Приеду к обеду. Мои истории с моей географией Рождественская Екатерина

Амстердам и пригороды

Подлетать к Голландии в апреле – ни с чем несравнимое удовольствие! Именно смотреть на нее сверху, когда открываются совершенно неожиданные по яркости и разнообразию поля, абсолютно несочетаемые и непривычные по цвету, но такие удивительно живые! Вся страна почти целиком в это весеннее время превращается в сплошные поля цветущих тюльпанов, гиацинтов и нарциссов, перерезанные синими каналами и канальчиками А какие веселые крыши у домов! Больше сверху ничего подробно не разглядишь, лишь разноцветное поле, словно все земные радуги враз упали на поверхность этой маленькой страны. Ну вот представьте себе, например, дом с видом на красное море. Не на настоящее Красное море, а красное море тюльпанов. А? Представили? Как вам? Это так необычно, так захватывает и впечатляет! Пусть недолго длится это цветение, но эмоций за это время наполучаешь достаточно, это точно! И хоть тюльпаны почти не пахнут, от гиацинтов же хмелеешь сразу, уплываешь, растекаешься, и тебя обдает незабываемой радостью, как в детстве… И поля эти всё не лезут из головы. Вот уж спать пора, а я всё там, в этом оранжевом море… или красном…или белом…

Цветущая страна – в прямом смысле – это, конечно, возмутительно красиво! Один вопрос, который меня мучает: куда деваются потом все эти горы цветов, гектары гиацинтов и тонны тюльпанов? Что растет на этих полях летом? Ведь не должна же пропадать земля в такой крошечной стране, она же на вес золота! Вопросов к Голландии у меня куча. Чтобы ответить на часть из них, поехала в самый фотографируемый и самый, наверное, красивый и цветущий в мире парк – Кёкенхоф! «Кёкен» по-голландски – кухня, «хоф» – огород, «кёкенхоф» – кухонный огород. Название все объясняет, раньше здесь выращивали овощи и травки для хозяйского стола некоей графини. «Кухонным» этот сад пробыл несколько сотен лет, пока уже в ХХ веке, сразу после войны, не преобразился в тюльпановый, вернее, в цветочно-луковичный. Все началось с выставки цветов, которую решили устроить сначала разок, потом другой. В результате она оказалась настолько успешной, что превратилась в ежегодную, самую крупную в мире, и пошло-поехало. Так с тех пор уже больше семидесяти лет и проводится.

Каждый сезон – новая тема экспозиции. Однажды этой темой даже стала Россия – в саду появились тюльпановые матрешки, гиацинтовые валенки и мозаично-цветочное изображение Собора Василия Блаженного.

Простым смертным сад этот можно видеть два месяца в году, с середины марта по середину мая, когда цветут всевозможные луковичные, но основная масса из них, конечно, тюльпаны. Из Амстердама с Лейденского вокзала туда везет специальный автобус. Народу масса, но тюльпанов больше, это ж страна тюльпаномании! Вот немного удививших меня цифр: на 32 гектарах парка посажено 7 миллионов луковиц и ухаживает за ними всего 25 садовников! Одного я видела – молодой и красивый – подпирал палочками гиацинты, чтоб те стояли более гордо, а не клонились долу под тяжестью своей пахучей красоты. Чтобы клумбы все время цвели, тюльпаны сажают по принципу слоеного пирога: поздние сорта самым нижним слоем, затем среднеранние и самые ранние – наверху, поэтому за два месяца цветы успевают смениться трижды и трижды, по идее, можно за один сезон посетить парк, он каждый раз будет выглядеть совершенно по-другому. Хотя тут такие толпы туристов, что вряд ли кому захочется трижды простоять в длиннющей очереди. Самое обидное, что после цветения луковицы беспощадно уничтожаются – селекционеры боятся, что тюльпанчики втихаря переопылятся, испортят свои сорта, перезаражают друг друга вирусами, ну и мутируют в какую-то неприглядность, в общем, всё, как у людей… Эх, мне б тихонько в стороне постоять, когда луковицы уничтожаются, вдруг парочка ко мне откатится… Но не получится, за этим строго следят специально обученные охранники.

Самая активная работа начинается в саду, когда закрываются ворота за последним туристом. Тогда садовники бросаются к клумбам и яростно выкапывают все луковицы, сами знаете, для чего. Потом перекапываются и удобряются все цветники, а главный дизайнер Кёкенхоф в это время размышляет над тем, как будет выглядеть сад в следующем году, строит планы, рисует, размечает схемы посадок на лужайках, выбирает цвета и формы. Луковицы подвозят уже в конце сентября и приступают к долгой и кропотливой посадке, аж до самого Нового года, когда, наконец, последняя луковица закроется землей. С декабря по март остается еще куча времени и, думаете, в парке каникулы? Ничуть не бывало! Все 25 садовников занимаются обрезкой кустарников и деревьев, подсевают газоны и чистят весь Кёкенхоф. Ну, а чтобы среди тюльпанчиков не было эпидемий, в парке запретили высаживать красавцы Рембрандт-тюльпаны, которые могут быть переносчиками опасного вирусного заболевания, несмотря на их пестроту и неподражаемость.

Тюльпаны и другие цветы весной – это была самая важная причина, по которой я рвалась в Голландию. С кухней тут не очень, из самого известного – голландские сыры и селедка. Селедка действительно хороша, малосольна, без изысков и продается в специальных ларьках как хот-доги, но вместо сосиски – селедка и куча маринованного лука. Но сначала, что интересно, ее замораживают, а солят или маринуют, когда оттает. Ну а с едой в целом тут, на мой непросвещенный взгляд, совсем неважно. Объясню. Специй в национальных голландских блюдах почти не используют, еда довольно пресная и простая. Кому-то это понравится, меня не впечатлило. Всякие сосиски или колбаски с тушеной капустой, тушеное мясо с пюре, крокеты, гороховый суп, а на десерт – лакричные конфеты. Совсем не мой набор. Но кое-что мне не могло не понравиться, и это была курица в арахисовом соусе. Сама курица как курица – жареная, на углях, гриле, как угодно, а соус очень впечатлил. Он остался, видимо, в национальной кухне еще со времен Голландской Ост-Индии 19 века, а точнее, пришел из Индонезии, которая входила тогда в состав голландских колоний. Хозяевам-северянам паста понравилась, осталась в рецептах и стала любимой приправой.

Делать ее просто: 250 гр. подсушенного очищенного арахиса, 2 столовые ложки оливкового масла, немного соли, мёд или сахар.

Сначала арахис надо посушить на сковороде и блендером его, в порошок. А затем добавить все остальные компоненты. Ешьте с чем хочется, это действительно вкусно. Но с аккуратностью для аллергиков.

Самая обильная еда – ужин, а весь остальной день сплошные бутерброды и перекусы. Голландия, скорее, всегда славилась своими художниками, а не поварами. Так что походить по музеям – самое нужное занятие после вдыхания цветочных ароматов.

Была на выставке «Весь Рембрандт» в Рейксмузее в Амстердаме, что как маркетинговый ход звучит зазывно и выигрышно, а на самом деле неправда, конечно, совсем не весь Рембрандт здесь, в одном только Эрмитаже его 24 полотна. Ну и в остальных мировых музеях много. Зато на выставке в Амстердаме огромное количество его литографий и другой графики. Захватывает абсолютно – переходишь от одной картинки к другой, будто проживаешь жизнь его героев, так все досконально прописано, прочувствовано и выстрадано. Литографии эти как рассказики на пути к большому роману-полотну, так и размещены они в залах – много-много графики и одна-две большие картины. Очень мощно.

#######

Люблю всякие необычные магазинчики, не как везде. Очень интересуюсь запахами, Зюскинд по мне плачет. Вот и отыскала в Амстердаме один такой бутичок запахов, как в Мюнхене, захотелось сравнить. Его держит обаятельная француженка в спелом возрасте, мягкая и плавная, несмотря на свою худобу, и досконально знающая своё обонятельное дело, а именно, духи. Так хорошо подобрала нам мужской запах – с дымком, табаком, старой затертой кожи библиотечных кресел, основательный, зрелый запах с привкусом сигарной комнаты и начинающего цвести в саду жасмина, что решила облагородиться новым ароматом и я.

Бутичок маленький, одна комнатка, вся уставленная замысловатыми хрустальными бутылочками, и, что нигде и никогда не видела, увешанная портретами тех самых мастеров-нюхачей, которые эти ароматы создали. Кутюрье обычно знают все, они люди публичные, а парфюмеры – как духи, от них остается только шлейф из запаха, а сами они – люди-невидимки.

В общем, стали выбирать. Продавщица, спросив мои предпочтения, сразу выбрала из массы пузырьков несколько и брызнула на бумажки. Выбор ее был восхитительным, очень четким и именно на мой вкус, но в каждом запахе все равно было какое-нибудь маленькое «но», которое мне не давало сделать окончательный выбор. И тогда она мне показала еще один флакон:

– Так пахнет радость. И название немного странное – «Розовая молекула» – прекрасно передает суть духов, похоже на розовое шампанское: вы выпиваете бокал, когда в настроении или хотите это настроение получить. Это запах радости или предвкушения радости, редкий, надо сказать, аромат.

