Приеду к обеду. Мои истории с моей географией Рождественская Екатерина

Псков и рядом

Поезд Москва – Псков идет 13 часов. Типа электрички. Направление, наверное, не самое стратегическое, вот и тащится. Вернее, стоит по большей части. В основном пропускает «Сапсаны», пропускает, пропускает и снова пропускает…

Направилась в Псковско-Печерский монастырь, где последний раз была 14 лет назад. Ездила тогда на экскурсию с классом старшего сына. И, в общем-то, почти подзабыла я эту давнюю поездку, приглядывала тогда, в основном, за ребятами, они куролесили, были в дерзком подростковом возрасте, чуть что, сразу лезли в драку, поэтому чувствовала себя как сжатая пружина, вся на нервах. И, казалось, что ничего из той шумной поездки, кроме напряжения, не запомнила. Но когда спустя столько лет снова прошла в высокие монастырские ворота, память стала открывать мне картинки, как в детской книжке-раскладушке – когда переворачиваешь страницу, а перед тобой появляется сказочный картонный дворец или какой-нибудь лес – помните? И ты вдруг начинаешь вспоминать детали, одна нанизывается на другую, и вот уже перед глазами полная картина из твоего прошлого. Думала, всё забыто, а вот они, подробности, да так ярко!

Красота неземная, жарко, народа мало. Женщины в нелепых цветастых юбках, взятых у входа в монастырь, если вдруг кто пришел в брюках. Смиренные мужчины, приехавшие замаливать грехи.

У пещер нас встретил священник. По договоренности заранее.

– Вы готовы? Точно? Свечку зажгите, и с Богом!

Там внутри, в пещерах, так холодно, что пар изо рта. Видна только своя же рука с зажженной тоненькой свечкой. Голос отца Лазаря тихий. Надо прислушиваться. Рассказывает о старцах монастыря. Старчество постепенно уходит, жалеет. Я тоже об этом жалею, мне почему-то это важно. Один старец Адриан сейчас в монастыре, 92 года ему, людей почти не принимает. Богомудрый старец, говорит, мудрый от Бога, то есть. Тянутся к нему.

Показывает святыни, вериги, керамиды, захоронения, дует на свечки, оставленные паломниками, чтобы температура в пещерах ни на градус не повышалась, рассказывает с гордостью о двух горшках с геранью, которая цвела в пещере целых два месяца… Шутит, что мы заблудились и дороги обратно не найти, придется остаться.

Выходим из пещер на свет божий. Снова попадаем в жару и суету.

Поднимаемся через звонницу на самый верх скалы, в закрытое от пришлых райское место, где какая-то своя, скрытая от чужаков, немного сказочная монастырская жизнь: рабочие перекладывают крышу, молча, слаженно, несуетно; золотые купола прямо внизу перед глазами, словно ты какая птица, и взлетела над ними невысоко; фруктовые деревья уже с завязями, хоть срывай плоды через неделю, а у маленького прудика, высоко поднимая ноги, чинно ходят, никого не боясь, аисты парами. В тени сладкого белого шиповника сидит вальяжный священник в черных очках и с портфелем, важный, значительный, отдыхает. А вокруг летает огромный жук с нереальными усами, который вдруг тяжело, с шелестом приземлившись, садится мне на руку, но я не ору, не пугаюсь, а нежно беру его за толстый ус и сажаю по-царски в середину шиповника.

Отец Лазарь сетует, что с дубом, который стоит в центре этого мирка уже больше 600 лет, приключилась беда, и теперь неизвестно, как с ним будет дальше. Посреди прошлой зимы вдруг всё оттаяло, в дупло залилась вода, а потом снова ударил мороз, и по телу дуба пошла трещина. Так и сказал – по телу. Теперь вот наблюдают за великаном, подлечили, замазали, следят, переживают. Тут же скачет по раненому дубу дятел и прыгает белка с тремя бельчатами. Такое ощущение, что они со мной сейчас заговорят или, на худой конец, орешками поделятся. Но орешки-то будут не простые, все скорлупки золотые, а про ядра вы и сами помните…

Немного фантастическая картина, но меня эта нереальность совсем почему-то не смутила. Так, наверное, тут и должно быть.

– Побудьте в саду, если желаете, а мне пора, – сказал отец Лазарь. – Приезжайте еще. Обязательно.

И растворился.

Оставил тот приезд след, оставил. Какой-то необычностью и диковинностью того, что увидела – дуб этот, подранок, в центре их верхнего сада, в центре их жизни, с живностью на каждой ветке, с аистами, никого не боящихся, не бывает ведь такого, не бывает.

А оттуда, из Печор, в Изборск махнули. Слово-то какое – Изборск. Так вот, в этом старинном городе очень сильно пахло свободой. Разнотравьем, зноем, золой от кострищ и свободой! То ли душа как-то взыграла, почувствовав этот простор, то ли Москва притушила все шесть человеческих чувств, а тут вдруг все они одновременно обострились в своей первобытной силе! Запах невероятный, скажу я вам! Надо будет его запомнить! В Москве так совсем не пахнет.

Пошли сначала к Словенским источникам. Около них всё строго: нельзя взбираться на склон, мусорить и вязать на ветки ленточки – языческое это дело, не православное. Но можно-нельзя, но что ж люди-то такую дорогу ехали, чтоб сразу уехать, не отметившись? Бабушки балансируют на скользкой земле и привязывают, конечно же. Повыше на ветку. Чтоб вернуться? Чтоб исполнилось желание? Чтобы что?

На озере гордая семья из шести лебедей, подплыли близко, показали «гадких утят» и интеллигентно попросили хлеба. А у меня с собой не было. Мне стало стыдно. Пришлось уйти. Мне, они-то остались.

Сам Изборск красив, ухожен и по-западному продуман. Частные музеи, трактиры, блинные и сувенирные лавки – всё для честного отъёма денег у приезжих. На главной улице вывески с ятями. Открытая дверь на почту с огромной надписью: «Пошли открытку из Изборска!»

Я послала.

Еще в Никандрову Пустынь поехали, в мужской монастырь в 70 км от Пскова по проселочной разбитой дороге. Настолько разбитой, что все как один выходящие на дорогу деревенские заборы все как в чешуе, украшены всевозможными потерянными в дороге дисками от колес.

– Не любят Никандрову Пустынь местные. Монахи там собрали коммуну наркоманов, которые соскочить пытаются, работают за еду. Так вот, сильно шастают по соседним деревням. Безобразят. Путь у них в голове сбит, а многие из них и вообще застыли, как мухи в янтаре, – пояснил проводник.

Когда приехали, увидели стадо козлят, которые сразу принялись топтать нам ноги и жевать шнурки. Пожевали, помусолили и снова ушли пастись. У избы застыла группка мужиков, бородатых, молчаливых, бедновато одетых, кто во что.

– Можно у вас где-нибудь чай попить с дороги? – спросила.

Те совсем замерли, словно их спросили о неприличном, переглянулись и показали на идущего к нам священника.

Послушник Авель, услышав просьбу, позвал нас в один из домов, выкрашенный в ярко-синий цвет.

– Извините нас, мы с дороги, долго добирались, путники, – пыталась объяснить я.

– Путник есть Господь! Проходите.

Нас пригласили в трапезную, которая была уже накрыта на всех к ужину – глубокая тарелка, большая ложка и кружка каждому, всего человек на 30. Иконы на стенах, рушники, цветы, списки дежурных. Из кухни огромный детина со светлой кучерявой бородой – как в кино – вынес одну за другой две большие алюминиевые кастрюли: в одной щи из крапивы, в другой макароны по-флотски, только вместо мяса – скумбрия (мясо им нельзя). Плошка с острым соусом, плошка с самодельным лечо и грубо наструганная свекла с чесноком, компот – вот обед для коммуны. Да, и монастырский хлеб, за которым сюда специально приезжают отовсюду. Вошли мужики, мухи в янтаре, стали усаживаться за стол. Прочитали молитву. Принялись за обед.

Интересный день, необычный… И тоже запомнился, но не только щами с крапивой (вкуснейшими, кстати), а лицами людей, у которых нет ни прошлого, ни настоящего, но я очень надеюсь, что у них, хотя бы у части, есть будущее.

Ницца и Ментона

Последние годы до пандемии и этого проклятого вируса мы семьей почти ежегодно ездили в Ниццу, ведь Прованс – это когда много друзей, солнца, вина, лаванды, вкусов, ароматов и всякого такого же прекрасного и необходимого для счастья. А еще море, климат, близость к Монако и Италии, один из лучших блошиных рынков юга, что для меня тоже имеет значение, в общем, Ницца – город сам по себе невероятно обаятельный и отдыхательный. Пока поездки возобновлять страшновато, но летом мыслями всегда там, в Ницце, на Английской набережной.

В Ницце главное гулять, мерить город ногами, менять направления, делать круги по понравившимся улочкам, путать, как шутил папа, африканскую разведку. Однажды, чуть ли не в первый приезд, случайно загуляла на блошиный рынок. Он хоть и на главной пешеходной улице, Кур Солея, но я-то шла издалека. И набрела. Он очень хорош, думаю, в десятке лучших в Европе, уж поверьте мне, сколько я всего навидала. Сюда в основном привозят старое добро из Италии (до Сан-Ремо всего 40 минут), да из Прованса. По понедельникам тут весь бомонд. Просто пройтись, присмотреть что-то, поторговаться, выпить кофейку, снова пройтись, купить наконец присмотренное или расстроиться, что его уже купил кто-то другой – целый ритуал!

