько дней и присматривался молча. Вчера входит ко мне домоправительница:

– Пойдем, очень прошу, Армен меня мучает какой день уже! Очень хочет с тобой сфотографироваться! Говорит, его родители твоего отца обожали, стихи его знали. И он знает! Даже прочитал мне несколько строчек. Очень тебя просит! Несколько дней пристает: «Давай-давай!» Я пыталась отказать, но никак не получается. Пойдем, сфотографируешься с ним, а?

– Прямо сейчас?

– Ну да, он ждет!

Нельзя же заставлять мужчину ждать, думаю. Пошла за домоправительницей. Она торжественно выходит во двор и как конферансье объявляет:

– Вот, Армен, это Катя!

Я в лучах славы и солнца выхожу во двор, где сидит полулежа или лежит полусидя Армен (у него перекур) и еще кучка рабочих в разных углах за разными занятиями.

– Здравствуйте, – говорю. – Где будем сниматься?

Армен смотрит на меня, прищурившись и возмущается:

– Какой сниматься? Зачем? Я совсем к этому фото-шмото не готов! Не одет, ты что, не видишь? Завтра приходи! – и отмахивается от меня рукой, как от назойливой мухи.

Остальные мужики удивленно на меня смотрят, а Армен даже не привстал. Ну, я так же гордо и ушла, словно мой номер закончился, не успев начаться. Так долго я давно не смеялась, чесслово!

И что вы думаете, таки на следующий день он пришел на работу в костюме! Но пошла ли я второй раз напрашиваться на комплимент, это большой вопрос! Мы же, девушки, народ гордый!

#######

Были вчера в гостях. Он американец, она русская. Очень милые и приятные люди. Хороший ужин, долгая прогулка у океана и много-много вопросов. А вы знаете, что такое Гугл? Вы слышали про айфон? Да? И его в России можно купить? Вы в России католики? Не все? А кто тогда? Буддисты? Неееет? Тоже не все? Ортодоксы? Сайентологи? Греческие? Православные? Как интересно! А банк у вас в России один государственный и других нет? А Путин – премьер-министр? Уже нет? Как интересно! А кто? И живет на Красной площади?

Не знаю, как так он не спросил про медведей с балалайками, но я честно ждала.

А потом, выпив чай, хозяин пошел к себе в комнату и через минуту вернулся уже босиком и в пижаме.

Намекнул, что пора было уходить…

#######

Сажусь в такси, водитель улыбается:

– Наконец-то по-русски поговорю! Когда приходится по-английски общаться, у меня прям весь затылок от страха леденеет! Сейчас я вас буду музыкой радовать! Можно? Ну, слушайте! Сначала песня про меня! Прямо конкретно про меня!

– Вам посвящена? – спрашиваю.

– Нет, зачем? Просто про меня написана. Я и сам вам могу спеть, но лучше буду ему подпевать! Вы, надеюсь, не против?

А я, как всегда, только за!

Ну и он включает Высоцкого. И голосит с ним в унисон, и хрипит натужно, всё, как положено!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Высоцкий отпел про нашего водителя, потом Толкунова, Анна Герман, какая-то современная неизвестная мне певица – а водитель со всеми поет, не перестает, руками размахивает!

Вот такой нежданный музыкальный набор.

Ну а потом мы приехали! И вообще, должна признаться, что наблюдения за местными водителями – отдельные сюжеты для фильма. Какие интересные попадаются персонажи! Одна негритянка, например, везла нас и вязала длинный шарф. Не все время, конечно, а на светофорах. А водитель-колумбиец рассказывал, что перевез в Штаты уже почти всю семью, 18 человек, еще на родине осталось 5, а после них начнет перетаскивать двоюродных братьев и сестер. Иногда водители оказываются нашими бывшими соотечественниками, и я как-то раз ехала с очень классическим персонажем из 90-х, в черных очках, шрамах и черной рубашке. В машине дискотека – зажигательная русская народная шансонная песня «Таанцуй, Россия и плачь, Европа, а у меня самая, самая, самая красивая попа!» Я ее раньше, честно говорю, не слышала, но водителю, видимо, она очень нравилась. Подпевал припев про попу всю дорогу. Смешно выглядело, сидит амбал в джипе, весь из себя харчистый в плечах, и поет, что у него самая красивая попа! Я не смеялась, нет, я сдержанная, вы ж меня знаете…

Но какой бурлеск был у меня внутри, трудно представить!

Как-то раз еще нас везла красивая черная девушка с часто встречающейся человеческой болезнью под названием логорея. Это почти как диарея, только из другого места – понос, но словесный. Сначала она мило улыбнулась и предупредила – мы с вами будем ехать 33 минуты! Я и не предполагала, что столько узнаю за эти полчаса!