Аромат действительно необычный. Первое, на что я обратила внимание, что запах имеет форму, округлую, как мыльные пузыри в ванной, которые искрятся и переливаются розовым. А потом пришел запах. Запах шампанского, которое только что открыли, еще слышится эхо от пробки, а ты уже подносишь нос к самому горлышку и чувствуешь те первые волны, ту сладкую дымку, которая, как джинн, была заключена в бутылку и вот радостно со своими таинственно— фруктовыми нотками вырвалась наружу!

И да, я посмотрела на фотографию придумщика этого парфюма. Он был слишком хорош, я б и не сказала, что он ценитель запахов, подумала бы, что фитнес-инструктор или киноактер, на худой конец. Но глаза были глубокими и прекрасными, словно он с утра выпил не один бокал розового шампанского…

#######

В общем, Амстердам прекрасен, народ расслабленный, погода хорошая, кажется, что за день появились листья на деревьях, люди сидят, греются на солнышке, из кофешопов попахивает травкой… Но то, что увидела сегодня, очень мне не понравилось – на лесенке у какой-то кафешки сидели два паренька лет 10–11 и по очереди курили косяк. Ни от кого не прятались, просто молча затягивались, тупо уставившись на канал. Светленькие, красивые, голубоглазые, но уже опытные, бывалые… Грустно…

Навпечатлившись видами и запахами, собрались домой. Только взлетели, милый улыбчивый амбал начал ходить по рядам и что-то жарко шептать мужикам на ухо. Семейные отпадали сразу, был поиск одиночек. Нашелся один, мини-Валуев, бритый, всего-то метров 2-х ростом, амбалу под стать. Это было не предложение руки и сердца, а предложение рюмки и водки. Мини, нет, даже микро-Валуев сидел у окошка, а амбал, обращаясь к нему, навис над двумя женщинами, одной подставив подмышку, а другой пузо, и в такой позе ласточки провисел почти весь полет. Женщины были не в характере, в смысле, не стервы, и молча пытались отгородится от лежащего на них чужого дядьке газетками. Делая вид, что читают. А мужики переговаривались, даже тарахтели на весь салон, закидывая одну порцию из спрятанной в пакет бутылки за другой, видимо, чтоб быстрей вставило. Разговор перед каждой рюмкой-стаканом начинался одинаково: «Вот ты мне, как разведчик разведчику, скажи!» И дальше совсем глупо: «Ведь хороша, а? Хороша!» Водка, имелось в виду. Но речь поначалу была внятной и, можно сказать, высокохудожественной: «Из всех алкогольных напитков больше всего уважаю водку. Она предсказуема и понятна, мой организм ее принимает, как принимают легкие воздух, а почки воду, понимаешь, друг, – и он глубоко вздохнул, выпятив пузо еще больше. – Вот у меня как процесс проистекает: выпьешь пятьдесят грамм и поначалу ничего не чувствуешь. Растворилась, как в песке, – он, подмигнув, снова махнул стопку и еще ниже наклонился над бедными тетками, доверительно разговаривая с новым дружбаном. – Добавишь сразу еще пятьдесят, и уже на 5 минут есть какая-то приятная легкость, но пока фальшивая, ясно же, что со ста граммов не приходит настроение, зато нависает неприятное чувство отходняка. Так что надо выпить сразу еще пятьдесят! И вот – со ста пятидесяти ты уже расцветаешь!»

Иногда он вспоминал, что лежит на двух незнакомых женщинах и сразу по-джентльменски говорил: «Леди, извините, мужской разговор! А я Серый, если что!..» Взгляд его все затухал и затухал, он принимал еще порцию и смачно крякал в кулак. И снова: «Вот ты мне, как разведчик разведчику, скажи!..»

Потом при посадке его сняли с баб, посадили на место, а они по-птичьи встряхнулись, убрали ненавистные газеты, и только их многострадальные глаза говорили о том, что терпели от мужиков в жизни и не такое, а этот Серый их ничем не повредил и был им, возможно, даже приятен.

Все уже вышли из салона, а амбал храпел на своем месте в обнимку с синим пледиком. Его растолкали.

Когда стали подходить к погранцам, эта пара «разведчиков», молча улыбаясь, поддерживала друг друга. По одному им явно не стоялось. Серый силился улыбнуться девушке в форме, чтобы стать похожим на фотографию в паспорте, но улыбка превратилась в гримасу.

– Ты, главное, дыши носом и застынь лицом, а то девушка не разглядит, – посоветовал держащий. Амбал собрался, сфокусировав взгляд. Девушка-пограничник улыбнулась одним уголком рта и кивнула, отдав паспорт пьяненькому. Тот долго не попадал ему в карман, но наконец засунул, победно хлопнул по пиджаку и пошел на родину.

Юрмала и дальше на запад

Рижское побережье, Юрмала, Дом творчества писателей, Дубулты – это как вторая родина для меня. Вся Юрмала, по-латышски – «взморье», была километров на тридцать вытянута по побережью и славилась своим мелким, как сахарная пудра, белым песком. Но море при этом было мелкое и прохладное. Этот замечательный курортный городок состоял из пятнадцати железнодорожных станций. Одной станцией и были Дубулты. Мы стали ежегодно, вернее, ежелетно, приезжать в Дубулты со второй половины 60-х. В течение 13 лет ездили туда на отдых с родителями, бабушкой, а потом с совсем еще маленькой сестрой на целых два летних месяца.

Дом творчества писателей был не просто один большой дом, а десяток разнокалиберных коттеджей, старинных особнячков начала ХХ века и сколоченных из досок советских полусараев, приспособленных под писательское жилье. Я с ностальгией вспоминаю их названия: «Директорский дом» – старая развалюха у самого синего, вернее, Балтийского, моря в стороне от всех, где жил директор Дома творчества, сам Михаил Бауман с семьей; «Контора», в которой, помимо администрации, на втором этаже обитали еще и приехавшие-понаехавшие. «Детский корпус» был отдан писательским детям с бабушками, а элитный и по-настоящему «Белый дом», старый красивый особняк, эта высшая ступень иерархии, был обычно занят секретарями Союза писателей. Иногда, скажем, туда заезжал лично главред «Литгазеты» Александр Чаковский, шишка, о которой сейчас уже почти никто не помнит, а тогда это был персонаж. Еще «Дом у фонтана» со скрипучей своей лестницей, ведущей в таинственную одинокую башенку на третьем этаже и, соответственно, фонтаном, где наперегонки брассом плавали лягушки.

А я больше всего любила «Шведский домик», в котором когда-то жил Паустовский. У его входа, прямо внизу у двери на цементной плиточке, был отпечаток маленькой девичьей ножки, дочки хозяина, и первые годы моя ступня легко туда помещалась, а потом вымахала, и всё, сказка закончилась. Еще мне нравился стоящий в стороне от всех среди гротов и утопающий в зелени «Дом с привидениями», а самый главный современный девятиэтажный корпус у самого пляжа я не очень-то любила. Таких домов и в Москве было пруд пруди.

Приезжие отдыханты делились на неофициальные литфондовские категории, не без юмора, надо сказать: мудопис, жопис, допис. Неужели вам не ясно? Му-до-пис – муж дочери писателя, жопис – жена писателя и допис – дочь писателя. Были, конечно, еще и сыписы и тёписы, редко когда маписы. А главным, без сомнения, был сам Писатель, член Литфонда, надежда и опора семьи! Очень часто семью в Литфонде разлучали – селили Писателя с женой отдельно, в Главном, самом-самом главном корпусе, а домочадцев в «Детском», например, или, хуже того, в таинственном «Доме с привидениями». Он стоял особняком от основной курортной и культурной жизни, в самом дальнем углу большого парка с гротами и лишайниками, в тени огромных сосен и объемных густых кустов жасмина, откуда вечером и ночью доносились таинственные женские вздохи и мужские бормотания – детям сразу становилось ясно, что это вздыхают привидения и дом этот так назвали не случайно.

Это возрастное неравенство в одном отдельно взятом санатории-государстве и приводило к тому, что разнокалиберные писательские дети общались в основном в своих коттеджах, собираясь в стайки, играли в пинг-понг и теннис, плавали, ходили смотреть взрослое польское кино, ели мороженое в баре, шлялись по улице Йомас, отрывались в луна-парке и были просто по-детски счастливы. Своего рода писательский пионерский лагерь, но под редким родительским приглядом.

Жизнь в Дубултах кипела, бурлила и выплескивалась через край. Новые молодые жены писателей, если они посмели приехать с мужем на отдых в первый же год своего замужества, подвергались резкому и бескомпромиссному обсуждению и моментальному осуждению общественности, в которое включались все – от соседей по столу до официантки в столовой. Провожали взглядом, закатывали глаза, сравнивали с бедняжкой предыдущей и говоряще махали рукой. Если писатель приезжал с любовницей, то жили они, как водится, на разных этажах со своими пассиями – уж не знаю, как они официально назывались в Литфонде: люпис? Любопис? А может, племяпис? И смешно и взъерошенно выглядывали из дверей самого, чтобы посмотреть, не застукает ли их кто на чужом этаже, нет ли лишних глаз. Но вы же понимаете, лишние глаза находились всегда!