Улица эта рядом с морем была пешеходной всегда, вся в тавернах, кофейнях и забегаловках, народ постоянно клубился, поэтому и решили именно на ней установить во времена Французской революции гильотину. Где ж, как не в самой толпе! Вот и поставили небольшую такую, аккуратненькую гильотинку для обезглавливания непослушного народа, вроде нашего лобного места на Красной площади. На ночь гильотину закатывали в пещеру в скале, чтоб никто не разобрал на части и не спёр, такое тоже могло случиться. И что интересно, эта гильотинная пещера осталась до наших времен! Сейчас в этом пещерном помещении антикварный магазин, которых тут в изобилии. Но такой точно один в своем роде! Зашла туда с друзьями, которые знают хозяина, любопытно же. Весь зал в люстрах и зеркалах. Внизу торговля идет, наверху живет сам антиквар по имени Анри.

– Пойдемте, покажу, что у меня наверху, только там бардак после потопа. Зимой такой ливень был, все вспучилось!

Верх на самом деле очень артистичный, бардачно-творческий и необычный. Большая коллекция детских деревянных машинок начала-середины прошлого века, большой портрет Брежнева, невозмутимо смотрящего на кухонный стол, набор случайных историческо-бытовых предметов и главная достопримечательность – ванная комната, вырубленная в скале, с закругленной дверью от самолета. Без всякой плитки, безо всего, просто черная скала и белая ванна.

– Как вам здесь живется, место же необычное, призраки не приходят? – спрашиваю.

– Нормально, – отвечает. – Приходят, но с ними даже и не поговоришь, они все без головы…

Интересный оказался этот Анри. Пригласил нас съездить к своим друзьям в замок недалеко от Грасса. Замок, конечно, не очень старый, извинился, всего лишь середины 19 века, но вдруг вам было бы интересно посмотреть? Еще бы! Мы с удовольствием согласились, хоть я в замках не раз бывала, но только с экскурсией по замкам Луары, скажем, в группе, организованно и многолюдно. А тут целый частный замок, любопытно же, как раньше семья в нем жила. Приехали. Все как в кино: открылись старые кованые ворота, машина зашелестела по гравию и подвезла к трехэтажному большому замку в готическом стиле, немного обветшалому, с благородной патиной и двумя рыцарями при входе. Все подробно показали, ну я и повысматривала, как она, раньше-то, жизнь в замках шла. Гулко, квадратных метров немерено, пока дойдешь после ужина до спальни, опять, наверное, проголодаешься. Даже если семья большая, такую площадь очень сложно покрыть! Но в замках, как принято, на первом этаже обычно публично-общественные помещения под названием залы. Зал-столовая, скажем, и на столовую этот стадион в нашем пролетарском понимании совершенно не похож. Резные высоченные потолки, простор, окна от самого верха до пола, стол, уходящий за горизонт, камин с фигурами. Потом бальный зал, втрое больше столовой, ну, это вы понимаете, для чего – соседи подъезжают в каретах, брильянты, декольте, парики, монокли, ливреи, танцы… Дочки на выданье, вздымающаяся грудь, милые обмороки, зорко приглядывающие мамки-няньки, а еще пиковые дамы с индюшачьими шеями и слуховыми трубками и лиловые негры, подающие манто. В таких огромных залах обычно два камина, туда можно спокойно войти (если в них не разожжен огонь, конечно) и пристально посмотреть наверх в дымоход, чтобы поздороваться с привидением. Привидения в таких замках точно должны быть, просто обязаны! Вообще, камин – самая важная часть интерьера, разумеется, в каждой комнате. Любой человеческий закуток должен быть оборудован камином, иначе просто не выжить в этом холоде и продроге. Часто камина на огромную залу в стародавние времена не хватало, и по углам комнаты еще ставили железные корзины с горящими углями. Сейчас в замке проведено отопление.

Еще очень интересная система окон. Все они открываются вверх, так исторически повелось, чтоб от сильного ветра стекла не хлопали и не бились, а то слишком уж дорого стоили. И вставляли на зиму тройные рамы, которые можно было одну за другой убирать по мере прихода теплой погоды, ну прямо как людская одежка: холодно – оделся, тепло – разделся. А свечки? Парафиновые-то – сравнительно недавнее изобретение, с 19 века, а до этого свечки варили из бараньего жира. Ну, а восковые тоже стоили порядочно, особенно если не было собственной пасеки.

Я вот только не понимаю, а был ли в замках септик, ну, выгребная яма, наверное? Или с таким количеством народа не наотсасываешься? Горшки-то куда выливали?

Большая кухня со всякими печками, котлами, медными кастрюлями, кочергами и другими коваными причиндалами, опять же камин с вертелом – это всё внизу, сколько бы этажей в замке не было. Огромный подвал с винными погребами и хранилищем овощей и всякой провизией и снедью. Надо кухарке что-то, спустилась вниз и набрала потребительскую корзину. Отдельно флигель с подсобными помещениями и комнаты для многочисленной обслуги – управляющего, горничных, писаря, всяких слуг и служанок, поварихи с поварятами, истопника, кузнеца и шорника. А сады и газоны, уходящие вдаль, а стада косуль и оленей, а фазаны и глухари – за всем нужен уход и присмотр.

В общем, поняла, что замок мне не потянуть, не наубираешься, даже и не уговаривайте. Чувствуется в этих замках некая изысканная обреченность…

А потом сели в саду с бокалом хорошего вина из старинных подвалов, с сыром, привезенным с соседней фермы, и Анри начал рассказывать. Про Прованс, про молодое божоле, про лаванду и, наконец, про самые запомнившиеся предметы, которыми когда-либо торговал за всю свою антикварную биографию. Очень любопытно. Среди них, например, модели глазных яблок начала 19 века в красивом бархатном футлярчике. Открываешь, а они на тебя смотрят. Внимательно так, пристально, хотя и немного грустно. Два удивленных выпуклых глаза на черном фоне. Но хорошо сделаны, искусно, зазывные такие, карие. Учитель какой-то из Америки купил поражать своих студенток. Две ловушки для блох еще как-то продал для какого-то музея, старые, инкрустированные снаружи, но черные внутри, с пятном от меда и прилипшими к нему ножками бывшей блохи трехсотлетней давности. Любопытные вещички. А самое запоминающееся, говорит, чем торговал, был эскиз Шагала. Для него, во всяком случае. Их-то много, конечно, но этот был связан с парижской Гранд Опера, редкость. Шагал оформлял, вернее, восстанавливал купол парижского театра в 1964 году по личной просьбе президента де Голля, и вот один из эскизов утек и каким-то манером оказался в руках нашего друга Анри. Как, я уж спрашивать не стала, у всех свои тайны и грешки, приключения и находки. И он стал вспоминать, что помнит тогдашние пересуды и настроения насчет участия Шагала в оформлении великого столичного театра – идея, что плафон французского памятника искусства будет расписывать белорусский старик-еврей, понравилась далеко не всем, да и сам Анри дал понять, что и он по молодости тоже разделял это дурацкое недальновидное мнение. А у меня свой простецкий взгляд на этот вопрос, сказала я ему – люди такого уровня, как Шагал, уже не принадлежат какому-то отдельному городу, стране или национальности, они вне конкретики, они – достояние нашей планеты и даже ближайшей галактики! И Анри, сам уже старик, намаслив глаза, со мной согласился. Видимо, возраст, опыт, мудрость, здравый смысл. И стал рассказывать, что хорошо тогда подготовился к продаже такого бесценного листка, проштудировал шагаловскую подноготную в этот парижский период.

Шагал не впервые «притрагивался» к французской классике, прецедент уже был. Во второй половине 20-х Амбруаз Воллар, известный французский меценат, заказал иностранцу Шагалу иллюстрации к «Басням» Лафонтена, чем сильно возбудил чопорное французское общество. Но работы эти быстро признали шедеврами, и страсти сами собой улеглись. Теперь Шагал вызвал новую бурю по поводу купола в Гранд Опера. Но буря бурей, а Шагал снова принял вызов, бури эти были ему привычны.

К тому времени он отметил уже 77 лет, но все равно полез на стремянку под потолок Гранд Опера и почти год с нее не слезал. Потратил около 200 килограммов краски на холст в 220 м.

Плафон был разделён цветом на пять секторов: белый, синий, жёлтый, красный и зелёный. Каждый из пяти секторов содержал сюжет одной или двух классических опер или балетных постановок:

белый сектор – «Пеллеас и Мелисента» Клода Дебюсси;

синий сектор – «Борис Годунов» Модеста Мусоргского и «Волшебная флейта» Вольфганга Амадея Моцарта;

жёлтый сектор – «Лебединое озеро» Петра Чайковского и «Жизель» Шарля Адана;

красный сектор – «Жар-птица» Игоря Стравинского и «Дафнис и Хлоя» Мориса Равеля;

зелёный сектор – «Ромео и Джульетта» Гектора Берлиоза и «Тристан и Изольда» Рихарда Вагнера.

В центральном круге плафона, вокруг люстры – персонажи из «Кармен» Бизе, герои опер Бетховена, Верди и Глюка. В общем, идея заключалась в том, чтобы этой грандиозной работой выразить уважение оперным и балетным композиторам.

А еще на плафоне были изображены символы французской столицы – Триумфальная арка, Эйфелева башня, дворец Конкорд и сама Опера Гарнье. Нашему антикварному другу, кстати, достался эскиз Триумфальной арки.

Свою работу в опере Гарнье Шагал назвал «цветное зеркало шелков и блеска драгоценностей». От гонорара за это колоссальное панно художник категорически отказался, объяснив, что и так признателен Франции, которая «дала ему гражданство, свободу творчества и оказала честь таким заказом».