Первое время я пыталась участвовать в разговоре: шутила, вяло отвечала – вяло, потому что ответы мои не проникали в ее уши, эти уши вообще не были предназначены для поступления информации. Минут через пять поняла – бес-по-лез-но! Человек настроен только на себя, болезненно вещает, как радио, может безостановочно говорить обо всем: о наращенных ресницах, о проблеме расизма, о том, какие невкусные стали картофельные чипсы, о лесбиянке с пневмонией, о странных привычках ее мужчин (один привязывал ее скотчем к кровати, но я уверена, что он ей просто заклеивал рот, чтоб не болтала!), потом вдруг без особого логического перехода заговорила о мэре Чикаго, о мексиканских апельсинах и о чем-то еще и еще, перекрикивая галдящее радио.

В общем, сильно пожалела ее саму и ее родных, ведь со временем она стала для них фоном, как включенный телик, к которому настолько все привыкли, что уже и не замечают и никогда, видимо, не надеются услышать ничего важного. Она – ходячий голос и всё, белый шум, фон, который тарахтит, долбает, болтает, мямлит, лопочет, долдонит, балаболит без остановки, а жизнь её и её семьи идет себе тихонько мимо…

#######

Теперь про Нью-Йорк.

Была до этого пару раз в Нью-Йорке, но сейчас, приехав спустя много лет, немного по-другому его восприняла. Раньше была очарована его милой суетой, неповторимостью, атмосферой, устремленностью вверх, казалось тогда, что попала в сказку, ходила, открыв рот. И много лет с тех пор уже прошло, и почти везде-то я успела побывать и много чего увидеть. И вот снова вернулась. И я изменилась, и город. Стал не хуже и не лучше – просто по-другому воспринимаю. Уже не сказка, скорее, мультфильм. Диснеевский. Как нарисованный по линеечке мульт-персонаж – упирается в небо высотным заборчиком с яркой и галдящей толпой внизу, разномастной, спешащей, нетерпеливой. Стал более неряшливым, разленился, не убирает за собой. Безумно удобный, особенно для вновь прибывших: тщательно вычерченный, разделенный на квадратики, названный цифрами – 15-я улица, 40-я, и пространственными понятиями – Верхний город, Нижний…

Остановились на этот раз в самом центре, чтоб до всего было рукой подать. Гостиница в основании – ну, чуть меньше школьного физкультурного зала, не вру. Но жили мы на 28-м этаже, откуда весь город виден, но не слышен. И стоят такие здания-иглы повсюду, словно воткнутые в землю, как в подушечку для иголок, у меня есть такая. Внизу маленькая стойка-ресепшн, скромный барчик и лифт, а вся остальная жизнь – по этажам. Комнаты крохотулечки, только кровать и влезает, но окно во всю стену, это и есть главная забава – пришел, сел на кровать, уперся коленками в окно и следишь-наблюдаешь… Закаты, рассветы, людишки-муравейчики черными стайками ходят, машинки игрушечные ездят, птицы деловые пролетают, иногда и туманные облака в окошко заглядывают, красота! Хоть из номера не выходи!

У гостиницы живет бездомная. Их вообще стало в Нью-Йорке очень много. Черная, за 40, вполне себе фигуристая, в модных очечках и огромных золотых бусах. Сидит на чемодане метрах в пяти от двери и травит байки. Прогнать ее никто не может, гонят, увозят, а она все время возвращается – это мое место, мэр разрешил и всё тут! Бомжей, и вправду, не гоняют по приказу мэра, там же демократия во всем. А тетка эта, видимо, местный философ, всегда под кайфом, всегда в хорошем настроении. Вокруг нее постоянно куча других бездомных, своего рода клуб, слушают ее байки, открыв рот и попыхивая. Всё при ней – и маникюр, и огромные золотые кольца в ушах, и неровные, кусками, накладные ресницы, отклеенные у края глаз и придающие ей немного гротескное выражение. Дырявые грязненькие джинсики в обтяжечку, майка драная – не то модная, не то действительно драная, поди разбери. Сидит, опершись о стену, ноги вытянет, чтоб через них прохожие перешагивали. Ей нравится, что люди шарахаются, она крутит косячки и комментирует мужикам туристов, когда те уже отходят на безопасное расстояние:

– Это ж сколько надо жрать, чтоб в такую тушу превратиться, будто она и не ср…т вовсе, а всё приходует! Вот ведь чудеса природы! Посидела бы со мной тут недельку, человеком бы себя почувствовала! А так в жизни все грустно устроено – сегодня на себя нет времени, завтра не будет сил, а послезавтра не станет нас…

Мужики согласно кивают и что-то вяло вякают.

Проходит пара – он папик, она блондинка, скушная классика.

– Мужики к концу жизни становятся такими причудниками… Заведут себе породистую бабу, как породистую сучку и давай ее по улицам выгуливать! Поводка с ошейником разве что не хватает! Вот что он может с ней сделать в свои почти 80! Ума не приложу! Раздеть, посмотреть и умереть от счастья? Ведь сам-то, небось, скис еще при папе-Буше, а все туда же, что-то кому-то доказывать…

Стояла я, слушала тихонько, притворилась, словно такси жду, чтоб меня не вычислили, радовалась такому сочному и яркому монологу (уж не все рассказываю, там похлеще будет, а это так, обрывки!).