У нас была своя детско-шпионская сеть на всех девяти этажах основного корпуса. Интернета в те времена не было, в новостях по телевизору – сплошная посевная и перевыполнение планов пятилетки, а тут вся школа жизни перед глазами, вот они, последние новости! Вечером этими новостями я делилась с мамой и бабушкой, почему-то они называли их сплетнями, но нет, никакие это были не сплетни, а самая что ни на есть правда, именно последние новости, почти как по телевизору. Но диктором была я! Как только я заканчивала свое выступление, начиналась интересная оживленная девчоночья беседа, обсуждения, дискуссии и размышления на тему адюльтера, супружеских ценностей и какемунестыднопослеэтогосмотретьвглаза! А ходоки были – будь здоров! Имена! Лауреаты! Миллионные тиражи! Писатели, поэты, лирики, романтики! Надо же было практиковаться, понятное дело, чтобы знать, о чем писать! Вполне объяснимо.

Все тусовались внизу главного корпуса, в огромном вестибюле, который вел в столовую и бар, где обожали сиживать писатели, пить горькую и рассуждать о судьбах советской литературы или, на худой конец, о судьбах мира. Там же был кинозал, а перед вечерним фильмом около входа в зал стоял трогательный подносик с разлитым в стаканчики кефиром, чтобы облегчить классикам назавтра муки творчества…

Моё детство, уже вполне сознательное, пришлось на расцвет Вознесенского и Ахмадулиной, Аксенова и Искандера, Гамзатова и Риммы Казаковой. Евтушенко в Юрмале почти не бывал, предпочитал Гагры и Пицунду. Но заезжали и не только писатели, в нашем Доме творчества любили недельку-другую отдохнуть Галина Волчек, Михаил Казаков, Любимов с Целиковской и Мариэтта Шагинян, про которую Горький сказал, что за какой-то ее роман ей следовало бы скушать бутерброд с английскими булавками. Спасибо, что хоть с английскими!

Шагинян была очень старенькая, почти совсем глухая, со скрученным позвоночником, и когда однажды она не вышла на завтрак, а потом и на обед, сердобольные писатели заволновались. Сначала они посовещались внизу в фойе, потом собрались делегацией и поднялись к ней на этаж. Около ее номера снова посовещались, потом кто-то робко стукнул в дверь, но поэтесса не отзывалась. Стали колотить, потом дубасить. Тишина. Взволновались еще больше. Приняли коллективное решение ломать дверь. Классики были в теле, дверь выломали и увидели работающую за столом писательницу Шагинян. Рядом с телефоном лежал выключенный слуховой аппарат, а без него она не слышала ни звука. Она подняла на раздухаренных мужиков глаза и едко процедила:

– Думали, я сдохла? Даже и не надейтесь! Моя прекрасная комната никому из вас не достанется! Вон отсюда!

Девушка была с характером!

Мы с бабушкой жили обычно в коттеджах, а мама с папой селились в главном корпусе. Там тоже была своя иерархия – чем ниже писателя селят, тем меньше он значит! Самых важных персон размещали на престижном девятом этаже, там и ремонт был посвежее, и обстановка побогаче, а уж про вид на бесконечный пляж и море я и не говорю. Отец там стал жить, только когда стал секретарем Союза писателей.

Он всегда очень много работал в Дубултах. Ехал не на отдых, как почти все, а на работу. И распорядок дня у него был рабочий, а совсем не отдыхательный. В 9-10 начинался завтрак в большом, дальнем зале со стеклянными стенами, сидишь, словно в аквариуме, а вокруг вкушают и чавкают столпы советской литературы. На завтрак обычно давали местный вкуснейший творог или сырники и снова кефир, сыр с тмином, нарезанный волнистыми треугольничками, и карбонат. Кофе с молоком, чай из титана. И листочек с меню, который надо было заполнить на следующий день.

Обед начинался в 2. Меню, особенно суповое, было, на мой взгляд, так себе, видимо, из-за того, что для первых блюд использовались не слишком привычные для меня продукты, с мелкими курьими внутренностями, например, всякими плавающими сердечками и нарезанными в лапшу жесткими желудками, или же травяные, забеленные не то мукой, не то простоквашей, с постоянными щавелями, крапивами и другой местной зеленью, с манкой и самый ужасный ужас – компот в суповой тарелке с рисом, так называемый суп из сухофруктов.

Но был суп, которого мы всегда ждали, и это был, не поверите, морковный суп-пюре. Мама на кухне узнала рецепт, и мы с тех самых юрмальских пор начали его готовить дома, радуя себя и гостей. Слушайте.

Все просто и очень вкусно! Рубим до неузнаваемости луковку и кусочек имбиря, припускаем на растительном масле, кидаем туда нарезанную кружочками морковку, много, а через 3 минутки заливаем водой или курбульоном, кому как нравится, и варим на тихом огне полчаса. Потом блендером его, блендером, до пюре, ну и заключительный аккорд – немного апельсинового сока, соли-перца, сливок и корицы. Ну и снова на огонь на 5 минут! А в тарелку потом накидать сыра овечьего и зернышек граната! И едим за обе щеки! Сыра и зернышек граната в том юрмальском супе, конечно, не было, он был голый, но голый был не слишком привлекательный, чего-то ему не хватало, и сейчас я кидаю в него то, что есть под рукой – хоть жареные тыквенные семечки, хоть гранат, хоть какой-нибудь красивый листик, хоть сухарики, для более эффектной подачи.

И как подадите, никому не говорите, что это морковный суп, ведь вареную морковь не любит никто! А этот, скажите, не морковный, этот – сверхъестественный!

После обеда папа недолго сидел в зале перед столовой, читал газеты и обсуждал новости с друзьями, а потом снова работа, и почти до ужина. Иногда оставалось время полежать на пляже и окунуться в холодную балтийскую воду. И так всегда, на следующий год и на следующий – все то же самое: завтрак, работа, обед, работа, ужин, работа, сон. Иногда друзья, иногда пляж, иногда поездки в Ригу. Много сигарет и стихов. И мы с мамой и бабушкой, сидящие и слушающие новоиспеченные стихи.

Писательских детей в Дубултах всегда было достаточно, мы приезжали из года в год, дружили и очень ждали летних встреч и расслабления после ненавистной школы. Всей командой ходили в новый бар в гостинице «Юрмала», куда швейцар пускал только за мзду, а там с нескрываемым удовольствием пили невиданные в Москве коктейли: «Розовый слоненок», «Золотая карета», «Русская красавица» – все с сахарным краем бокала, и ненавистный, но выпитый на спор «Монах в пустыне» – в маленькой рюмке на самом дне немного Рижского бальзама, сверху тихонечко опускается сырой осторожный желток, по-видимому, сам монах, и по ложечке на него аккуратненько заливается водка. Гадость. Но, видимо, полезная. А на закуску там можно было заказать… не поверите… ПИЦЦУ! Просто это была первая пицца, которую я когда-либо ела в ресторане – домашние не в счет. Маленькая, величиной с блюдце, на толстом пышном слое теста с местным латвийским сыром, чуть ли не с тмином, кружочком помидора на томатной пасте и почти прозрачной кругляшки порезанной черной оливки. Всё было, конечно, неправильно, пиццей это никак нельзя было назвать, скорей, горячим бутербродом, но вкус этого толстого куска теста с помидором запомнился на всю жизнь и оказался совершенно неповторимым!

А еще каждый привозил с собой из дома на отдых что-то своё вкусное, долгоиграющее. Кто-то домашние неразгрызаемые ванильные сухари, кто-то тонну семечек, кто-то бабушкино варенье или, например, пованивающую прекрасным астраханскую лоснящуюся воблу. А я, что неизменно и ежегодно привозила я? Правильно! Десять банок вареной сгущенки!

Вареная сгущенка. Вы любите вареную сгущенку? Вы любите вареную сгущёнку, как люблю её я?

То есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому способна только пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений вязкого и калорийного? Или, лучше сказать, вы можете не любить вареную сгущенку больше всего на свете, кроме блага и истины? Является ли она постоянным возбудителем ваших чувств? Способная во всякое время, при любых обстоятельствах волновать, возбуждать их, как вздымает ураган песчаные метели в безбрежных степях Аравии?

Вареная сгущенка – это апофеоз, это подлинный апофеоз кулинарного искусства, при пробе которого вы мгновенно отделяетесь от земли, забываете о житейских отношениях, здесь ваше холодное я исчезает, растворяется в пламенном эфире любви. Если вас мучит мысль о трудном подвиге вашей жизни и о слабости ваших сил, здесь вы её забудете. Если когда-нибудь ваша душа жаждала любви и упоения, с вареной сгущенкой эта жажда вспыхнет в вас с новой неукротимой силой. Если когда-нибудь в ваших мечтах мелькал пленительный образ, забытый теперь вами, забытый как мечта несбыточная, при виде жестянки с воткнутой в вареную сгущенку ложкой этот образ явится вновь, и вы увидите его глаза, устремлённые на вас с тоской и любовью…

Жрите, жрите вареную сгущенку, живите и умрите в ней, обмазавшись с ног до головы, если можете!..