И снова, как и много лет до этого, признание его гениальной работы было единодушным, а много позже, в 2012 году, швейцарские часовщики выпустили 15 экземпляров часов с эмалевыми циферблатами в золотых корпусах: одну модель с точной копией всего плафонного круга старика-еврея Марка Шагала. Заполучить такие часы было неосуществимой мечтой нашего антикварного друга.

Анри рассказывал много и эмоционально, приятно было видеть, как трепетно он относится к своей истории, как уже считает своим белорусского старичка из далекого и неизвестного ему города Витебска…

Потом он повел нас в чудесное ниццеанское место, в известное кафе-мороженое Феноккио, одну из достопримечательностей города. Знаменито оно тем, что за пятьдесят лет местные умельцы придумали около ста видов мороженого, многие из которых, мягко говоря, совсем необычны: есть со вкусом пива, хлеба, чая, рыбы, ещё роза, лаванда, апельсин, жасмин, розмарин, чабрец и даже со вкусом кактуса. Можно, конечно, выбрать мороженое с рыбным вкусом и закусить пивным, но как-то… знаете ли… лучше натурой. Есть мороженое из оливок, авокадо, шпината и жвачки, есть настоящее мохито. В общем, изгаляются как могут, но в этом-то и весь шик! Началось кафе как семейный подряд в 1966 году, а сейчас прилично разрослось как по объемам, так и по меню. На одном каком-то виде мороженого покупатели не останавливаются, каждый составляет себе букет.

Знаете, какой букет я себе составила? Имбирь, кактус и мохито! Очень мило, особенно имбирь. Кактус кисленький, но спасибо хоть без иголок! Мохито и вовсе шикарное! Чуть не опьянела!

Расстались мы с милым Анри, бросили Ниццу и решили немного поездить по побережью, держа курс на Италию. Но жара немного изменила наши планы, вернее, не жара, а средство борьбы с жарой – кондиционер. Продуло. Да так сильно, что решили на всякий случай обратиться к врачу. Занеобходимелось, сами знаете, случается иногда такое на отдыхе. Поехали в приемный покой госпиталя Грейс в Монако, как раз проезжали мимо. А я-то, неудавшийся врач, ну тот, который мечтал в детстве им стать, но размечтался – не случилось. Зато тут, пока ждали, насмотрелась!

Девочка пришла молоденькая из Италии – вымыла в отеле голову дешевым одноразовым шампунем и получила тяжелейшую аллергическую реакцию: лицо опухло, закраснело, потрескалось, пошло чесаться, стоит, вся видоизмененная до неузнаваемости, мама рядом в ужасе и слезах, девочку жутко жалко, ей даже плакать нечем – слезы в щелочки глаз не пролезают… Быстро и без вопросов увели, что надо вкололи, спасли.

Потом два рабочих прибежали, – в цементе, касках и масляных пятнах. За одним тянулся кровавый след, он, как унтер-офицерская вдова, высоко и гордо держал над головой искромсанный палец, из которого весело и ярко, заливая пол, струилась кровушка. Раненый хихикал, стеснительно растирал кровь ботинком и всячески подбадривал своего друга, который явно плохо переносил эту больничную ситуацию, неловко сдерживая позывы тошноты. У раненого даже имя не спросили – забрали в операционную, а друг остался рассказывать, как и что произошло.

Еще один несложный перелом приехал, одно отравление устрицами и растяжение голеностопа – это всё, в общем-то, что за час произошло в славном монакском княжестве… Не сравнить, конечно, даже с самым крохотным московским травмпунктом…

А мы, получив консультацию, отправились дальше по французскому побережью, в Ментон, или Ментону, как ее некоторые называют. Ментон – город спокойный, неторопливый и очень умиротворенный. Еще пару километров на восток, и уже Италия. Ментон тоже непонятно до конца, чей – переходил из рук в руки несколько раз на протяжении последних веков, это и Франция, и Италия в одном лице: здесь и два языка, и смешанная архитектура, и ощущение какое-то двоякое – где же ты географически на самом-то деле?

Город красоты неописуемой – без модной реновации, сохранился таким, каким был всегда, уютным, удобным, настоящим, для людей. Привлекавший своим мягким климатом знаменитостей – Владимир Набоков писал в «апельсиново-пальмово-синей Ментоне» роман «Дар», Александра Грина именно здесь посетила идея написать свои «Алые паруса». Конечно, а что ж, представляю, сидел себе на балконе шикарного дома где-нибудь на горе, курил трубку, попивая бренди, вглядывался вдаль, и мерещился ему корабль с красными парусами…

А еще если, скажем, Валорис считается городом Пикассо, Ницца – городом Матисса, Бьот – городом Леже, то Ментон, безусловно, – город замечательного французского писателя и художника Жана Кокто. Тут его огромный музей, очень современный, может, и не совсем вписывающийся в атмосферу, но богатый и любопытный, зайдите, если будете рядом.

И вообще здесь очень красиво, ничего не скажешь. Да и климат особенный, непродуваемый. С трех сторон горы, с четвертой море, тихо, спокойно, законсервировано. Городок плавно поднимается от моря и уходит высоко в горы. Ментона считается самым теплым местом на всей Французской Ривьере. Много легочных санаториев, неторопливых пожилых людей, которые, видимо, приезжают сюда лечиться со всей страны. Лечебные свойства этого места были открыты одним шотландским врачом в середине XIX века, который заразился чахоткой от своих пациентов и решил поехать умирать к теплому морю из своей суровой Шотландии. Для тихого умирания выбрал Ментону, где вдруг сразу пошел на поправку, разработал новую методику лечения легочных заболеваний и прожил еще около 30 лет, радуясь жизни и прекрасному целебному климату. В Ментоне вообще самый высокий средний возраст людей во Франции.

Наверное, в связи с обилием санаториев и домов отдыха этот городок не превратился в модный блестящий курорт с ночными пляжными дискотеками, цветными коктейлями и журчащими моторами дорогих спортивных машин, а так и остался немного старомодным и провинциальным в самом приятном смысле этого слова.

А еще Ментон известен своими лимонами, тут проводятся лимонные фестивали. Урожаи, опять же благодаря микроклимату, снимают по несколько раз за год. Сами лимоны не вполне привычные, сильно пахнущие, излучающие яркий маслянистый аромат и совсем не кислые, их запросто можно есть как апельсины, не поморщившись. Именно ментонские цитрусовые очень ценятся у местных рестораторов. А еще на эфирных маслах ментонских лимонов был «замешан» аромат всемирно известных духов «Chanel № 5». Захотелось такого лимончика, правда?

Ну вот, а пока держите самый классический рецепт французского лимонного пирога, который продается во Франции в каждой уважающей себя кондитерской.

Сначала тесто. Берем стакан с горкой муки, 2 столовые ложки сахара, 1/2 чайной ложки соли, 7 столовых ложек сливочного масла, 3 столовые ложки холодной воды.

Сделать корж – самое тягомотное, для меня, например. Но можно и слегка помучиться в ожидании результата. Сначала надо смешать все ингредиенты – масло рубится в муке с солью и сахаром, потом взбрызгивается водой и вымешивается тесто. Закрываем его пленкой и на пару часов в холодильник. Духовку разогреваем до 190 градусов. Тесто раскатываем и кладем в форму для пирога, края поднимаем, у нас получится вроде как глубокое блюдо, куда мы зальем начинку, когда это «блюдо» испечется. А чтобы его испечь, надо тесто застелить пергаментом и засыпать сверху каким-нибудь «грузом», скажем, сушеным горохом или фасолью. Иначе наше блюдо вздыбится. Печем 15 минут, потом снимаем груз и печем еще 5 минут для подрумянивания. Отложите, чтобы остудить.

А теперь приступаем к лимонно-ментонской начинке, это, скажу я вам, песня!

Берем 8 столовых ложек сливочного масла, 2 яйца, 3 яичных желтка, 1/4 стакана сметаны, 2/3 стакана свежего лимонного сока, 2/3 стакана сахара и лимонную цедру с одного лимона. На водяной бане смешиваем 8 столовых ложек масла и сметану. Откладываем. В другой кастрюле и тоже на водяной бане смешиваем яйца, желтки и сахар, добавляем лимонный сок в смесь и постоянно помешиваем в течение 3 минут. Туда же лимонную цедру, затем сливочно-сметанную смесь и готовим еще 3 минуты, постоянно помешивая. Ну и смело выливаем эту жидкую лимонную начинку в наше «блюдо» из теста. Теперь в духовку! Выпекаем пирог в течение 25–30 минут, пока он не станет золотисто-коричневым и начинка не застынет. Пусть обязательно потом остынет. Вообще-то лимонный пирог хорошо делать накануне, чтоб постоял в холодильнике и пропитался. В общем, непростое дело, но оно точно того стоит, попробуйте.

И еще одно французское лимонное блюдо, мне очень нравится. Лимонно-лавандово-ванильное варенье. Лаванда вообще прекрасно сочетается с лимонами, да и с любыми другими цитрусовыми, она подчеркивает их аромат и вкус. Делается быстро.

Смотрите: на 4 лимона берется 1 кг сахарного песка, 45 г сухих цветков лаванды и 5 г ванилина. Ну и воды, если точно, то 235 мл, а я никогда точности не соблюдаю – лью чуть больше стакана. Лаванда очень французское растение, тут его и в свежем виде добавляют, но тогда немного поменьше, а то будет горчить.