Но тут за мной пришел сын и увел от греха подальше!

Но не все ж вокруг гостиницы ходить, не за тем приехали! Проштудировала всяческие туристические предложения и выбрала классику из трех пунктов: Статуя Свободы, госпелы (церковное пение черных) и бродвейский мюзикл. Такой вот джентльменский набор на этот раз.

Первым делом поехали в отдаленный район послушать госпел. Почитала про госпел – это религиозные гимны черных на христианские темы, но с ярким влиянием Африки. Только в церкви они могли выражать свои чувства без надзора белых и отдавались им по полной. Но раньше, когда я видела это в кино – помните, с Вупи Голдберг, например? – мне казалось, что такие музыкальные номера могут быть поставлены только специально, настолько все было талантливо, отрепетированно и в едином порыве… Ну и захотелось поехать куда-то, чтобы послушать такое на месте. Живьем, так сказать.

Отправились в Бронкс, в обычную местную церковь на воскресную службу. Явились пораньше, нас усадили в самом конце церкви у входа, чтоб не смущать прихожан. Какие-то места прихожан впереди были уже заняты премилыми старушками, пришедшими заранее – все они были в кокетливых шляпках, кружевных перчатках и в белых одеждах. Бабушки здоровались с нами, с пришельцами, словно с родней, широко улыбаясь и каждому кивая. И началось! Сцена заполнилась разнокалиберными хористами, вышли солисты и заголосили. Как только зазвучала музыка, старушки стали вскакивать с мест, картинно отбрасывая свои палки и ходунки, петь, словно солистками были именно они, хлопать, махать и реально танцевать, совершенно никого не стесняясь. Это было прекрасно! Усидеть и правда сложно, настолько музыка эта и пение завораживает и проникает внутрь, и ты становишься уже частью чего-то большого и общего. Срабатывает эдакий коллективный инстинкт и всё, и ты уже действуешь не по своему желанию, а как все, слегка отключая разум, просто повторяешь движения других и растворяешься в ситуации. В процессе стали приходить еще люди, целыми семьями, с детьми, все празднично одетые, все попеть, потанцевать и приобщиться.

Думаете, я не пела? Еще как! Слова-то возникали на большом экране и давай, голоси, заходись, не сдерживайся, что со мной и происходило! Безумно заразительно! Впереди сидела совсем дряхленькая девушка лет под 90, с палочкой, но излучавшая какой-то особый прекрасный свет! Она улыбалась всем и каждому, и глаз от нее отвести было нельзя! Это был какой-то совершенно иной мир, мне до этого не знакомый. Как хорошо, что еще есть, чему удивляться на этой планете!

#######

А через пару дней отправились навестить тетю с огнем, Женщину Свободы, которую подарила Франция народу Америки в 1886 году.

Как же можно было не посмотреть на нее вблизи? Я чуть свет встала и помчалась. Еще и в День независимости. Ну совпало так, чего уж теперь. Катер к ней отправляется из Бэттори-парка, на самом юге Манхэттена, прямо на мысе. Народу тьма, все жаждут. Не то с ветерком по воде в жару прокатиться, не то к истории приобщиться. Поплыли. Недолго, минут 15. С моря женщина смотрится внушительно. Поза многообещающая. Для кого-то обещания сбывались, для кого-то нет. Этим путём прибывали все эмигранты из Европы и первое, что они видели после многодневного пути – это её, женщину с огнем. Символ свободы, где на постаменте написаны слова американской поэтессы Эммы Лазарус:

В середине XIX века путь этот «до врат златых» на парусниках занимал 2–3 месяца, позже пароходы шли уже всего около двух недель, но это были те еще две недели! Холод, качка, болезни, а иногда и голод, – далеко не все доплывали живыми до Статуи Свободы.

Потом судна с оставшимися в живых иммигрантами (или уже эмигрантами?) вставали на якорь у входа в нью-йоркскую гавань. Документы богатых пассажиров 1-го и 2-го классов оформлялись на борту, и тех, кого уже осмотрели врачи, перевозили на пароме на пристань Манхэттена, где они могли дальше поступать по своему усмотрению. Пассажиров третьего класса, то есть большинство, высаживали на острове Эллис. Остров был долгое время пустым, совершенно пустым, там отдыхали чайки. Так и назывался он тогда – остров Чаек. Потом стал Устричным островом. Потом Висельным, там долгое время вешали преступников. Ну и наконец, Иммигрантским. Его купил некто Эллис и открыл на нем иммиграционный центр. Построили большое здание с больницей, где вновь прибывшие проходили карантин и это, по их воспоминаниям, стало самым страшным временем в Америке.