Так написали мы с Белинским. Он – о театре, я – о вареной сгущенке.

Извините.

Часами мы гуляли в Юрмале по пляжу, километрами, доходили до каких-то ручьев, сбегающих с дюн в море, и совершенно заброшенных, необжитых уголков, ходили пешком из Дубулт в самый известный ресторан-кабаре, выходящий полукругом прямо на пляж – «Юрас перле» назывался, морская жемчужина, которая давно уже отжила свое и однажды сгорела. На ночные шоу мне уже ходить было можно, по возрасту пропускали, и в этом кабаре мы в те годы наблюдали смешную, молодую и тогда еще совсем не знаменитую Лайму Вайкуле. Почему-то запомнила ее в костюме мухоморчика – она танцевала летку-енку, выпрыгивая из-за кулис с кучкой других женских мухоморчиков и пела какую-то грибную песню. А была еще как-то раз в одно из тех лет премьера отцовской песни, и Лайма разом из ядовитого гриба превратилась в человека:

Она с таким мягким милым латышским акцентом уговаривала Юрмалу подарить ей кусочек янтаря, что весь зал начал ей подпевать, а я сидела гордая и чувствовала вроде как причастность! Хотелось встать и сказать: «Это ж мой папа написал!»… А за соседним столиком сидел сам Раймонд Паулс, с которым он тогда и писал песни.

Прекрасное было время, добрее, теплее, богаче на людей и отношения, запоминающееся. И каждую весну в те времена у нас в семье начинался зуд – мы собирались в Латвию. Я всегда складывала в чемодан новые учебники, которые мне только что выдали в школе, чтобы якобы учиться все лето на отдыхе, но мама тихонько их вынимала, зная, что ни один я не открою, а папе всю эту тяжесть таскать по поездам. Но желание мое всегда ценила. Папе главное было взять пишущую машинку и пару блоков сигарет, маме – новое платье, купальник и книжек побольше, а бабушка, Лидка моя, не думайте, тоже не отставала – шила сама себе платья, чтоб потом все на курорте оглядывались и спрашивали, откуда, из каких лондонов-парижей такая красота? Ну еще и кипятильники всякие с собой брала, конфетки-бараночки, чтоб дети, мама с папой и я, были всегда накормлены и приголублены.

Прошло все это счастье, давно прошло. Но ощущение от него осталось, крепко засело, не выветрится. Часто в Латвию возвращаюсь, держит меня там что-то. Года три назад поняла, что еще, кроме сладких детских воспоминаний. В десяти километрах от Дома творчества нашла деда, отцова отца. Братскую могилу, где он лежит. Ехали с Данькой, младшим моим, и подругой по Латвии через какие-то поля созревшей пшеницы вперемешку с маками и васильками, через черничные леса с мачтовыми соснами, заливные луга с разнотравьем. Въехали в поселок Слампе, знали, что где-то здесь эта могила и решили с дороги выпить кофе, поиски, видимо, предстояли долгие. Кафе одно, обслуживающее соседний детский лагерь, скоро обед, бабушка старого образца накрывает на стол.

– Добрый день! А где здесь солдаты похоронены? – спрашиваем.

– Вот, прямо за нашим кафе братская могила, – она махнула рукой за угол.

Мы переглянулись – такое ощущение, что мы ехали, точно зная куда, хотя это была первая случайная остановка.

Обошли серенькое здание советских времен, пошли дальше по тенистой аллейке, которая вывела нас прямо к братской могиле, припрятанной от глаз. Стоят обелиски, много, штук тридцать, лицом к лицу, слегка запущенные, с чуть выцветшими именами погибших и наполовину закрытые разросшимися можжевельниками. Подошла к первому же обелиску, наугад, отогнула кусты и прочитала первую попавшуюся фамилию: «Лейтенант Петкевич», 22 февраля 1945 года. Без инициалов, просто фамилия…

Фамилия деда.

И мурашки.

Сколько же отец в течение жизни писал писем и отправлял запросов, чтобы узнать, где, в какой стороне и как погиб его отец, командир саперного взвода лейтенант Станислав Петкевич. А мы с сыном приехали по-деловому и через пять минут нашли могилу деда, вроде как точно знали, у кого спросить и какую ветку старого можжевельника отодвинуть, чтоб увидеть заветное имя. Или словно вел нас кто-то, подсказывая, где свернуть и у кого спросить. Постояли, помолчали. Посадили у могилы подсолнух и ушли. Теперь знаем, куда приезжать. Жаль, отец не дожил, для него это много значило.

#######

По Латвии я часто путешествовала, не всё ж на холодном пляже сидеть! Один раз специально в санаторий отправилась на всякие процедуры, хоть и не люблю это дело, вот решила попроцедуриться, а то совсем замоталась. Захожу в кабинет, там тетенька из тех, кто еще в советское время в одном из юрмальских санаториев работала, знающая, юркая, немного похожая на мышку в очках.

Вглядывается, вижу, пытается чего-то вспомнить.

– Вы у меня были, лицо знакомое, – говорит.

А я знаю, что не была.

– Подводный массаж у меня делали?

– Да нет, ни разу.

– А вакуумный? Я ж вас знаю!

– Не приходилось… – отвечаю.

– Значит, душ Шарко! Точно, его! Правильно?

– Ни разу в жизни!

– Да что вы! Ну я же знаю, что вас видела…. Может, восходящий душ? – с надеждой спросила она.

– Никогда не пользовалась! – честно ответила я.

Мышь напряженно замолчала, делая мне массаж уже без слов, но я каждой клеткой чувствовала, как она, бедная, мучается от любопытства…

– Ну теперь-то я вас точно запомню! – пригрозила она мне, провожая из кабинета.

Юрмала очень сезонная, и летом здесь жизнь бьет ключом. Так все замечательно: море, погода, песок, чайки, сосны, рижский бальзам, хлеб с тмином, сыр с тмином, жизнь с тмином! Отдыхай и радуйся!

Пошла на рыночек фруктов купить. Ну тот, который на улице Йомас. Там сидит всегда несколько продавцов – пара бабок, мальчик-студент да разбитной мужик в годах, который вечно орет какие-то глупости: «Без моего грибка никто не уходит!» – это он так подосиновики продает!

Представляете, да?

А последнее, что мне нужно в жизни, это дедов грибок!

Подошла к тетке с ягодами и горошком, а она на меня как завуч вперилась и громко так молчит. Я прям слышу, как у нее мысли елозят по извилинам.

– Вот я вас вижу и думаю…

– Это хорошо, когда меня видят и думают… – говорю я.

– Я не в этом смысле. Я вас узнала или нет?

– Не знаю, – честно отвечаю. – А почём горошек?

– Цветы или стручки?

– Стручки.

– Вам 2 евро за 100 грамм…

– То есть, по стручку за евро…

– Ну это же только вам! Я же вас узнала!

Узнают меня как-то все в убыток…

Но сидеть на одном месте, пусть и процедурном, точно не моё. Проехали раз от Юрмалы до Даугавпилса, наискосок перерезав всю страну с северо-запада на юго-восток, почти к белорусской границе. Ехали, конечно, не просто так, а в гости, в леса и охотничьи угодья. По дороге шли крестные ходы от Риги в сторону Аглоны, в главный латышский католический храм, куда ходят молиться иконе Аглонской Божьей Матери. И раз в год – большое паломничество, десятки тысяч верующих, молитвы и песни. А недалеко от храма, как водится, торговцы, ремесленники, сидят, строгают, вяжут корзины, делают керамику.

По дороге заехали в странное место – не то молельный дом, не то музей под открытым небом, не то парк скульптур: цветы, наивные деревянные фигуры, какое-то особое видение жизни – с улыбкой и со своей философией. У каждой фигуры – яблоки, был же яблочный спас, берите, угощайтесь. Ходишь по этой сказке, додумываешь что-то свое и правда улыбаешься.

Приехали в гости, в заповедник этот маркиза Карабаса, в угодья, место дикое и дивное, совсем вдали от асфальта. Ходим по холму, задрав голову, смотрим на парящих в небе ястребов, любуемся, красивые птицы, а хозяин говорит, вы под ноги смотрите, по костям идете, здесь большая битва с Наполеоном 200 лет назад была, именно здесь, в хуторе, на этом самом месте. Рыть нельзя, захоронение, нетронутый исторический пласт.

Теперь смотрим вниз, на травы, а хозяин нам опять:

– Теряете бдительность, за вами наблюдают из леса.

И действительно, вдруг из-за кустов на нас ломанулось стадо оленей во главе с огромным альбиносом. Перепугались мы, отскочили и пошли дальше. На лугу около озера паслись муфлоны с огромными загнутыми, как баранки, рогами, а на мостике сидели бакланы и молча за всеми наблюдали.

– Вредная птица, – говорит хозяин, – до двух килограмм рыбы в день съедает, но при этом в Красную книгу занесен, а у меня тут карпы да щуки, угри еще жируют, в общем, наглые птицы, прыгнут в озеро и 30 метров как торпеда под водой, пожирающая все вокруг.