Лимончики хорошенько моем, режем кубиками, засыпаем сахаром и оставляем на два часа, чтоб пустили нектар. Ставим на средний огонь, добавляем лаванду с ванилином и провариваем после закипания еще четверть часа. Потом огонь совсем утихомириваем и томим еще полчаса. Ну и, собственно, всё – по банкам, и как остынет – в холодильник. Прекрасная вещь – и к чаю, и к мясу, и к сыру.

С французским сыром отдельная тема. Это моя любовь с детства. Любой сыр – вонючий, пахучий, растекающийся, козий, заплесневелый, каменный – неважно, какой – это мое, в невероятных комбинациях, с любыми продуктами, неважно, в какое время суток, есть в нем для меня что-то аддиктивное. И понятное дело, всякий раз, когда лечу из Франции домой, всегда покупаю в аэропортовском дьюти-фри бутылочку вина и набор сыров на соломенном подносике, это такая, скажу я вам, прелесть! Вино и сыр – это и есть основа французской кухни как таковой. Вы можете себе представить французов с водкой и соленым огурцом? А с пивом и сосисками? А с саке и суши? Вот именно, без вина и сыра французы – не французы. И это не столько стол, сколько культура, к которой маленький французик приобщается с юных лет. Я сама часто наблюдала, как мамы в кафе дают детям разбавленное водой вино, постепенно приучая их к культуре винопития. И, кстати, никакого ужаса это ни у кого не вызывает, полицию не зовут и родительских прав не лишают. Но это я так, к слову. Вернемся к сыру.

Как правило, на нашем сырном подносе должны обязательно быть рокфор, бри, камамбер – французская классика. Что с ним делать – каждый решает сам: можно, например, частично раздарить, можно тихонько самому проглотить, главное, чтоб никто не застукал, когда вы так, втихаря, ни с кем не поделившись… Важно выбрать, какой отдать, а какой съесть – ведь там, на подносике этом, помимо классики, часто и разнообразные другие: и такой, и сякой, и козий, и коровий, и с перцем, и с оливками. Французы, скажем, в отличие от швейцарцев, очень любят мягкие сыры, и не только коровьи, но и козьи, и овечьи. Запах, конечно, у них специфический, но если принюхаться, то идет прекрасно – на свежем хрустящем багете, да еще с орешками или виноградинами. Это и есть самый распространенный французский ужин – бутылочка, скажем, бордо, и сырная тарелка. Начинают ужин с самых легких сортов сыра, а острые, пахучие и с плесенью оставляют на потом. Но важно еще соблюсти инструкцию, как настоящим французским сыром пользоваться! Вот я сама и написала такую. Читайте.

Инструкция.

Для разделки настоящего французского сыра, который вы привезли из Франции, тщательно упаковав и засунув в чемодан, но пока еще не выложили на стол, необходимо сначала открыть окно на кухне, куда вы его принесете, и открыть желательно настежь. Дверь же тщательно законсервировать, положив вниз мокрую тряпку, чтоб не тянул сквозняк. Вскрыть вакуумную упаковку с сыром и по возможности устоять на ногах, хотя запах сшибает, вырвавшись в атмосферу. Резательные манипуляции делать четкими, выверенными быстрыми движениями, отсекая сыр по порциям для детей и знакомых. Моментально заворачивать сырные куски в бумагу и ловко прятать их в целлофановый пакет, слегка придушивая запах. Когда сыр разложен по пакетам с именными ярлыками что кому, пакеты складываются все вместе в один общий пакет, потом еще, еще и еще, пока ком из пакетов с трудом будет влезать в холодильник. Учтите, что сырный запах все равно проникнет через эти пакеты, и вся без исключения холодильная еда стопроцентно провоняет сыром, будь то йогурт, огурцы или водка. Но главное в этой ситуации – все равно радоваться сыру и гордиться, что вы обладатель наивонючейшего в мире пон левека, бри или настоящего заплесневелого рокфора! Самое обидное, что никакие профилактические маневры не помешают сырным газам прорваться сквозь любую преграду, поэтому ни окно настежь, ни закрытая дверь не удержит французскую деликатесную вонючесть… Но завтра утром… оооооо, завтра утром кусочек ихнего эпуасса, да на наш бородинский, да с кофе, мммммм… И наплевать на запах, он ведь бодрит и пьянит, он манит и зовет, этот любимый французский продукт!

Приятного аппетита!

Флоренция и вокруг

Об Италии всё уже писано-переписано, думаю, это вообще самая любимая страна всего человечества. Италия – страна особого притяжения, заезженная и засиженная туристами, привлекательная до невозможности и затягивающая в свою ловушку каждого, кто хоть раз проезжал там, пусть даже транзитом. Откуда в ней столько обаяния? Потому что Средиземноморье? Да сколько прекрасных стран там рядом с ней, с Италией, но разве какая-то еще вызывает при упоминании такую широкую улыбку, такую бурю воспоминаний и ощущений, такие будоражащие запахи и вкусы? Отчего так? Наверное, все-таки одна из главных причин – удивительный климат, который многие тысячелетия формировал, отесывал и смягчал взрывной южный характер итальянцев, работал над восхитительными пейзажами и составлял сложные формулы удивительных местных вин и блюд. И жить в таких пейзажах-декорациях хотелось тоже красиво и выглядеть под стать, и одеваться соответственно. Мне кажется, причина такой популярности в этом, разве я не права? И вот, делаешь глоток какого-нибудь просекко, скажем, в зимней Москве, и мгновенно уплываешь в мечтах туда, в италийские душные виноградники или в раскаленные полуденные улочки прибрежных амальфитанских деревушек, где вываливают из лодок на камни рыбу и жарят тут же, у моря, посыпая крупной солью и окропляя местным оливковым, где крохотные лавочки с тончайшей искусной керамикой и тяжелыми неровными бусами из кораллов, где обычная сельская пицца – печеное тесто с сыром и помидорами – вкуснее блюд из лучшего мишленовского ресторана. И хочется закрыть глаза и раствориться в воспоминаниях об этой чудесной сказочной стране…

Вспомнить, скажем, мой любимый фонтан Треви…. И теплится еще желание залезть в него и пройтись, как роскошная Анита Экберг в «Дольче вите», почему нет? С удовольствием напялила б длиннющее черное платье с декольте на шесть персон, скинула бы кроссовки, полезла бы в фонтан и прошлась по колено в воде. Тоже ночью, конечно, чтоб народ не пугать. Пошастала бы там выразительно туда-сюда, повытягивала бы театрально шею, глядя на звезды, поспотыкалась бы на скользком дне и обязательно насобирала бы монеток. За этим делом меня бы застал какой-нибудь престарелый Марчелло Мастроянни для бедных, сел бы на лавочку у чаши, пустил слезу, глядючи на грудастую ундину, пошамкал беззубым ртом и слегка бы обмочил штаны. Ну, недержание, бывает, опять же звук льющейся воды, рефлекс. Я бы гордо и непокобелимо (именно орфографически так!) еще какое-то время постояла, закинув голову назад за позвоночник, поливаемая прохладной и подтухшей фонтанной водой, но тут как раз появились бы карабинеры и выловили меня сетями. Я бы, конечно, сначала игриво сопротивлялась, но наконец красиво бы поддалась и пошла в участок для разбирательств, а как же! Зато это была бы минус одна заветная мечта! Ничего, вот станет потеплее, закончится пандемия, я куплю длинное черное платье с декольте и вперед, в мечту, в мокрое…

А так по Италии поездила прилично, все тянуло и тянуло туда: то вдруг приспичило проехать на машине от Венеции до Генуи, пересечь страну с востока на запад в самой широкой ее верхней части, подробно так проехать, через весь север, Верону, мелкие милые городишки, модный Милан и знаменитые озера, то вокруг по Сардинии покататься с заездом во все приморские деревеньки, то Рим отдельной строкой изучить, пешком, тщательно, с рюкзаком. А один Новый год решили отметить в центре сапожка, в Тоскане, заодно и немного попутешествовать. Проехали через Центральный римский вокзал, постояли у огромной настоящей елки, на ней – письма, вернее, заявки с пожеланиями. Правильно, что у вокзала, ведь Дед Мороз должен по идее приехать на поезде, выйти на площадь и увидеть сразу именно то, зачем так долго ехал – елку. Подойдет к ней в своих праздничных уггах, стукнет оземь посохом со стразами Сваровски, и все исполнится! А письма отовсюду, со всего света! «Дорогой дедушка Мороз, пришли нам новую «феррари», можно самую дешевую! Верим в чудо!» И адрес для доставки куда-нибудь в Поркиано.

Ну вот, отправились мы для начала на поезде-электричке в один старинный маленький городок недалеко от слишком распиаренной Пизы, под названием Лукка.

Дождь, туманная дымка, серо, влажно.

На вокзале свой набор услуг – черные, продающие зонтики, цыгане, которые учат, так правильно тыкать в кнопки билетного автомата и ждут за обучение еврик, орущие дети, мешающие им это делать. В сторонке от всех – бабушка-певунья, вся в себе, но оживающая при появлении любого поезда. Грустное зрелище.