Приезжих сначала запускали в просторное помещение, где они ожидали дальнейшей сортировки. Тем временем врачи наблюдали за ними сверху, с балконов, отсеивая хромых, запыхавшихся или с подозрительными высыпаниями и нарывами на теле (как возможных сердечных, туберкулёзных и сифилитических больных). Но самыми первыми медиками, которые встречали эмигрантов после «отстоя», были – не поверите – офтальмологи, которые искали поражение глаз трахомой, очень в то время распространенной болезнью. Первая длинная очередь – к ним. Специальными зацепками они выворачивали веки потенциальным гражданам, ведь только так можно было определить тогда начало болезни. Считалось, что трахома не лечится и приводит к полной слепоте. Другое дело, что заболевание это очень заразное, а о гигиене вряд ли тогда сильно заботились.

После офтальмологов каждого приезжего осматривала целая группа врачей одновременно. Времени на этот консилиум уделялось мало, но тем не менее надо было за несколько минут обнаружить страдающих заболеванием, несовместимым с иммиграцией, а именно явные психические и физические отклонения. Если что-то не нравилось, мелком на одежде приезжего писали букву:

Пс – подозрение на психиатрическое заболевание;

Пс (в кружке) – явные признаки душевной болезни;

Сп – спина;

К – конъюнктивит;

Тр – трахома;

Г – глаза;

Н – ноги;

З – зоб;

С – сердце;

Гр – грыжа;

Х – хромота;

Ш – шея;

Б – беременность;

П – парша;

Сс – старческое слабоумие.

Помеченных отделяли от основной группы, и их ждало дополнительное обследование в больнице на Висельном острове.

Помимо медицинского осмотра проводились спецбеседы. Женщинам задавали вопросы, которые якобы помогали выявить потенциальных проституток. Мужчин же спрашивали о другом: вы многоженец? Вы анархист? Вы верите в необходимость/поддерживаете насильственное свержение американского правительства?

Вот, собственно, так выглядел въезд переселенцев в Америку. Не очень приятно, правда? На основе всей этой информации и определялось, к какой категории отнести иммигранта.

Под запрет попадало около двух процентов всех приезжих, куда относились еще ранее судимые. С первым же пароходом их отправляли назад, в Европу.

В общем, в Америку можно было въезжать всем белым, кроме больных, проституток и воров.

Вблизи, даже не просто вблизи, а снизу, Женщина Свободы мне показалась слишком мужественной, просто баба с яйцами. Ну, наверное, такие и нужны были для завоевания свободы. Островок маленький, народу тьма и на многих одежда с государственной символикой – то шорты в виде флага, то бейсболка, то платье-флаг до пят, а кто и вовсе тащит на себе, как мантию, огромный звездно-полосатый флаг. На верхушку Свободы длиннющая очередь, стоять не стала, посмотрела на Свободу извне.

Впечатлилась.

Ну и из списка оставался мюзикл. Обожала фильм «Красотка»! Был он для меня сказкой-сказкой, с прекрасным принцем-воротилой, с золушкой-проституткой, с их неземной любовью – хотя, в общем-то, знакомый сюжетец! Чтобы обновить эмоции, выбрала именно его – бродвейский мюзикл «Красотка». Музыки захотелось!

Естественно, мюзикл намного более земной, да и скромнее по впечатлению в целом, но два артиста там потрясающего уровня – с таким характером и харизмой, с такой любовью и уважением к публике, с таким потрясающим талантом, что хочется смотреть и слушать, а уходить нет никакого желания! И это, к сожалению, не те, кто исполняют главные роли: принц-воротила совсем не доворачивает, золушка-проститутка лучше, но тоже недопроститучивает, очень жалкинько их слушать… Бедняга-принц, весь такой пластмассовый Кен, известный, кстати, местный актер, так старается, так изображает любовь, а по всем его откровенным повадкам к женщинам-то у него вообще никакого интереса нет, и это очень заметно. Голосок-тенорок вылезает, конечно, из горла, но только до первых рядов, а дальше публика пусть догадывается, о чем он поет.

Красотка совсем неплоха, но обычна, что ли, буднична, на мой взгляд, в такую вот так с ходу влюбиться можно только с большого бодуна, а как протрезвеешь – беда, хоть в петлю, бытовуха заест…

Прекрасные двое – это красоткина подруга с прекрасным мощнейшим голосом и менеджер отеля, помните? Оба могучие, пластичные, вроде и роли небольшие, а ждешь их появление на сцене с нетерпением.

В общем, очень мило! Особенно хороша реакция зрителей – на каждый «ах» на сцене свой «ох» в зале, на каждую улыбку – свой гогот, а когда Вивиан произнесла в постели заветные слова «Я тебя люблю», – по залу пронеслось «ооооооо, хау суиииит» («как милоооо!»).

Отдельное восхищение художнику-постановщику – шикарно, продуманно и зрелищно! Мастерски!

#######

Ну, а теперь про любимое. Американская кухня, на мой взгляд, это мешанина из всех кухонь мира – и британской, и индейской, и итальянской, и мексиканской, и всякой азиатской, и какой только не. Кто из переселенцев приезжал, тот и привозил с собой бабушкины рецепты пиццы, плова, жареной картошки, кус-куса, котлет, блинов или еще чего-то своего национального. Так эта иммигрантская кухня и сложилась за какие-то двести-триста лет. Но то, что точно придумали американцы за это время – это фаст-фуд. Они же постоянно спешат, поэтому подхватить на углу гамбургер или сэндвич и есть его всю дорогу, не садясь – экономия времени и денег. А смузи? Зачем жевать фрукты, когда их можно просто выпить! Рационально? Вполне! Но есть, конечно, ноу-хау, которыми гордится Америка.