А потом еще в лес пошли по грибы, которые растут так, что хоть коси косой! А по углам шорохи, лес нехоженый, глухой, то там косуля выскочит, то тут олень ветки рогами мнет, то лось трубит, красота! Ведер не хватило, хоть брали только гриб благородный, да лисичек на жарку. Пришлось куртку снять и мешок сделать.

И яблоню старую в лесу нашла сорта какого-то волшебного, сладкого, молодильного – кто посадил, зачем, не знаю, прямо посреди леса, ветки яблоками усыпаны, тяжелые, на земле лежат, как в сказке, стряхнуть просят…

Вот и такая у меня Латвия была в ту поездку, необычная, дикая, прекрасная…

Переславль-Залесский

Славный город, Переяславль-Залесский, стоит среди лесов, полей, полный монастырей, церквей, на берегу чудного Плещеева озера. Зеленый, старо-русский, провинциальный в хорошем смысле, не тронутый пока централизацией, не загаженный мусором и стеклом-бетоном – речка в кувшинках и мальчишках-рыбаках, улицы в старинных домиках и ирисах, воздух тончайший и невесомый. Был когда-то столицей Руси целых 16 лет. Оказывается, Переяславль-Залесский стал Переславлем всего 300 лет назад, пропала буква «я». Куда делась? Ищут вот до сих пор!

Когда я приехала, в Переславле-Залесском два дня как расцвели кувшинки, это первое, что здесь услышала от местных! Какая красота, что есть еще люди, которые живут такими милыми вехами – расцвели кувшинки и ирисы, скоро пора пионов, земляника вон пошла, грибы, а там и яблоки пора собирать, подсолнухи вот созрели, можно семечки лузгать… Уж насколько богаче жизнь становится, чем торопиться от сессии к сессии, от созыва к созыву, от пятилетки к пятилетке, от съезда к съезду, правда?

И где старинный русский город, там и монастырь, здесь – женский Горицкий Успенский, который на горе, где Сергий Радонежский постриг принимал. Красиво там. Старый яблоневый сад, который сам Тимирязев задумывал с обещанием, что будет плодоносить 150 лет. Обещание сдержал. Он вообще во многих монастырях отметился, помог, сады наладил. В 60-х годах сад обновили, подрезали, подмазали, яблони родят, и просить не надо.

Церковь тут одна открылась после консервации, и стоит такая, как почти сто лет назад была, красоты и первозданности неописуемой, настоящести великолепной, нетронутой! Так хочется, чтоб не коснулись ее руки безразличных и невежественных. Видела такое, к сожалению, в том же Переславле в какой-то церкви – латунное дикое золото, вырвиглазные краски на фресках и самый ужас – ФОТОГРАФИИ святых на иконах, причем плохого копирного качества с загнутыми краями. Сфотографируют где-то работники настоящую икону – и на доску пенопластовую приклеят, типа, вот вам, люди, молитесь. Несколько месяцев проходит – фото сереет, портится, лик исчезает, углы завиваются…

В Горицком настоятельница интересная, 81 год, в прошлом мастер парашютного спорта и летчик-испытатель, полковник, сухая, юркая, разговорчивая, заинтересованная и болеющая за свой монастырь. Даже слишком болеющая. Как начала разговор, так каждая тема сводилась к тому, что монастырь бедный и нужны деньги. Вон новая люстра висит, видите, бронзовая? Так вот, брали в кредит, а сейчас вот из своих отдаю, из пенсионных. А вон икона на стене новая – художнику задолжали, пора платить, да не из чего. Вроде и рассказывала про что-то интересное и разное, но запомнилось только про деньги, что Господь призывал делиться и что жадность и алчность – смертный грех. И настойчиво при этом смотрела в глаза. Неприятное ощущение, неловкое, не ведут подобные разговоры к вере, неподобающие они ни месту, ни сану. Человек сам от чистой души должен даровать, а не под таким мощным и раздражающим напором.

После таких разговоров захотелось посмотреть на прекрасное, попросила, чтоб монастырский музей показали – там и Коровин, и Шишкин, и Маковский, и Семирадский, целое богатство! И 30 первоначальных икон в музее – первоначальных, значит, никогда не реставрированных. Настоятельница рассказывает, что земля тут так намолена, что ангелы, говорит, поют, бывает, иногда слышно, как монахи колоколят, а монахов-то и нет никаких, просто звон колоколов слышен…

Ну, вышли оттуда на свет божий, у монастыря бабы сидят, воркуют, продают кто во что горазд. Облепиху в банках крученую, рыбу вяленую ожерельями, ключики какие-то старинные железные, а одна, у которой, видать, ничего такого нет, понакупила в магазине сгущенку, сварила и на тебе, бери – не хочу. А я как вижу ее, детскую мою еду, так у меня все в душе сразу и переворачивается, и пусть я трижды сыта, но пару ложек этой божественной коричневой замазки я все равно съем!

Ашхабад и врата ада

В Туркмению мечтала поехать давно. Во времена Советского Союза дорога не завела, а потом уже оставалось только именно мечтать – просто так туда не попадешь, страна практически закрытая и из самых труднодоступных, наряду с Северной Кореей или Саудовской Аравией: туда можно или в составе делегации, или по приглашению друзей или родственников, или выйдя замуж за туркмена. Я выбрала первый вариант – родственников в Ашхабаде у меня отродясь не было, а за туркмена я пока решила не выходить. Хотя и это тоже не увеличило бы шансы на получение ценной туркменской визы.

Поехала в Ашхабад на международную книжную ярмарку в составе российской делегации, у меня как раз новая книжка вышла. Ярмарка стала для посетителей большим праздником, видимо, культурных международных событий здесь не очень много. По утрам нас привозили на автобусе в ярмарочный книжный дворец, потом на автобусе же и увозили обратно в гостиницу. Выходить на свет божий было слишком жарко и в общем-то запрещено – вежливо попросили по одному никуда не отлучаться, ходить только парами или группой и обязательно с кем-то из местных, имеющих отношение к ярмарке. Что-то мне из нашей родной истории это напомнило.

Туркмены спокойны, улыбчивы и немногословны, хотя наш водитель, он же сопровождающий, попался слишком уж разговорчивый, общительный, ни с каким профессиональным гидом не сравнить. 1965 года рождения, служил в Хабаровске. Хорошо живем, говорит, после независимости целый год бензин был бесплатный для тех, у кого машина есть, вода, газ бесплатный. Дома стали строить зажиточные, туда заезжают богатые туркмены. Там потолки знаете сколько? 4,5 метра! В этих домах почти все квартиры – под 200 квадратных метров, но и стоят они недешево, под 250 тысяч долларов, хотя половину платит предприятие, которому долг можно отдавать в течение 30 лет под 1 процент. А я, продолжал водитель, в двушке старого образца живу, квартплата 20 манат в месяц (7 долларов). Один живешь, спрашиваю? Почему один, с сыном. А жены нет? Почему нет, есть. А сын еще не женат? А как же, женат. А детей у него нет? Почему нет, есть, но они же маленькие, чего их считать?

Вот так вот, дети-женщины здесь вроде как не в счет. У женщины спрашивают не где твой муж, а где твой хозяин. Женщины очень красивы и грациозны, пожалуй, ни в одной стране я не видела такого обилия потрясающе утонченных фигур и прямых спин. Волосы не стригут, а возводят на макушке высокий кокон, который еще больше увеличивает рост. Лица породистые, газельи глаза густо подведены. Почти все женщины в длинных национальных одеждах, подчеркивающих фигуру, и в цветастых объемных платках на голове. Школьницы в зеленых национальных платьях и фартуках, студентки – в одинаковых красных или синих, с косичками и в тюбетейках. Так и можно по одежде различать, кто где. В общем, есть на что любоваться. Туркмены – удивительно утонченные и привлекательные люди, полные изящества и достоинства.

Привезли нас в самую большую в Азии мечеть рядом с кишлаком, где родился первый президент независимого Туркменистана Сапармурат Ниязов. Там его мавзолей, не как у нас, конечно, когда покойник на виду, а все чинно-благородно – могила из белого мрамора. Рядом мечеть. Строили ее два года, вся в золоте, потолок 55 метров высотой, резные двери, роскошь. На 10 тысяч человек. Зашли и увидели… одного молящегося. А ты в мечеть ходишь, спрашиваем у водителя. Я? Нет. Я пью, а кто пьет, в мечеть нельзя. А что пьешь? Все пью. Вино пью, водка пью, все пью. Как про Ленина и его мавзолей вспомнила, водитель закивал, заулыбался и повез нас дальше по городу, как оказалось, к памятнику Ильичу, к товарищу Ленину баба. Памятник, на самом деле, удивительный! Дело даже не в самой статуе вождя – это обычная ленинская поза с вечно протянутой рукой, а в совершенно уникальном огромном постаменте. Постамент весь из сочных мозаичных бордово-сине-зеленых национальных ковров, словно снесли их со всей Туркмении в знак почтения и уважения и сверху поставили статую Ленина. Я уж за свою жизнь навидалась всяких памятников вождю, уж поверьте, но такого, сделанного именно в соответствии с национальными особенностями страны, пока не встречала. И цвета соблюдены, и тематика, даже про многообразие населяющих Туркмению народностей не забыли – от каждой области по своему местному ковру якобы бросили на постамент. На коврах прекрасные подписи, выложенные из той же мозаики на русском и туркменском: «1870 г. 22 апреля родился ЛЕНИН. Умер 21 января 1924 г.», «Вождю от рабочих и дехкан Туркменистана», но мое любимое – «Ленинизм – путь к раскрепощению народов востока!» Решение поставить памятник Ленину и, так сказать, увековечить его имя, было принято сразу после его смерти и не с верхов, от начальства, а самим народом – узнав, что Ильич умер, а новости в Туркмению пришли только через три дня, люди пришли помянуть его на эту площадь и тут же стали собирать деньги на памятник. Так и стоит Ильич на груде ковров и зовет куда-то в светлую даль. А памятник действительно классный!