Бабушка и бабушка, нонна, с единственным гордым зубом во впалом рту, но свежепокрашенная басмой и прилично одетая, постоянно поправляющая блестящий голубой шарфик. Никто б ее и не приметил. Но она выделяется из толпы своим громогласным певческим голосом. Может, какая бывшая оперная певица, может, самодеятельная из местного старческого ансамбля, но придумала себе в какой-то параллельной жизни такую обязанность – приходить утром на вокзал и громко, в песне, объявлять прибытие поездов. Хорошо вытягивает ноты, крепко, вполне профессионально. Поет и мельтешит руками, стараясь извлечь из себя нужную ноту. Поет громко, на весь вокзалушко, вызывая улыбки и удивленные взгляды. Вдруг после очередной арии нараспев объявляет: «Пооооезд на Виареджооооо! Этоооо пооооезд на Виареееееджооооо…»

Встает, берет свою объемную сетку с апельсинами, длинную палку от швабры и идет на перрон встречать его, опустив голову с индюшачьей шеей, как старая собака из какого-то фильма, давно потерявшая хозяина…

Жуткое зрелище…

Она встретила песнями несколько поездов, пока мы ждали нашего. Невидяще смотрела куда-то внутрь себя, выходя под дождь прямо к вагонам со своими апельсинами, опереточно пела во весь голос, постукивая огромной палкой от швабры.

– Поооезд во Флоренциюююю…

Подходили новые пассажиры, снимали умалишенную на видео, смеялись.

Вернулись обратно через несколько часов. Те же черные с букетами зонтов, две цветастые пышные цыганки и несколько разбросанных по перрону апельсинов.

Всё.

Было у нас с сыном какое-то время назад кафе. Продержалось пару лет, проскрипело, пропыхтело, но не выдержало. То налоги какие-то новые, невиданные, волшебные – не дышать-не выжить, то перерытая до невозможности бедная Москва и милая сердцу плитка, закрывшая на годы все пути и подходы к еде, пыль столбом, дым коромыслом, короче, никак, задушили.

В огромные сетевые рестораны не хожу никогда, ни в Москве, ни в путешествиях. Не люблю ширпотреб, уважаю авторство во всем. И тут, в Тоскане, в маленьком городке зашли наугад в махонькую кафешку на 7 столиков, которую много десятков лет держит настоящая итальянская семья со всеми вытекающими.

Шум, крик, темперамент, говорящие широкие жесты, пар до потолка, лязг кастрюль, хохот, разбитая тарелка, снова хохот. Человек в семье много – папа на пицце, мама на разносе и у плиты, два сына-подростка, гортанно приглашающие зайти на огонек и помогающие выдавать заказы, сеструха папы – официантка и, наконец, баушка, уже довольно скрюченная и скрипучая, но сурьезная и лихо шурующая у плиты. Само кафе с открытой кухней – всего метров 30 квадратных, меню большое для такой семьи, все, что угодно, вкусно, сытно и без проблем, справляются. Поподглядывала, как ловко и с какой любовью они ладно сообща орудуют, порадовалась. Бабулька занимается только пастой: тесто, соусы – это к ней. Когда блюдо готово, официантка, то есть ее дочка, торжественно забирает тарелку и звонко чмокает бабулю в лоб.

– Мамма мия, как шикарно пахнет! Ты ж моя красавица! Может, сами съедим? Прям отдавать жалко! – и они громко смеются, похрюкивая.

А паста на самом деле чудесная, та самая домашняя, о которой и мечталось, когда сюда ехали.

Так я не о пасте, а о наших российских возможностях. Вроде, они есть, вернее, их видимость, а на самом деле все очень сложно.

Я самый средний класс, я пытаюсь сама зарабатывать, ни на кого не рассчитывая, исправно плачу налоги. Я та самая песчинка, на которой стоит экономика. Очень примитивно, но разве не так? Так зачем же эту песчинку выбивать из основы? В год, когда наше кафе приказало долго жить, закрылась половина всех существующих кафе в Москве. ПОЛОВИНА! И все это случилось задолго до пандемии! И дело, как я понимаю, не только в кризисе, просто никому совершенно не интересна судьба человечков-песчинок.

И вот передо мной эта милейшая бабуля у плиты в итальянской глубинке. Аренда их кафе – три-четыре дня работы, потом неделя – отрабатываются зарплаты, еще денек – на закупку еды плюс налоги. И всё, получай прибыль! Вкладывай, развивайся, никто не душит! Снова примитивно, но именно в этом суть и простой расчет.

Порадовалась я за эту милую итальянскую семью, за детей их и внуков.

Просто порадовалась. И всё тут. И еще рецепт их славных мини-пирожков из фило слямзила.

Фило – это самое тонкое пресное вытяжное тесто, которое раскатывают почти прозрачными пластами, дома его делать ни к чему, оно продается в магазинах. Его как-то мало у нас используют, а зря – оно легкое, не очень калорийное, прекрасно румянится и красиво ложится. А как мило хрустит! Поскольку пресное, с ним можно делать всякое, и соленое, и сладкое, но вот конкретные бабушкины пирожульки.

Для начинки берем рикотту с пармезаном. Рикотту для консистенции, пармезан – для характера. Сыры натираем на крупной терке, добавляем сырое яйцо для связки. Отдельно на сковородке притушиваем раздавленный чеснок на сливмасле, щепотку цедры и зелень – шпинат, петрушку, базилик и мяту, недолго, пока не размягчеет. Перемешиваем с сырами, присыпаем любимыми пряностями, это и есть начинка. С фило поступаем, как в инструкции – промасливаем слои (по 3 листа), закладываем начинку и закручиваем верхушку. Верхушку смазываем маслом. И в печь! Сами поймете, как готово – будет румяно и вкуснопахнуще!

Шляемся по Флоренции, люблю я ее. Куда ни глянь – тут Микеланджело жил, там Леонардо проходил, а здесь вообще сам Галилей шустрил в эпоху местного средневековья. Везде следы величайших, повсюду гении, словно не в город попала, а в энциклопедию. Ну и разглядываем, конечно же, флорентийские витрины – они прямо как в музее, разнообразие и красота независимо от того, что там продают. Вот парное мясо, например, во всей своей свежести и Т-боновской красе – тыкай пальцем в понравившееся и жди положенные минуты, пока завернут! А вот подвесная колбасная витрина – над головой не просто окороки, а громадные копченые туши, даже страшно, что сорвутся и прибьют! Зато заааапаааах…. У каждого ресторана – открытая витрина из сезонных продуктов: в тот раз это были букеты артишоков и развалы грибов. На витринах ювелирных красиво всё! Ну, почти всё. Здесь, в Италии, замечательные резчики по кораллу, ракушкам, бирюзе, серебряные мастера шикарные, лучшие в мире дизайнеры, думаю. В общем, что ни витрина, то песня и произведение искусств! Ну а про тряпки и говорить нечего.

И вот посреди всего этого возрожденческого архитектурного великолепия и высокохудожественно украшенных витрин выбираем ресторанчик, где за соседним столом – русская пара в самой своей зрелости. Не подумайте, уж я-то не против соотечественников, наоборот, горжусь, что в лучших местах по всему миру появляются указатели и таблички на русском, радуюсь. Но тут другой случай и радость другая, как на привозе в Одессе.

Пара самобытная, разнокалиберная, харАктерная, с явной иерархией, не каждый день такую встретишь. Она с лишневатостью тела, в коротком цветастом гуччи-образном платье, открывающем могучие ляжки на руках. Много по всей фигуре такого же объемного, как и сама, золотца. Стрижка под мальчика, властного и капризного, много густейших накладных ресниц, смачно нарисованных бровей полумесяцем и разнообразных оттенков грима. Он сильно миниатюрнее ее, как принято в природе у пауков, но одет в разноцветное, как у птичек, в веселящие цвета, видимо, чтобы специально радовать глаз супружницы. Завела она его, скорее всего, давно, после шальной молодости, чтобы был. Просто был, так положено. Как берут йорка, например, сумочку биркин или часы брегет. А он, видимо и не сопротивлялся. Тихий, беспрекословный, с вечно извиняющимися глазками. И зовет ее мило – мамусик.

– Мамусик, тебе винишко взять?

– Винище сам пей! Кислятина одна! Не хочу!

– Хочешь, послаще возьму?

– Да отстань, наконец, мозгоклюй, я не вино, а макароны просила!

– Мамусик, не шуми, сейчас принесут, я заказал! – извиняется мозгоклюй.

– Пойди спроси, когда принесут! А колбасное ассорти взял?

– Конечно, мамусик, я все правильно сделал!

– Правильно собака серет, да неправильно кладет! – довольно громко утверждает мамусик, считая, что в Италии, кроме нее, русских больше нет.

Я лучусь тихим писательским счастьем – какие персонажи сами идут в руки. Прижужухнулась, потягиваю белое тосканское, совсем даже не кислое, и слушаю продолжение…

– Проверь сходи про ассорти, говорю! Уже полчаса прошло! Не сиди на месте, работай!

Мозгоклюй и глазом не повел, пошел, пошептался с официантом, вернулся.

– Несут, мамусик, несут!

– Ну гляди, чтоб мне не пришлось тереть твой хрен на мелкой терке!

Вот я всегда была в восторге от Флоренции, очень творческое и впечатляющее место!

Как смешно всё замерло по привычке в первых январских днях, даже здесь, в Центральных Италиях, как все ушли в отдых, в загул, в запой и в себя…

Как настороженно повсюду народ привыкает к новогоднему состоянию, чуть замедленно, боязливо, вроде как акклиматизируется на неизвестной 2020-й территории.

Как вяло уже на третий день допивается из новогоднего бокала шампанское, давно превратившееся в простое сухое. Как еще не убрано дома, какие завалы задумавшихся салатов в холодильниках и как пусто на улицах.

Как вдруг раздаются запоздавшие звонки: прости, не могли дозвониться, куда пропала, с Новым годом, с новым счастьем!

И мы, все оставшиеся, входим, как в реку, в новый год, в ожиданиях, в надеждах и чуть с опаской, а как же, это нормально.

И берем обычный разбег, вживаемся и на какое-то время успокаиваемся, откинув ежегодную финишную ленточку…

И всё начинается сначала.