Кока-Кола, настоящее американское изобретение – на первом месте по популярности не только в Америке, но и во всем мире. Хот-дог (первый раз появился во время Всемирной выставки 1893-го года, проходившей в Чикаго). А попкорн? А жареный кентуккский цыпленок? А кленовый сироп, о котором в Европе раньше никогда и не слыхивали? Американский, так сказать, ответ нашему березовому соку. Но всё это ладно, но у сына была мечта попробовать настоящий американский стейк! Прям самый американский стейк «Нью-Йорк»!

Друзья, прознав об этом, пригласили нас в стейк-хаус, мясной ресторан. Я-то не фанат, с мясом отношения не сложились, а младший обожает, мечтал именно в Нью-Йорке отведать. Пошли в старенький знаменитый ресторанчик, куда ходят ужинать сами шефы. Разнообразия особого нет, просто тот необходимый минимум классики, без которого не обойтись. Вот там-то мне все наглядно и объяснили, провели, так сказать, ликбез. Я всегда думала, что едят корову – так нет, бычка, и особых пород! Я была уверена, что в основном вырезку – так фигушки, не всегда! И мясо, которое выкладывают на гриль, не должно быть сразу из холодильника, и сам гриль нужного жара, а не лишь бы горячий.

Значит, вот, оказывается, как – есть выбор между Ти-боуном, Портер хаусом, Тендерлоином (он же филе-миньон), стейком Нью-Йорк и Рибай-стейком. Есть мраморные – с чуть видимым жирком, есть постные – только мясо. Так везде, не только в Нью-Йорке, во всех уважающих себя стейк-хаусах мира.

Ти боун – стейк на Т-образной кости. Вырезается из участка туши на границе между спиной и поясничной частью в области тонкого края вырезки. Мне бы на неделю хватило. Или на две.

Портер хаус – огромный стейк из поясничной части. Не представляю, кто его может съесть целиком в один присест.

Тендерлоин, он же филе-миньон – поперечный тонкий срез центральной части филейной вырезки, самое нежное мясо.

Нью-йорк – стейк из поясничной части, тонкого филейного края стриплоин. Не очень, говорят, суховато.

Рибай – из подлопаточной части туши, с большим количеством прожилок, которые при нагревании начинают топиться, зато такое мясо очень сочное.

Так что давайте приготовим стейк Нью-Йорк, пусть он и суховатый, но мы ж в Нью-Йорке.

Перед готовкой мясо выкладывают на полотенце – пусть лежит привыкает к комнатной температуре и насыщается кислородом. Потом его вытирают, солят и перчат. Это обычно камень преткновения – бывает, солят в процессе жарки. Или в конце. Ждут, пока сковородка прилично разогреется и от нее пойдет легкий сизый дымок, тогда смазывают маслом и красиво бросают мясо. Жарят на сильном огне по несколько минут с обеих сторон, чтобы появилась приятная корочка, потом огонь убавляют и накрывают крышкой. Корочка, знаете, откуда появляется? Это сахар, содержащийся в мясе! Он карамелизуется, пришпаривается и не дает мясному соку вытечь наружу. Жарят стейк по 3–4 минуты с каждой стороны, иногда переворачивая. Температура внутри него должна достичь 50 градусов. У каждого уважающего себя повара есть такие специальные термометры, которыми протыкается мясо, и на дисплее видно, сколько внутри градусов, созрело ли оно. Прямо перед тем, как снять стейк с огня, добавляют раздавленные зубчики чеснока и ложку соленого сливочного масла. Поливают получившимся соусом сверху. Дают минутку «отдохнуть» – и на стол.

И еще важно помнить о градациях степени готовки – от почти сырого до пережаренного (есть и такой вариант)!

#######

Поели – пошли гулять! Люблю городские парки – это, все-таки, обычно не самое туристическое место в городе. Ну и решила пройтись по «аллеям Центрального пааркаа…» – помните такую песню? В Нью-Йорке, вы поняли. Это, конечно, вещь, такой громадный, такой необходимый во всех отношениях! И никто на него не зарится, никто по куску под застройку не откусывает.

Он очень удобно расположен – делит Манхэттен пополам, на верхний город и нижний, куда удобно добираться отовсюду. 160 лет назад на этом самом месте снесли дома, выкопали озера и посадили 25 тысяч деревьев. Говорят, что озера и пруды в Центральном парке наполнены очень чистой водой, которую практически можно пить. Но пить ее я бы точно не стала, – живности тут с тех пор развелось достаточно, даже открыли новый вид сороконожки, которая живет только в опавших листьях именно Центрального парка.