#######

Беломраморно, богато, жарко и совершенно пусто – первое впечатление от Ашхабада. Людей на улицах вообще не видно, но зато много гаишников и уличных работников и дворничих с закрытыми от пыли и жары лицами. Где люди, спрашиваю у сопровождающего? На работе! А почему в выходные никто не гуляет? А устают за рабочие дни, в выходные все дома на диване лежат отдыхают! И дети? И дети!

В общем, тот город, который нам показали, новый город, заложенный в начале этого века самим Туркменбаши – потрясающей красоты, богатства и пустоты в прямом смысле слова. А еще Ашхабад попал в книгу рекордов Гиннеса как самый беломраморный в мире. Очень красиво, конечно, но полированный белый мрамор в таком южном городе совсем, на мой взгляд, не вяжется с жарким пустынным солнцем, разогревающим воздух свыше 40 градусов, отражающимся в каждой городской стене и ослепляющим всех своим блеском. Хотя ослеплять-то некого, люди по улицам не ходят.

Город на самом деле поражает, настолько он фантастичен, – настоящая декорация к голливудскому фильму о будущем. Не знаю точно, откуда были архитекторы, вроде как из Турции, но сделали все любопытно – каждое министерство или государственное здание, которое стоит на главном широченном проспекте Ашхабада, можно расшифровать без надписи. Минтоплива – построено в виде огромной зажигалки, Минпечати – в виде книги, МИД – с огромным глобусом наверху, министерство коневодства – с фигурами лошадей, министерство связи – в виде телефона, международный университет нефти и газа – как нефтяная вышка, стоматологический центр торчит огромным белым зубом и так далее.

А еще в городе много парков и памятников. Каждому предприятию бесплатно выдаются саженцы, и все работники разом – от охранника до директора – выходят на субботник, сажают, где нужно, деревья, штук 100, 200 или 300 в зависимости от того, насколько предприятие крупное. И потом за саженцами это предприятие должно ухаживать. Ездить поливать самим или провести систему полива, кто во что горазд. А если деревце засохнет – штраф в казну и новое дерево за свой счет. Вот и следят все внимательно, чтобы пустыня постепенно превращалась в хвойный лес. Но опять же, все эти парки абсолютно пустые, в них гуляют только милиционеры.

Ну, а что касается памятников, то большинство из них – руководителям и в основном из золота. Ну не отлитых, конечно, а густо позолоченных. Сделали, например, замечательное во всех отношениях здание-памятник первому президенту Туркменистана Ниязову, который при его жизни поставили в самом центре города. Похоже это сооружение на космический корабль, а на его вершине, на носу корабля, стоит сам президент, опять же из золота, и крутится вокруг своей оси, делая полный оборот за сутки. По его положению можно узнать, который час… Потом, как Ниязов умер, памятник разобрали и частями перенесли на окраину. Теперь показывает время оттуда.

Вообще, при Туркменбаши было введено много странных, но вполне объяснимых новшеств, законов и ритуалов, связанных с укреплением его безграничной власти. Помимо большого количества золотых статуй, лик Туркменбаши был запечатлен на местных деньгах. А еще выпустили новый туркменский календарь, который начинался не с месяца январь, а с месяца туркменбаши. Реформой 2002 года заменили названия не только месяцев, но и дней недели. Ниязов объяснил это стремлением привязать названия месяцев и дней недели к истории и святыням страны. «Мы повторяем: март, апрель, май, но понятия не имеем, что кроется за этими названиями. Они не говорят нам ровным счетом ничего. Август, например. Ну, был римский император под таким именем, для римлян это чтото значило. Но при чем здесь туркмены. Мы обрели новую судьбу, пусть же и месяцы у нас будут свои и навсегда».

После месяца Туркменбаши шел Флаг, затем Новруз, апрель стал носить имя матери президента – Гурбансолтанэдже, май был назван Махтумкули в честь средневекового классика туркменской поэзии, июнь – Огуз, в честь Огузхана – прародителя ветви тюрков, к которой относятся туркмены, июль стал Горкутом в честь героя туркменского эпоса «ГоркутАта», август перестал быть римским императором и стал Альп Арсланом в честь одного из основателей империи Сельджуков. Сентябрь получил название Рухнама в честь книги, написанной самим Ниязовым, октябрь стал Гарашсызлык – «месяцем независимости», ноябрь – Санджаром в честь последнего правителя империи Сельджуков Солтана Санджара, ну, а декабрь – Битараплык, «месяцем нейтралитета».

Заодно изменили и названия дней недели. Представляю это заседание у президента, где сидят важные министры в костюмах, очках и с белыми зубами и слушают Туркменбаши, кивая головами: как неделю начнешь, так она и пойдет, говорит начальник, понедельник – главный, можно сказать, решающий день, значит, пусть просто «главным днем» и остается. Вторник, в общем, тоже начало недели, давайте назовем его «молодым днем»! Все согласны? Все согласны! Среда пусть станет «благополучным днем», с этим нельзя поспорить! А четверг тогда «благословенным»! Пятница пусть для стабильности так и останется пятницей. Зато суббота превратится в «день духовности», а воскресенье – в «день отдыха»! Логично? Логично. Министры встают и долго аплодируют такому мудрейшему решению. Названия эти просуществовали до 2008 года, когда новый президент Гурбангулы Бердымухамедов вернул старые проверенные понедельники и вторники.

Еще упразднили в то время оперу, балет, цирк, черные машины и… золотые зубы. Оперу, балет и цирк не жаловал сам Туркменбаши, объясняя это тем, что нельзя туркменам привить то, что им в принципе несвойственно. Не могут же туркменские женщины танцевать по сцене без юбок и светить голыми ногами, а мужчины бегать на цыпочках и прикрывать грех одними только лосинами? А опера – это вообще вещь совершенно непонятная, пожаловался он, вспомнив, как когда-то ходил в Ленинграде на оперу «Князь Игорь» и ушел разочарованный, так ни одного слова и не разобрав. Про машины черного цвета тоже объяснять особо не надо – черный цвет приносит несчастье, так зачем же ездить на черных машинах? Белый цвет приветствуется.

Ну, а про золотые зубы Туркменбаши сказал, что настало время отказаться от пережитков прошлого, ведь мода на золотые коронки существовала тогда, когда туркменский народ жил плохо и все богатство хранил во рту. А сейчас все живут хорошо, значит, и зубы должны быть белыми! Вполне логично. Поэтому, если хочешь учиться или работать – чтобы ни один золотой зуб не сверкал во время разговора!

За те несколько дней, что шла книжная ярмарка, мы увидели не только Ашхабад, но и немного поездили по стране. Под присмотром, конечно. Например, отправились ко «вратам ада». Нам обещали показать нечто такое, что в жизни трудно увидеть где бы то ни было еще в мире. Но сначала надо было туда добраться, ехать долго, часть пути по Кара-Кумам и только тогда, пообещали нам… Толком куда именно мы едем, не объяснили. На самом выезде из Ашхабада водитель остановился у двери какого-то знакомого торговца, и мы купили его фирменные пирожки с мясом. Сам делает, сказал. С женой, конечно, подумала я. По-туркменски эти пирожки называются фитчи. Не совсем пирожки в нашем понимании, по форме похожи на маленькие плоские кексики с такими же рифлеными боками, но с мясной начинкой. Очень вкусные, а продуктов на них уходит совсем немного. Делают дома и большой пирог на всю семью. Научилась.

Для начинки надо брать:

500 г баранины (хотя можно и адаптировать – сделать с говядиной или куриным мясом);

50 г курдючного сала;

1 большая луковица (резаного лука по объему должно быть столько же, сколько и мяса);

1 ч. л. соли;

молотого черного перца по вкусу, но порядочно;

воды.

А тесто такое:

1 ч. л. соли;

300 мл теплой воды;

2 ст. л. растительного масла;

500 г муки.

Мясо для начинки всегда мелко режут, не прокручивают. Добавляют нашинкованное сало и лук, солят, перчат. Иногда можно положить и мелконарезанные помидоры, по желанию и для разнообразия. Все хорошенько перемешивается и заливается водой. Пусть пока постоит в сторонке, поднапитается. А мы пока соединим все ингредиенты для теста, которое тоже должно хотя бы полчаса полежать.