Наверное, это и есть счастье! Ну и что, что это 2020! Дай бог, переживем и его!

Петрозаводск и дальше на север

Карелию очень люблю, место это отцово, учился он там в универе, когда его не приняли в московский Литературный институт, сказав, что профнепригоден. Ну и отправился он к своей маме с отчимом в Петрозаводск, где те работали в 50-х. Много раз была в этой стороне, объездила всю Карелию за столько-то приездов, но все равно наведываюсь туда, как только есть возможность. Красота вокруг северная, люди тихие, добрые, самобытные, дороги подразбитые были, сейчас выправились, небо свинцовое низкое, морошка болотная, комары размером с зайца – не жизнь, а сказка! Вот и еду. Поездом – ночка.

Стук в купе, заглядывает начальник поезда. Я уж решила, что опять что-то проводнице сказанула или во сне дернула стоп-кран! Нет, улыбается, спрашивает:

– Доброе утро! Как вы отдохнули?

– Шикарно, спасибо!

– К девочкам претензии, замечания есть?

– Они выше всех похвал!

– А какая вы красивая. Вас телевизор искажает. В жизни намного лучше.

– Спасибо!

– Это вам спасибо! Как приятно, когда утро начинается с красивой женщины!

Может, поэтому и люблю ездить в Карелию?

Может, и поэтому, но чаще по делу.

Еще давно, в самом начале века, отправились с мамой, детьми и Евгением Евтушенко в Петрозаводск открывать мемориальную доску на доме, где жил отец. Старшие дети тогда были маленькими, но их тоже взяла, пусть видят, как их деда любили и любят до сих пор. Еще была в Карелии, когда улицу назвали именем Рождественского, потом снова поехала, когда большой памятный камень на этой улице установили.

Этот большой лоснящийся памятный камень, помню, открывали в проливной дождь. Но это же Карелия, дожди – дело частое и обыденное, люди на церемонию все равно собрались, под зонтами, а я, как всегда, не была готова к погоде… Приехала на такси, попросила водителя немного подождать, чтобы пересидеть самый ливень в салоне. Конечно, сказал, какой разговор, раз вы дочь самого! А после церемонии, когда все закончилось, отвез обратно в гостиницу и вообще денег не взял! Категорически! И все время объяснял – вы же дочь самого!

Я в Карелии и хожу, как дочь самого, приятно это!

С тех пор и лежит 8-тонная черная глыба на улице Роберта Рождественского в Петрозаводске. Не сама легла, ясное дело. Главная движущая сила всего того, что связано с отцом и памяти о нем в Карелии – его институтский друг, поэт Марат Тарасов. Это он следит, чтоб о важном в Петрозаводске не забывали, о том, чтоб людей, связанных с городом, чтили, вот и высиживает у начальства, «ведет» своих, не дает о них забыть. И везде всеми этими делами и воспоминаниями руководит Маратик, как называли его родители, за что ему низкий поклон. Дядька-кремень, мудрейший, всезнающий, глубокий и родной. Мама все время говорила: «Надо позвонить Маратику!» И звонила, и звала, и он приезжал. Разговоры были долгими, ностальгическими, под водочку – о юности, об университете, о Карелии, о старых институтских друзьях, которые выбились в люди и о тех, которые сгинули, хотя подавали такие надежды.

Однажды мы взяли и всей семьей махнули к Марату в гости, в Петрозаводск – обе бабушки, папа с мамой и я с мужем. Марат показал нам Карелию изнутри, тогда, в 70-х, туризм был диковатый и спонтанный, не очень сформировавшийся. Маратик и стал сам нашим экскурсоводом, повозил совсем не по туристическим местам, показал, например, как добывают и шлифуют гранит, как производят лыжи в Сортавале, свозил на какую-то бешеную рыбалку, и даже на пограничную заставу, где мы на нейтральной полосе собирали грибы, а они росли, как в мультике, под каждым кустом! Мы и отойти далеко не смогли – заполнили за 15 минут три ведра отборными первосортными белыми, знаете, такими крепенькими подростками-недоростками?!

Потом нас по большому адмиралтейскому блату запустили на маленькую озерную подводную лодку, вроде как на экскурсию. Может, она и не озерная была, а морская, но стояла-то тогда в озере. Мы, естественно, погрузились все, даже с бабушками, которые ни в какую не хотели прозябать на берегу, ожидая нас, а все норовили полезть во входной люк. Так обе и просочились в лодку, несмотря ни на что, хотя и сам входной люк, и люки между отсеками были по размеру очень уж скромными. Пару раз театрально и немного трагикомически бабушки застревали, «забыв» в заднем отсеке то ногу, то нижнюю часть спины, но смеху было по полной, воплей, всхлипов, думаю, тогда мы своим легкомысленным поведением ненадолго вывели из строя весь озерный подводный Северный флот!

Были на Киваче, заезжали на Марциальные воды в домик к Петру Первому, парились в баньке по-черному, чего только не было. А еще Маратик повез нас в лес показать, как растет настоящая карельская береза, кривенькая, корявенькая, кряжистая, дорогущая. Ездили, общались, смеялись, голосили какие-то дурацкие частушки. Часто вспоминаю ту Карелию. Одно из самых светлых жизненных впечатлений.

И теперь вот эта глыба в память об отце. Хотя он и сам был глыбой – большим, честным, добрым и очень талантливым. Очень похожая глыба стоит на его могиле на переделкинском кладбище над речкой, там, где он теперь с мамой.

Его здесь, в Карелии, помнят и любят. Стали подходить жители с улицы, гордимся, говорит, что живем на улице Роберта Рождественского! Зазвучали его стихи, запели песни. Приехал автобус с передвижной библиотекой, в которой его книги. Ездим, говорят, по деревням, даем людям читать. Почему, думаете, его книг сейчас у нас тут так мало? Потому что штук 20 на руках! Читают люди! Читают!

А что еще надо, чтоб поэт оставался живым? Чтобы его читали.

Так и приезжаю в Карелию чуть ли не каждый год. Недавно вот с детьми рванули на машине – сначала до Питера, потом выше. От Москвы до Питера промчались восхитительно, такая прекрасная дорога, просто восторг! А из Питера на севера, в Петрозаводск, дорожное дело обстоит ну очень скромно – большие чиновники сюда уже не ездят по земле, добираются только по воздуху, ну и дорога соответственная. Нет, там нет никаких колдобин, она вполне новая, но предательски однополосная. Поэтому весь путь до Петрозаводска состоит из неспешных километровых хвостов за еле ползущими фурами, стремительных обгонов и дерзких выездов на встречку. Поэтому 712 км из Москвы до Питера прошли за 6 часов 30 минут, а почти вдвое меньше из Питера до Петрозаводска – за 6 часов 20 минут. Ну как-то так.

Остановились на пути в лесочке размяться, и я сразу и наступила… в гриб. Обычно я наступаю в другое. А тут ладненький такой, подосиновый, жалобно хрумкнул и всё. Погиб. Рядом еще и еще красавцы с красавицами, большие, маленькие, взрослые и молодежь, но только подосиновики и мухоморы, такое вот место заколдованное выбрали. Брать не стала – куда, пусть стоят и веют свои споры. Черника во всей красе и силе ягоды подставляет, брусника стыдливо краснеет-наливается, вереск цветет и мухоморчики оранжевые то тут, то там раскиданы. И снова гордые длинноногие подосиновики. Картина. Не маслом. Живая.

Новые места в Карелии открываю, к старым возвращаюсь. Очень впечатлилась в прошлом году местом под названием Рускеала. Уехали мы за четыре часа от Петрозаводска, на самый север, к Сортавале, от Онеги к Ладоге. Отправились не лишь бы, а именно в этот горный парк, в Рускеалу, в бывшие мраморные штольни. Со времен Екатерины там шла разработка, мрамор в основном светло-серо-белый, в черную прожилку, но и есть мясистый, красный, есть черный бархатный, но такого меньше. Так вот, рубили его и на лошадях увозили в Питер. Глыбы, бывало, 120 лошадей тащили на деревянных розвальнях. Ну и натаскали на Исакий, Казанский собор, Михайловский замок, да на часть Петергофа. И хоть качеством мрамор был не очень, не чета итальянскому, но рускеальский резали изрядно, он и дешевле был и ближе.

А сейчас на месте штолен вода, все затоплено, может, это и добавляет волшебства в картину. Дерева на мраморных скалах стоят, уцепившись корнями за камни, вода прозрачности необыкновенной, глубины необычайной, мраморное крошево под ногами скрипит и трется, утки наглые орут, требуя подачки, а воздух как из детства дошедший, с привкусом тихого забытого счастья…

Свои там знаменитости есть. Кот, например, который несколько лет назад выпрыгнул из машины от своих хозяев и якобы потерялся. Три раза они за котом возвращались из Питера – кот прятался. Как только уезжали – тот выходил, шел осматривать и вынюхивать место, где они ходили и, успокоенный, что они уехали, ложился в сторожке на подоконник. Видела я его, важный.

Лиса приходит, рыжая, бесстыжая, но только к вечеру, к последним туристам, под раздачу. Сидит, позирует за еду, и, наевшись, растворяется в лесу. Ну и медведь большой недалеко живет. Лето было жаркое, грибов-ягод мало, все высохло, он полез в сады яблони обрывать. Объявление висит – соберите сами ваши яблоки-груши, а то вместе с ветками медведь обломает.

Идет жизнь, оно и хорошо.