Помимо сороконожек, рядом с Центральным парком обитают и всемирно известные знаменитости: Донна Каран, Диана Росс, Стивен Спилберг, Дастин Хофман, Деми Мур, Антонио Бандерас со своей Мелани Гриффитс, Дэнзел Вашингтон, Аль Пачино недалеко, а Барбара Стрейзанд и Йоко Оно прямо окнами на парк. Беднягу Джона Леннона, кстати, и порешили в парке, совсем на подходе к дому. Жить бы и жить еще.

Тут, кстати, снимали и многие фильмы: «Ромео и Джульетту», «Незабываемый роман», «Когда Гарри встретил Салли», «Завтрак у Тиффани». Представляете, как артистам было удобно – не лететь-не ехать никуда, спустился на лифте из своей квартиры, перешел дорогу – и ты уже на съемочной площадке. Мечта, а не работа!

Одно время, в начале 1980-х годов, Центральный парк пришел в запустение и превратился в один из самых криминальных районов города. Здесь даже днем опасно было гулять. Но в начале 21 века за парк взялись в хорошем смысле слова, повыгоняли всю нечисть и стало намного приличнее, не сравнить.

Народ теперь спокойно, не оглядываясь, бегает, валяется на травке, катается на великах, выгуливает собак, их, кстати, тут огромное количество, в основном почему-то лабрадоры.

Кое-чего в парке делать нельзя: не разрешается, например, проводить пикники, устраивать спортивные соревнования, а торговцам использовать свои вагончики для продажи еды. Но я видела, что все это делают и особо на запреты внимание не обращают. Зато ближе к ночи, как и в каждом уважающем себя парке, сюда со всего города стекаются маньяки. Чаще всего с лабрадорами. Рыщут по кустам в поисках жертв, гуляют, дышат воздухом, ждут, пока лабрадоры справят нужду.

А еще в парке есть шикарный музей современного дизайна. Небольшой, уютный, местного значения. Он находится в прекрасном старинном особняке, интерьеры в резных деревянных панелях, расписных потолках и витражах. Во всем этом великолепии современная графика и дизайн смотрятся совершенно не чуждо, а необычно, на контрасте, наоборот, всё подчеркивается и оттеняется. Экспонаты очень разные и потрясающе любопытные – от предметов и безделушек, которые делали когда-то из черепахового панциря, коралла или меди до сверхсовременных тканей из водорослей. Все с огромным вкусом и с любовью. Очень рекомендую.

Ну, про этот Центральный парк знают, наверное, все, он почти в каждом американском фильме главный герой, внушительный, весь из себя строгий, рабочий и самый известный, но я-то люблю все необычное и нестандартное, даже парки. Отгуляв положенное по Центральному парку, пошла в Хай Лайн парк, совсем не туристический, но, видимо, самый узкий и длинный в мире, устроенный на старой железнодорожной эстакаде. Железную дорогу в этом районе проложили еще в 1930 году, чтобы гонять в центр грузовые составы со всем необходимым, а потом перешли на грузовики, район начал быстро развиваться, вокруг ржавых путей стали расти дома. Рельсы решили не убирать, а по всей их длине в 2,3 километра, устроить парк. Но самое необычное в парке то, что старая железная дорога шла в 10 метрах над городом, ну и парк, соответственно, тоже разбили не на земле. Идешь себе по дорожке среди цветов и кустов, гордо так, на высоте, под тобой проезжают машины, ходят пешеходы, а ты спокойно рассматриваешь какие-то диковинные сорта эхинацеи, рудбекии, разнотравья всякого, деревья стоят тенистые, под ними лавочки с местными старушками, детишки в колясках, ну райский уголок просто. Для прогулки шикарно. В основном сажали те растения, которые всегда росли поблизости, чтоб не раскошеливаться на содержание экзотики. В общем, приятное и необычное местечко. Да, кстати, рядом с парком есть исторический причал, где происходила высадка оставшихся в живых с «Титаника»… Ну вот, вроде все про этот парк и рассказала…

#######

У меня в Нью-Йорке есть любимый дом, дом-утюг, известный по романам О’Генри, запискам Ильфа и Петрова и глубоко поразивший Зигмунда Фрейда во время его турне по Америке. Любят его, наверное, все, и приезжие, и местные. И фотографируют, наверное, чаще всех остальных жилых домов. А кого он может оставить равнодушным? Высокий (под 90 м), стройный (ширина северного фасада всего 2 м), в связи с этим нестандартный, элегантный, благородный, хотела написать – голубоглазый, но это уже о другом… Ну не прекрасный ли? И годков ему не так много – всего 117, для дома это тьфу, а не возраст! И зовут его достойно – Флэтайрон-билдинг, а в переводе – дом-Утюг! Ну правда, смахивает немного. Хотя по мне, так больше похож на корабль, который неотвратимо на тебя надвигается, если ты стоишь внизу. Хочется посторониться, чтоб он проплыл мимо, случайно не задев. На момент его открытия Утюг стал самым высоким зданием в городе – 22 этажа, но скоро его перегнали.