Для настоящих фитчи нужны, конечно, порционные металлические формы для запекания. Формы (или одну большую форму для семейного пирога, такие дома у всех есть) надо смазать маслом или присыпать мукой. Делаем из теста лепешку и распределяем по всему дну. Раскладываем фарш, выуживая из воды, и накрываем тестом сверху. Получается закрытый круглый пирог. И в раскаленную печку его на 30–40 минут. Как вынете – сверху сливочным маслом не жалея, и готовые красавцы-фитчи опять должны постоять, но теперь уже недолго, минут 5-10, пусть свыкнутся с мыслью, что вы их сейчас съедите! Приятного!

Дорога к «вратам ада» была и правда тяжелая – 3,5 часа не по самому гладкому шоссе, сквозь вяло переходящих дорогу и засыпающих на ходу верблюдов и через редкие кишлаки. Фитчи были как нельзя кстати. Наконец свернули с дороги в пустыню, машина сразу увязла в песках, а мы сами пошли вперед, по настоящим Кара-Кумам, не дожидаясь, пока вытащат машину. Песок был уже не так раскален, солнце к этому времени пошло садиться. Под ногами ползали ящерки цвета беж, повылезали всякие ползучие насекомые, повсюду росли или перекатывались, упираясь в нас, совсем не киношные, а настоящие перекати-поле. Как вообще жить в пустыне – не очень-то понимаю, но часик прогуляться по жаркому бездорожью было вполне достаточно и крайне романтично, тем более солнце через пару минут уже совсем спряталось. Тропинка еле различалась. Страшно, конечно, было наступить на змею, но согласно моим скудным школьным знаниям о пресмыкающихся, к вечеру они обязаны расползаться по домам – под камень или корягу, и сами под ноги людям обычно бросаться не должны. Наконец за нами вернулась освобожденная из песков машина и повезла нас дальше вглубь пустыни, и мы к тому времени уже успели прлично устать. Подъезжали к нужному месту торжественно, торжественности добавлял водитель, который через каждые пять минут спрашивал: «Вы не боитесь? Вон уже дымится! Страшно, наверное? Чувствуете запах? Это же «врата ада», это же не просто так, у меня каждый раз здесь сердце замирает…»

Вскоре посреди пустоты и песков, где уже ничего не росло, увидели огромный природный котел, уходящий глубоко в землю. Внутри этой чаши по всей ее поверхности горели огни, сотни, а может, тысячи, от маленьких струек до больших костров, повсюду, словно ее стенки густо смазали маслом и разом подожгли. Огонь вырывался на достаточно большую высоту над землей, иногда со свистом и хлопками. «Врата ада!» – с трепетом в голосе еще раз представил их нам водитель. Похоже на то, именно так и можно было себе представить вход в чистилище, хотя официально это горящее место называется довольно сухо – газовый кратер Дарваза.

А возникли эти «врата ада» просто и вполне объяснимо. В 1971 году стали бурить скважину для добычи газа, там оказалась пустота, вот и громыхнуло, проглотив и вышку, и технику. Люди не пострадали. Сначала думали, что погорит и потухнет, но вот уже 45 лет полыхает ярким пламенем! Нынешний президент, правда, дал команду «врата ада» потушить, чтоб газ не расходовать просто так, но стоит песку попасть в жерло, он моментально спекается и все равно продолжает гореть.

Нас красиво устроили недалеко от горящей чаши. Расстелили ковры, накрыли «стол», тут же поднесли дограму, плов с кефалью (первый раз ела плов с рыбой, очень интересно), салат из помидор с луком. Хотя после дограмы все были абсолютно сыты. Интересное и очень сытное блюдо, не встречала такого в других странах. По идее, это очень наваристый бараний бульон, которым надо залить накрошенное, взятое из этого бульона, мясо, мелко нарезанный лук и помидоры, и наломанную маленькими кусочками лепешку, петыр, которую можно купить, а можно и самому испечь. И совершенно очевидно, что после пиалы с такой вкуснотой есть что-то еще было уже почти невозможно.

Все устали, объелись, говорили мало, в основном смотрели на это полыхающее чудо природы. Но вот совсем стемнело и стало еще красивее, жарче и страннее – над гигантской газовой горелкой стали бесшумно сновать летучие мыши, а на небе во всей яркости проявились все звезды. Все разбрелись. Я лежала на ковре, смотрела на мышей и звезды, искала пояс Ориона. Нашла. Нашла и Кассиопею. А жерло гудело, шипело, призывало и отталкивало. Я и правда такой природной мощи еще не встречала. Поразительно…

В день отлета быстренько сбегала на рынок, без сопровождающего. «Русский рынок», или Гулистан. Там было все как обычно, время ближе к осени, сезон арбузов и дынь, винограда и персиков. Много продуктов из Ирана. Но обилия нет, все достаточно скромно. Зато кто-то из посетителей меня признал: «Вы Вознесенская, я правильно узнала?» – «Нет, – говорю, – неправильно, я Евтушенко!» – «А, ну да, точно ведь, Евтушенко!»

Лондон и по южному побережью

«London is the capital of Great Britain, it’s political, economic, and commercial center. It is one of the largest cities in the world and the largest city in Europe….» – как же это засело у меня в мозгу с тех самых пор, когда я ходила в свою специальную английскую школу и зубрила все эти топики про Биг Бен, Парламент и Вестминстер. «Надо, чтоб от зубов отскакивало», – говорила моя учительница английского Елена Анатольевна, и не просто учительница, а самая настоящая жена нашего бывшего посла чуть ли не в Японии. И вот на пенсии она пошла преподавать в школу. Ко мне обращалась «Catherine, darling!» А я в детстве все всегда принимала за чистую монету и да, мне казалось, что она меня действительно любит, раз называет «дорогая».

Иногда она приносила на уроки старые английские журналы, чтобы мы объяснили смысл какой-нибудь карикатуры или шутки, и если у нас не очень получалось, то разжевывала нам тонкости английского юмора. А на переменках я первая мчалась к ее столу и хватала журнал, с ее разрешения, конечно, чтобы вместе с девчонками полистать его. Как жадно мы разглядывали фотографии длиннолицых красавиц в изящных шляпках, необычных мужчин в прекрасных клетчатых юбках и почти игрушечных солдатиков в красных мундирах и огромных медвежьих шапках. «Catherine, darling, do you have a dream?» («Есть ли у тебя мечта?») – спрашивала меня Елена Анатольевна. «Yes, Elena Anatolievna, first I want to have a sister and then I want to go to London!» («Да, я хочу сестричку и поехать в Лондон»).

И вы представляете, всё сбылось!

Лондон прекрасный, нескучный, многообразный, насыщенный местами и событиями и очень впечатляющий! Туристическая часть меня в любой стране мира волнует меньше всего, поэтому и в Лондоне я особо много времени на это не тратила, прошлась мимоходом по этим местам исключительно для общего развития – Оксфорд стрит, Биг Бен, смена караула у дворца, колесо обозрения, Лондонское око. А рядом с этими точками, как ни крути, всегда маленький Китай – одинаковые ширпотребные магазины, сувенирные, как под копирку, лавчонки с однотипными товарами, забегаловки с фастфудом. Поэтому мне больше нравится коллекционировать места, как музей картины, целиком погружаться в красоту, а не мчаться в Грецию за дешевыми шубами, в Турцию за вонючей кожей, а в Лондон за дешевыми магнитиками на холодильник.

Самое классное – найти в стране какие-нибудь незаезженные места, известные только местным, спокойные, с историей, но при этом очень говорящие, и бродить там, и смотреть, и впитывать, и тихо восхищаться. Не всегда такое бывает, конечно.

А почему бы самому не придумать программу? Пойти, например, по улицам Уайтчепела, где сто пятьдесят лет назад орудовал Джек-Потрошитель, а в наше время прекрасные граффити почти на каждой стене, ходишь, открыв рот, как по галерее, удивляешься масштабу, таланту и смелости молодых художников. Или, скажем, махнуть на собачью выставку и перетискать всех участников шоу! Или прогуляться по туннелю под Темзой! Или поехать на загородную антикварную барахолку и отыскать там себе какое-нибудь сокровище! Или в магазин шляпок, где постараться перемерить все! Ну а почему не на вокзал Кингс-Кросс, чтобы попытаться попасть в Хогвартс? Вот взяла и приехала, а там стоит толпа к какой-то кирпичной стенке, невозможно дальше пройти. Протиснулась, разглядела, поняла – народ ломится на фотосессию! В стену вделана тележка с чемоданами, на которую можно встать и, якобы, въехать на платформу 9 3/4. На человека повязывают гриффиндоровский шарф, просят сделать счастливо-испуганное лицо и делают официальную фотографию. Готово! Но ждать надо около часа, а на вокзале, как понимаете, и минуты не может быть лишней. Зашла там же в поттерианский магазин – тоже не протолкнешься. Хотела купить себе Добби с носком, какую-нибудь знатную майку или волшебную палочку, наконец (нужная вещь в хозяйстве, все-таки), но опять увидела очередь… В тот раз не очень повезло, уехала без Добби.