Ну и в Кижи опять не могла не поехать, вот так взяла и снова съездила! Но не прямым путем, а зигзагом. Сначала уехали куда-то вверх по карте и забрались в самую карельскую глушь, где ни дорог, ни путей – одни направления да вечная размазня, даже в сушь. Медвежьи следы у дороги, мишек в этом году мноого, дерева, сваленные бобрами, грибы, снова как в кино, под каждым кустом, красота вокруг золотая, неописуемая. Сюда на машине без троса смысла соваться нет, так и завязнешь в холодной жиже по самые причиндалы. Прямо из машины стали ловить грибы: «Вот белый какой! Держи его!», – словно тот может убежать. А еще красноголовики (подосиновики по-нашему) на стройных белых ножках стоят, если перепрыгнуть с дороги через канаву, да крепкие чистые обабки, подберезовики, значит. Ну и лисят без числа. Потом приползли, наконец, к Онеге, в сруб, на постой к замечательному самородному простому мужику, Николаю Федоренко. Такие как раз жизнь собой украшают – говором, мыслями и, главное, делами, пусть и не всегда заметными. В конце 80-х уехал от пыхтящего радиацией Чернобыля, обосновался в Карелии, основал, после многолетних проб себя в разных отраслях, рыбное хозяйство с нуля. Всё сам – рос, развивался, отбивался от бандитов и охотников поживиться готовым бизнесом, всяко было… Сейчас ведущий в рыбной своей отрасли, по Онеге садки с мальками и промысловой рыбой, лучшая она у него в Карелии, жирная, масляная, почти дикая, кормит он ее не химией, а полезным, все о ней знает. Подходит на катере к садкам, бурчит ей что-то, нашептывает, общается. Странно, что у самого еще плавники не выросли. Интереснейший человек, до всего дошел сам, без образования, не ученый, но весь в орденах, медалях и наградах за рыбку свою золотую! Есть же люди! Есть, кем гордиться!

Позвал в свой дом на берегу Онеги, накормил рыбкой и калитками. Калитки – еда интересная, изначально довольно пресная, но очень сытная, национальная карельская. Эдакие открытые пирожки из ржаного теста с разной начинкой. Могу научить. Надо для начала обрезать черный хлеб от корок, порезать на кусочки и залить кефиром. Когда размокнет, замесить тесто с пшеничной мукой, пока не перестанет приставать к рукам. На 600 г хлеба с мукой 1 стакан кефира, можно добавить немного воды. И пусть хорошо постоит, чтобы внутри все связалось. Делаем из теста колбаску и отламываем кусочки на калитки – по 5–6 сантиметров достаточно. Потом тоненько раскатываем. Я поменьше люблю, кто-то побольше, решайте сами. Складываем раскатанные блинчики стопкой и припорашиваем мукой, чтоб не слипались. Для начинки берем готовое теплое картофельное пюре – с маслом, горячим молоком, солью, перцем и яйцом, всё как положено. И делаем открытые пирожки, не мне ж вас учить, как! Печем минут 15–20 при 200°. И сразу из печки густо намазать маслом, чтоб стекало.

Весь его дом внутри в осиновых капах да озорных резных фигурах: «Мне тут один дерево режет – что скажу, через день-два уже готово, обучился резьбе за 8 лет на зоне где-то, мастер!» Ну и разговоры неспешные за столом про то, что рыбу из Онеги всю потаскали, разрешили в свое время ловить сетями на нересте, да и почти под ноль выловили. Сколько писем он написал, доказывал, просил, отстаивал рыбьи и природные права, словно только ему одному это в округе надо, но дожал, получилось, отменили этот злой закон. Последние годы пошла рыбка – окунь, форель, плотва, судачок. Другое дело стало, ожило озеро, да и с удочкой посидеть в радость.

Он вообще в природе растворенный, до всего есть дело:

– Хочешь, настоящую тропу медвежью покажу? Тут мишек полно с материка к озеру приходит.

Поплыли на выступ. Там и правда такой Шишкин «Утро в сосновом бору», только без медведей, но с их следами повсюду – обдерганные сосны, говняные кучи, следы лапищ на земле и… огромные синие бочки с мелкой рыбешкой.

– Кормлю вот их, рыбку они любят, ночью приходят и подъедают. Поэтому и ни разу на людей в округе не нападали. Волки, те да, бывает, а мишки нет, сытые.

В общем, порадовалась за нашего хозяина и за тех, кто рыбку такую ест, и дальше, к Кижам! Место, конечно, запредельное! Как решились построить такую красоту рукотворную – одному богу известно. А знаете, почему только топором строили такие шедевры – чтоб не нарушалась структура дерева. Лезвие топориное сразу запаивает поры, и смола не вытекает, вода не портит древесину, найдя лазейку. А пилой, сами знаете – туда-сюда, срез неровный, махрится, вот дерево со временем и корежится. Мужиков-плотников с топорами за поясом завезли тогда, триста лет назад, на Кижи поначалу всего две артели, чтоб строили, да прописали кормить их хорошо, по 250 граммов мяса на рыло, ибо работа тяжкая, требующая изрядной физической силы. Ну и стали они мастерить храм невиданной красы. Навезли особую сосну, кондовую, которая росла на песках да скалах, самую выносливую, чтоб годовые кольца поплотней дружка к дружке примыкали. Да осину мягкую раздобыли для главок. Не коробит ее, не ведет, вот и пользуют ее для красоты. Во время дождя она золотистая, а как высохнет – серебрится на солнце. Вот и простучали мужики топорами пять лет всего, строя эту неземную красоту, и то не круглый год, а уезжая на зиму на большую землю, до следующей Пасхи…

Поездила я вдоволь по острову, по Кижам, подышала онежским воздухом, полюбовалась на травы дикие неописуемой мощи и яркости, поднапиталась силой какой-то нечеловеческой, уняла нервы московские. Трава на острове изумрудная, в дождевых каплях, лежит уже ковром, прижавшись к земле, но цвета еще не потеряв. Грибок один встретила дождевой, огромный, важный, у самой церквы, никем не растоптанный, застарелый, стоит себе победно, охраняет остров от злого. Две деревни легли по обе стороны острова, состроенные из домов, свезенных сюда со всей карельской округи. Сами знаете, стоит только деревне осиротеть, опустеть, как дома тоже начинают без хозяев умирать – косятся, разваливаются, а то и сгорают. Вот и спасают их так – разбирают по бревнам, а после собирают, как было, уже на Кижах. У каждого дома свое имя – дом Васильева, дом Никонова, Кондратьева, Елизарова, целых тридцать их, именных, стоит, хозяев давно уж нет, а избы целы, живут помаленьку на новом месте с новыми хозяевами, радуют приезжих своим видом и нутром. Благодать…

Потом зашли к кузнецу, захотела я поучиться азам – молотом постучать, хоть гвоздик, да выковать. Но сначала меня на мехи поставили, доверия-то нет, а навыков тем более. Стояла, пыхала мехами, смотрела на мастера. Сергеем зовут, хотя так – вылитый Илья Муромец, один в один. Молодой, плечистый, высокий, улыбчивый, с копной кудрявых волос.

Гвоздик мы сделали, а после стал он ковать вместе с моими сынами по махонькой подковке каждому на счастье, а мать, я то есть, тем временем на мехах жару поддавала. Всё получилось, как хотели, подковки пшикнули в ведре с водой и перекочевали к нам. Первый раз такое делала, приятно. Спросила, где живут те, кто в Кижах работает. Кто где, говорит, есть местные, в деревне на острове так и живут, на велосипеде добираются. Есть с большой земли, не с островов. Я вон, говорит, совсем рядом, лодка у меня, я на веслах 15–20 минут – и дома. Но когда на озере штормит сильно, то в кузне ночевать остаюсь.

Вот так день в Кижах перешел в ночь в Кижах. Вышла из избы и услышала тишину, оглушительная она тут. Настолько непривычная нам, городским, вакуумная, звенящая, слышимая только запахами и движением воздуха. Погода порадовала, была всякою, на любой вкус – от шквалистого ветра и мощных свинцовых туч до маечного солнышка и полета шмеля. Осторожно, предупредили, Кижи – самый гадючий остров, с дорожки не сходите, на гряды не залезайте, под ноги поглядывайте, ходите только по помосткам. Узнала, почему тут так много гадов. Крестьяне, когда расчищали для полей свои участки, оттаскивали все камни, а тут их видимо-невидимо, и складывали в длинные, похожие на покатые заборы, кучи. Гряды эти каменные с годами уходили под землю и зарастали травой, засыпались землей, но в них оставались просветы и убежища, которые так полюбились гадам. Вывести их оттуда сложно. Ежей на остров завозить нельзя, почва каменистая, ежики норы вырыть не смогут и не перезимуют, замерзнут. Настолько это важная для Кижей проблема, что ежегодно с большой земли приезжает важный гадюковед и змеелюб и подсчитывает гадючий приплод и численность скользкого и ядовитого народца с каиновой печатью на спине. На сегодняшний день в Кижах где-то 2500 голов, по 15–16 на гектар. Ну это-то ладно, бог с ними, божьи твари. Удивило другое. Кусают они довольно часто – не там человек прошел, не туда наступил, решил путь сократить – но поразительно, что при такой статистике на острове НЕТ противогадючей сыворотки. Видите ли, только в специальном медучреждении могут вводить антидот. И укушенного, испуганного и распухшего беднягу прут на катере по озерам и весям в какое-то оборудованное неблизкое село на большой земле, где могут сделать спасительный укол. Понимаю, от гадючьих укусов помирают редко, но может, скажем, развиться острая аллергическая реакция, или змея укусит ребенка, и интоксикация пойдет стремительно, и судьбу решат буквально минуты, а мы тут второй час, например, сидим и ждем катера…. Есть какие-то нелогичные вещи, которые я просто не понимаю.