Построил его в 1902 году Дэниэль Бернхэм. Он сделал его именно такой формы, потому что земля в этом районе ценилась на вес золота, и выжать с маленького треугольного участочка надо было все по максимуму. Как только «Утюг» был сдан в эксплуатацию, то начал обрастать легендами и слухами. Одна из самых веселых легенд настойчиво утверждала, что его острый угол создает сильную розу ветров и необычные порывы, бьющие снизу, мгновенно задирают женщинам юбки. Модницам, направлявшимся в магазины «Женской мили» на Пятой авеню, где в начале века находились все модные лавки, было опасно проходить у этого угла, не столько из-за ветра, сколько из-за толпы молодых людей, собиравшихся посмотреть на прекрасное. Зачастую парней даже приходилось разгонять с помощью полиции, так как они выходили на проезжую часть и тем самым создавали заторы. Хотя и сами полицейские свято верили в эту прекрасную легенду, предпочитая почаще дежурить у знаменитого дома. Сейчас женские юбки на улицах Нью-Йорка уже редкость, разве что мужчины стали их чаще носить, но уже никто не собирается у дома-Утюга, чтобы посмотреть на волосатые мужские ножищи.

А перед самым нашим отъездом в Нью-Йорке вырубился свет, где-то из-за грозы сгорел трансформатор… В результате десятки кварталов остались в темноте. Фонари на улицах, светофоры, освещение в квартирах – ничего не горит! Нам даже пришлось при свете фонарика спускаться пешком с нашего высотного этажа с другими жильцами, а менеджер по радио все время успокаивал: «Не волнуйтесь, всего лишь нет электричества! Без паники! Те, кто застрял в лифте номер один, тоже не волнуйтесь, дышите ровно, вас сейчас освободят!» Приключение же, интересно! Все тяжело пыхтели, спотыкались, но друг друга подбадривали. Когда спустились, уже потемнело и довольно странно было наблюдать улицы в кромешной темноте. Люди замерли, прислушиваясь и вглядываясь во мрак, словно оттуда вот-вот появятся разные чудовища, годзиллы, зомби и вампиры, нахохлились на всякий случай, ощетинились, очень удивились, что ни чудищ, ни света нет и превратились в совершенно беспомощных детей. По улицам заездили пожарные и скорые, стало темнее, но намного шумнее от сирен, чем в обычный день. У вокзала на всякий случай высадились автоматчики и встали по периметру темного вокзального здания. Продавцы, клацая решетками, срочно начали закрывать магазины и вышли обсудить друг с другом, куда катится мир.

Мир катился. Темноглазые небоскребы без единого огонька мрачно и зловеще нависли над улицами. Кое-где в окнах стали зажигаться робкие свечки, указывающие кому-то путь.

Город разделился на темные и светлые силы. Так длилось всю ночь. Но светлый маг Эл Эктрик достал из своего кожаного поскрипывающего сундука древнюю книгу света (вообще-то, это была книга Светы, которую притащили его предки, переселенцы из Европы, но об этом пока никто не знал), раскрыл ее на нужной странице, провел древний ритуал с приседаниями и кряхтением и дал свет. Горожане приняли свет с удовольствием, пожали Элу шершавую ладонь и отпустили в бар.

#######

Ну и настала пора делать из Америки ноги, хорошего понемножку. Стою в гостинице в очереди у стойки, чтобы распечатать обратные билеты, наблюдаю прелестную картину. Передо мной англичанин. Приятный такой, застегнутый на все свои английские пуговицы в прямом, и в переносном смысле, высокий блондин с голубыми глазами, ну вы понимаете. Воркуют они с менеджером, с такой рыхлой, крупной, улыбчиво-сисястой чернокожей тетенькой, словно вышедшей из фильма «Унесенные ветром». Та слушает его, глазки закатывает, радостно кивает ожившими шейными позвонками, припрятанными под толстенным слоем сала, и уже их радости нет предела, и обсудили всё – и шикарную нью-йоркскую погоду, редкую в этот сезон, и Женщину Свободы, и Гиннес с Хайникеном, и рецепт яблочного пирога из Атланты, и пора уже отчаливать, как под финал он спохватывается и просит зарезервировать столик в ресторане на его имя на две персоны, ему с женой. И диктует по буквам свою фамилию. Пауза.

С первого раза она ему, видимо, не поверила, настолько эта фамилия во всем совпала с ее обладателем: John T-o-o-g-o-o-d…, в переводе, видимо, Слишкомхорошевый….

Она выбрала самый свой козырный взгляд, чтобы одарить его, они снова наобменялись улыбками, мило пошутили, потом он добавил, понизив голос, что и на самом деле ничего себе и кем бы он стал без такой фамилии, неизвестно…

И, представляете, наконец ушел… А следом со своей фамилией подошла я…

И снова Москва

Решила спустя долгое время пойти «к себе», во двор на Поварской. Вот просто решила и всё. Раньше не тянуло. А однажды захотелось почему-то как-то поособенному закончить один важный для меня день. Погода была волшебная, снег падал с неба такой… ну как бы вам объяснить… как если б вдруг случился июнь и сверху повалились бы одуванчиковы головки, и не по отдельному парашютику, а целиковые. Двор мой стоял торжественный, словно знал, что я приду, и готовился заранее. Толстого почти не было видно под сугробом. И что странно – раньше он представлялся мне огромным, а сейчас сидел невзрачный такой старикан вполне человеческого роста, ну ладно, чуть больше, но совсем не гигант, как когда-то в детстве мне представлялось. Вечерний двор казался какой-то неуклюжей театральной декорацией – фонари загадочно освещали его с улицы, свет отражался от снега и было ощущение, что весь двор светится изнутри, из-под снега… Я вдруг представила, что в это мгновение перенеслась на много-много лет назад, бывает же такой прием в кино, и вот увидела прабабу Полю со своими товарками у входа в подвал, сидят они, значит, как всегда, обсуждают что-то важное и значительное, видимо, давление. Тарас, дворник наш, снег чистит у катка, в середине двора ж каток зимами был. А на катке кругами и чуть неловко скользят парами бабушка, Лидка моя, с Борисом, дедом, брат ее Ароша со своей бледной и чахлой Валентиной, обувщик дядя Миша с представительной соседкой Сусанной Николаевной, даже молодые мама с папой, все в одном времени и приблизительно одного возраста. Какие-то счастливые, как на параде, разгоряченные, пышут паром, смеются и с лязгом разгоняются, оставляя на льду белые искрящиеся следы. А потом еще круг по катку, и уже какие-то незнакомые улыбающиеся пары, чужие лица, видимо, те, кто когда-то здесь тоже жил… Всё наворачивают и наворачивают круги, всё быстрее и увереннее, но мимо, мимо, мимо…. У кого-то из окна звучит музыка – какая, я почти не слышу, но угадываю, и она очень подходит этому водовороту:

• Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
• Преодолеть пространство и простор,
• Нам разум дал стальные руки-крылья,
• А вместо сердца – пламенный мотор.

• Все выше, и выше, и выше
• Стремим мы полет наших птиц,
• И в каждом пропеллере дышит
• Спокойствие наших границ.

• Бросая ввысь свой аппарат послушный
• Или творя невиданный полет,
• Мы сознаем, как крепнет флот воздушный,
• Наш первый в мире пролетарский флот!

• Наш острый взгляд пронзает каждый атом,
• Наш каждый нерв решимостью одет;
• И, верьте нам, на каждый ультиматум
• Воздушный флот сумеет дать ответ…

Торжественно звучат трубы, настороженно бьют барабаны, но все равно ощущение совершенно живое и теплое, несмотря на холод и снег…

Как рада, что сходила именно в это место и именно в это время. Ненадолго вернулась в прошлое.

Послесловие

Ну вот, написала! Вспомнила о путешествиях все, что могла, и плохое, и хорошее, всякое. А как иначе, жизнь же не может быть однообразно-восторженной, без крутых поворотов и с вечным запахом лесных фиалок, это было бы совсем неправдой. Но хорошего посмотрела все-таки больше!

Помню, провожала Лидку, бабушку мою, в ее первую заграничную поездку, в ГДР по приглашению. Как она готовилась! Сначала она дважды бегала в фотоателье сниматься на загранпаспорт. Первое фото ее не впечатлило, ей показалось, что улыбка кривовата, а один локон, представляете, выбивается из прически. Она перефотографировалась, ведь «как вы не понимаете, это же на ЗАГРАНИЧНЫЙ паспорт!» Потом она долго собирала документы, получала уведомления, ждала разрешения, складывала справки в специальную папку, отстаивала очереди в паспортный стол, писала заявление в ЖЭК, проходила какие-то собеседования и выездные комиссии, а потом наконец настал день, когда мы с ней торжественно отправились в ОВИР, в отдел виз и регистраций, получать готовый загранпаспорт. Все это оформление заняло, наверное, несколько месяцев.

И как же к этой поездке готовилась вся семья, не только бабушка! Мы очень за нее радовались! А Лидка была вся в делах! Во-первых, надо было купить подарки племяннице и всей ее семье в ГДР. Во-вторых, сшить несколько платьев на выход, чтобы не опозорить родину. В-третьих, занять у соседки красивый чемодан на молнии. В-четвертых, загрузить продуктами холодильник, чтобы дети в Москве хоть первое время не голодали, пока ее не будет. Ну и накопить денег, чтобы хватило на подарки всем из Германии.

Поехала она на месяц, но у меня осталось ощущение, что месяц этот растянулся на год, столько было приготовлений, затем подробных писем оттуда, потом встреча и разбор единственного чемодана, занявший по меньшей мере неделю! А уже после приезда – нескончаемый поток бабушкиных друзей и подруг с требованием рассказать за рюмочкой водки всё и поподробней:

– Лидка, не придуривайся, скажи честно, они живут лучше нас?

Страницы: «« « 23456789 » »»