Теперь про шунгит, аспидный камень, не могу удержаться, чтобы про него не написать.

Я в разное время года ездила в Кижи, весной была, осенью, но впервые появилась в разгар лета. И впервые во всей красе и мощи увидела местные огороды и цветочные клумбы. Это, скажу я вам, шок. Особенно для такого скромного огородника, как я. Размеры, вес, красота, сила – как, знаете, в сказочном невзаправдашнем фильме. А все потому, что шунгит под ногами, земля черная и жирная именно из-за него, никакого навоза или, не дай бог, химии. Растения прут, не стесняясь и не сдерживая себя, даже страшно! Какая-то безумная морковища, уходящая своим хвостом к ядру земли, репища размером с мою голову, салат – это отдельная песня, это просто кочан капусты, а не салат, весь сочится и топорщится (видели бы вы мой… его без лупы не увидеть и пальцами не поймать, пинцет нужен), ну, а в тени укропа можно спокойно отдыхать в жару. Лечь в его тень и того. А цветочки? Это ж можно с ума сойти! А мята? С меня ростом! Я не вру. Зачем, спрашиваю, ее столько? Она ж как сорняк! А мы, говорит, варенье варим, рассказать? И говорит рецепт, я записала. Такое освежающе-бодрящее, полезно-необычное, из мяты и лимона!

500 г листьев без стеблей, плюс кило сахара, полтора кило лимона и литр воды.

Мелко режем мяту и лимоны вместе с кожурой. Заливаем водой и кипятим в течение 10–15 минут на слабом огне. Затем охлаждаем, процеживаем и засыпаем сахар. Полученный сироп нужно мучить на медленном огне еще около двух часов. Можно добавить немного шафрана, или чего хотите, чтобы заярчить цвет, а то бледненькое получается.

Варенье необычное и вкусное, и мята хорошо уходит!

А размер овощей такой точно из-за шунгита. Так вот, шунгит этот, простецкий по составу (практически, недографит), есть только в одном месте в мире, а именно в Карелии. Происхождение его особо не изучено – одни ученые считают, что это спресованные за столетия донные илистые отложения, другие – что упавший метеорит инопланетного характера. Уверена, что этот метеорит не просто летал себе неприкаянно в космосе миллионы лет, а откололся от какой-то полезной овощной планеты и сразу, типа, к нам. В народе шунгит получил название аспидного камня, уж слишком черен и подозрительно матово блестящ.

Ну и я, наглядевшись вдоволь на эти неприличные урожаи и сглотнув слюну, пошла прямым путем к озеру собирать шунгит, который тут везде под ногами и вычислить его довольно просто – он самый темный среди других черных камней и оставляет на руке след, рисуется. А что? Наберу шунгита, растолку в пыль и напихаю под каждый помидор в следующем году, пусть только попробует не вырасти до таких размеров! Короче, поразил меня этот шунгит своей инопланетной мощью!

Валаам

Была у меня мечта попасть на Валаам. На Соловки летала еще в прошлом веке с родителями во время той нашей первой семейной поездки в Карелию, а Валаам был у меня с тех пор в списке самых заветных желаний. И вот мы отправились с детьми в святое это место, запланировали, подготовились, поплыли.

Весь архипелаг состоит из каменных островов, покрытых тончайшим слоем земли. Копнешь – лопату вмиг сломаешь. Но деревья все равно растут на камне, оплетают и цепляются за него корнями. И если Кижи питает шунгит, то Валаам – габбро-диабаз. Может, это лишнее знание, но меня поразила мощь деревьев, растущих на камнях. Поинтересовалась, что это за рыже-черная земля. Оказывается, он, диабаз этот, – бывшая магма, насыщен железом и долго сохраняет тепло, вот и весь секрет, поэтому деревьям достаточно совсем немного целебной почвы, чтобы расти, развиваться и держать в тепле корни. Но для этого все равно нужно было создать основу, завезти хоть немного почвы прикрыть эти плодородные скалы, вот братья издавна и просили паломников захватить с собой горстку почвы с большой земли, хоть сколько-то, ведь Валаам – сплошные скалы и минимум плодородного слоя, всего 15 сантиметров, как вам? Представляете, сколько было труда вложено?

Архипелаг необычайно живописен и состоит из множества островов со странными названиями: есть остров Угрюмый, Пень, Козел, Крюк, Кабак, Мудреный, Девичий, Луковый, Ржаной, причем, названия иногда менялись и на старых картах значатся по-разному.

Природа прекрасная в своей суровости и красоты необычайной. В Петербургской Академии художеств в 19 веке даже существовала традиция посылать своих лучших учеников писать этюды и аттестационные работы на Валаам, в эту дивную красоту. Русские художники любили Валаам, тут писали Клодт и Шишкин, Куинджи и Рерих и даже мой любимый пейзажист Федор Васильев.

Поездка на Валаам особая, требует времени, раздумий и тишины. И делиться впечатлениями сразу почти невозможно, впечатления должны осесть, устаканиться, прочувствоваться. Вообще на Валааме много тех, кто приезжает однажды на выходные, а остается на долгие годы. Я тут впервые, но наслышана. Погода прекрасная, свежая и нежаркая, как раз такая хороша для прогулок. Пошли в скиты, оттуда по лесной дороге к храму. Лес тут сказочный, какой-то необычный, многие деревья привезены с материка и посажены много десятилетий назад монахами, братьями, как их называют. Все ели стоят «в юбках» – их нижние ветви не отмирают, а спускаются до земли, чтобы прикрыть корни и защитить зимой от мороза, вот так местные деревья приспособились к холодной и ветреной ладожской жизни. В основном растут здесь сосны, пихты да ели, хоть и березы тоже изредка попадаются, воздух живой, дух можжевеловый, красота! Стоят вдоль дороги высоченные старинные сосны, почти до самого неба, во мхе и лишайниках, которые свешиваются с веток почти до земли длинными седыми космами. Ну что ж делать, старость, она такая, для всех неизбежная. Живности особой не встретила, котов местных – да, в достатке, а дикарей не видно. Хотя одна птаха по лесу трепыхала, всё будто сопровождала нас, бросалась с ветки на ветку, масенькая, но оголтелая.

Весь «культурный» Валаам во флоксах и лилиях, огромных, пахучих, запах издалека слышен. Ну а про валаамские сады, наверное, известно всем. В садах старинные яблони, еще дореволюционные, некоторым по 150 лет, их бережно хранят и за ними ухаживают, приглашая ученых из сельскохозяйственных академий – они и говорят, когда трещину подмазать, когда ветки подрезать, чем от вредителей опрыскать, а яблони в охотку и отвечают по-своему, урожаем. Яблок ежегодно собирают так много, что их вволю хватает всем братьям, излишки продают, гонят яблочный спирт, делают кальвадос, а раньше их просто раздавали бесплатно гостям и паломникам. Сейчас не видела. От холодных ладожских ветров сады защищены лесом, стоят укромно, не продуваются. И не скажешь, что они почти за Полярным кругом. Тут вывели несколько своих местных сортов, один из них – Сласть валаамская, так он, кажется, называется. Секрет этой сласти опять же в особом составе земли – очень сладкие не только яблочки, но и молоко, которое дают здесь коровки. За коровками ходит пастух из братии – отец Давид. Послушание у него необычное, он играет для них на дудочке. И удои получаются больше, проверено.

Это про восхитительную природу и нечеловеческий труд братии, на это сначала внимание и легло, увидела, порадовалась. Но ехала по большому счету за душевным восторгом и трепетом, а этого не случилось. Может, и не надо об этом писать, может, и не стоило внимание обращать, не знаю, наверное, проблема во мне, может, и было это искушением и божьим промыслом – не дать мне получить этого восторга и трепета. Обо всём, что пришлось по душе, уже сказала – уникальная природа, богатая монастырская история, старинные сады, добрые люди, которые и есть основа основ. Но с первого же шага, который делаешь в сторону Валаама, понимаешь, что это большой и циничный бизнес-проект, все просто, ничего личного. Не знаю, думает ли кто на островах о душе (наверное, да, но те, скорее всего, с паломниками не встречаются), но о деньгах – в первую очередь… Такое ощущение, что вера поставлена на конвейер, одни «покупатели» уезжают, теплоход с другими причаливает. Как только сошли с «Метеора», нас под свое крыло взяла милая девушка-гид. Быстрей-быстрей, скорей-скорей, вы сразу за сыром пойдете, спросила? Что? За каким сыром, спрашиваю… А у нас сыровар в Италии стажировался, сыр сразу все идут покупать, а то не хватит.

Нет, говорю, давайте сначала в скиты и в храм. Это мы пойдем, но у нас еще хлеб монастырский хороший, кальвадос, рыбу сами выращиваем, коптим, рыбку в дорогу обязательно купите монастырскую и пирожки, я вас отведу. Нет, говорю, сначала все равно в храм. Девушка нехотя кивнула, и мы пошли бодрым шагом по Валааму под лозунгом: «Нельзя останавливаться, сзади идут другие группы! Надо быстрей, у нас все расписано по минутам!»

А когда попали наконец в храм, оставив все эти покупки на потом, я совсем расстроилась – заздравные и заупокойные записки надо было отдавать торговке у входа в церковь, она-де их передаст кому надо, свечи можно купить у нее же вместе с магнитиками, носками и всякой лабудой, но ставить и зажигать свечи в храме все равно нельзя – коронавирус… Какая, простите, связь? Складывайте, говорит, свечи у входа у названия икон, их потом зажгут. Или отнесут торговке – я ничуть бы не удивилась.