Хотя чего это я про туристические места, в Букингемский дворец вот ходила, но не просто на экскурсию, а смотреть на русские сокровища, которые тут застряли еще с начала ХХ века, с Первой мировой. А потом 1917, сами помните, как у нас грянуло, ну и царская чета решила от греха подальше переправить за границу большую часть своих богатств. Алексис хотела в Германию, Николай – в Англию. Убедил к родственникам в Лондон. А раньше, еще по указу Петра, ни одна из коронных драгоценностей не могла быть продана, обменена или подарена, и вплоть до 1914 года сокровищница не расхищалась, а периодически пополнялась. Эх, как нам сейчас Петра не хватает, а? Уж он бы не только бороды пообрезал, но и другие выступающие части боярских тел… Но это я так, к слову. И когда грянула Первая мировая, было принято решение об эвакуации драгоценностей из Питера в подвалы Оружейной палаты, откуда их довольно регулярно начали вывозить за границу смелые агенты Коминтерна: на вырученные деньги сторонники коммунизма должны были обеспечить подготовку мировой революции. Сколько всего вывезли, разворовали и продали…

Яйца Фаберже, например. Колоннада, Клевер, Алмазная сетка, Яйцо с решеткой и розами, Мозаичное, Павлин, Корзинка цветов, Анютины глазки, Царевич, Лебедь – нехитрые названия для хитрых украшений, получивших всемирную известность. Яйца Фаберже выпускались целых 32 года и известен 71 экземпляр, из которых царской семье принадлежало 54. У нас в стране яички остались в количестве 21 штуки – в Музее Фаберже и в Оружейной Палате, 13 завалялось а Америке, 3 у Елизаветы II, одно у князя в Монако, кое-что по частным коллекциям, а 6 яиц укатилось вообще неизвестно куда и никто о них ничего не знает, так-то. В Америку попали вполне прозаично – были проданы по приказу Сталина, как утверждают, по цене менее 400 долларов за штуку… За такую цену яйца Фаберже можно десятками считать – 4 800 за десяток. В каждом яйце был сюрприз: или карета выезжала, или курочка золотая вываливалась, королевская корона, рубиновая подвеска, механический лебедь, слоник, золотая мини-копия дворца, модель корабля, куча букетиков и цветочков, ну и еще всякое разное прекрасное.

Еще видела Владимирскую тиару, нынешнее любимое украшение Елизаветы, которая получила ее от своей бабушки Марии, а та приобрела в 1921 году. Но сделано оно было специально на свадьбу великого князя Владимира Александровича, сына императора Александра II…

В музейной витрине помимо яиц Фаберже много и других русских сокровищ: драгоценные шкатулки и портсигары, ордена и украшения, все – утраченные богатства Российской империи…

Всё это было в прошлый приезд, два года назад, еще до коронавируса. А с марта 2020 года мир полностью изменился. На людей обрушился страшный вирус, маски стали привычными, антисептики для рук теперь всегда с собой в кармане. Тут, в Лондоне, отношение к эпидемии очень, на мой взгляд, достойное. Спокойно, буднично, без паники. Большинство, пока еще не поголовно, конечно, но подавляющее большинство соблюдают элементарные правила самозащиты от вируса. Повсюду наглядная агитация, предостерегающая, убеждающая, направляющая. При входе в каждый магазин обязательно санитайзеры и стопка масок: если вы без, то берите бесплатно. Маски вошли в моду. Ведущие бренды сделали их важным дополнением к наряду. Чего уж греха таить, это не только «фишка» 2020, нам теперь с ними жить, думаю. Стараются привлечь всем, чем угодно: строгостью, блестками, удобной выкройкой – лишь бы носили. Очереди в магазинах размечены, будь любезен стоять на жирной точке в двух метрах от следующего покупателя. Да и вход в магазин ограничен: в дверях охранник – ждет, пока кто-то выйдет, и только тогда запускает следующего. В магазинах пути продвижения расчерчены по линеечке: по этой стеночке движение туда, по другой – обратно, чтобы людские потоки не пересекались, и никто не чихал друг на друга. Иногда вход в магазин строго по предварительной записи, продавец в маске будет ждать на входе, заставит обработать руки и отведет в укромный уголок, где порадует новинками. Во многих магазинах одежды нельзя ничего примерять, можно только смотреть и сразу покупать, потом идти домой и там мерить. Не подошло – возвращайте, не вопрос. Главное, чтобы люди в магазинах не толпились и не рисковали здоровьем.

Какая у магазинов и ресторанов при этом выручка, не понимаю. В ресторанах количество столиков вообще уменьшено чуть ли не вдвое, чтоб люди свободнее сидели. Войти необходимо в маске, показать лицо тепловизору, если температуры нет – проходи! Сел за стол – маску можно снять. Пошел по залу – надевай снова. Никто не прекословит, правила выполняют.

Вошла, села. Рядом интересная пара. Ему в районе 60, ей 30. Он русский, бывший, у нее мягкий украинский акцент. Пришлось слушать, уж извините. Громко и по-русски.

– Муська, у тебя тело открылось, прикрой, они этого здесь не поймут. Ты знаешь, что я воевал? Я тебе не рассказывал? Это экшн! Боевик! И сейчас хочу поехать повоевать! Неважно, против кого, просто повоевать! У меня почти всё рассечено ножом, но всё равно, чувствую мощь! Я ловил бандитов, которые торговали героином, и хотел написать книгу, но они узнали об этом и сказали, что мы тебя найдем и убьем насмерть! Но книгу я так и не написал. Только хочу… Муся, я пойду волонтером прям в этих штанах! В этом галстуке! Хочешь? За тебя! А как я стреляю из автомата…. Давай я тебя поцелую? Прямо здесь! Представь меня с висящим автоматом… Я тебя поцелую искренне! Так, как никто! А? Поехали ко мне и готовься к хорошему! Готовься! Давай, для начала, напьемся, а? А я потом поеду к тебе на родину и повоюю, хочешь? Муська, я хочу с тобой засыпать и просыпаться, понимаешь? Мне скучно! Самый страшный человек – это я! Их, англичан этих, не бойся!

Вот такая жизнь…

Муся, не ходи с ним!

После таких микросюжетов можно и в театр не ходить! Хотя особо и не разбежишься – концертов и спектаклей очень мало, почти все театры закрыты. Но тут повезло – знакомый дирижер пригласил на свой концерт очень камерной музыки. Со времен коронавируса не была пока еще на таких крупных сборищах. Проходило все в старинной церкви. На входе, как водится, очередь – градусники, измерение температуры, санитайзеры, строго маски. И стулья стоят на довольно большом расстоянии друг от друга парами, тройками и поодиночке, очень странно и непривычно. На сцене тоже всё не так просто – от большого оркестра осталось лишь 18 музыкантов, самых любимых, наверное, и ценных для музыки, которые смотрели одним глазом в партию, а двумя на дирижёра. Это вам уже не большой симфонический оркестр, когда в толпе можно спрятаться и пофальшивить – каждый вот он, на самом виду!

Будем считать, что пока у нас на планете форс-мажор, но даже и в этой ситуации к поездке надо подойти с фантазией, можно же и с маской на лице придумать что-то интересное. Или вообще не полениться и махнуть прочь из города, на побережье, в Дувр, к белым скалам и свистящим ветрам. А можно и в Рай, в прошлое, в старину. Ну, это городок такой, вы поняли. Понравилось. Хотя «rye» переводится с английского как «рожь», поэтому будем считать, что это Райски-Ржаной городок на юге Англии. Совершенно очаровательный старинный город-сказка, где у каждого домика есть свое имя. Например, «Дом с лавочкой», «Дом с двумя входными дверями», «Дом русалки», «Дом Томаса», «Первый дом», «Дом напротив» и всякие разные еще. А знаете, когда жили все эти веселые люди? В 1420-х годах, именно тогда Рай перестраивали. Нормандские домики так и стоят, и мало того, они все жилые, окна сохранились старинные, пластиковые никто не вставил, форточки открыты, двери, те самые, шестисотлетние, все еще охраняют хозяев, правда, цветочки вокруг растут вполне современные. Чистенькие, аккуратненькие, любо-дорого смотреть! А на улицах, догадались, что? Нет, не асфальт и не плитка! Улицы как были вымощены булыжником в затертом 15-м веке, так он и сохранился по сей день, и никто его не перекладывает! Хотя пара домов есть и 13-го века, подвал 12-го века… Много маленьких кафе на 2–3 столика, сиди себе, пей кофе и наслаждайся стариной!

Захотелось погулять в местном английском лесу, не парке, а именно лесу, посмотреть, как и что, сравнить. Погода всячески заманивала, прекратила дожди, запахла прелой листвой и грибами. Найти лес тут довольно сложно – не то, что лесов нет, есть и в избытке, но все какие-то частные. Везде таблички «Частная собственность», которые наводят на местного человека священный трепет, граждане очень законопослушны. Но когда меня пригласили друзья к себе на дачу, то по блату сводили и в лес. Пошли с утра, чтоб застать красивую дымку.

Лес тут, в южных Англиях, другой, на наш совсем не похожий. Дубы стоят трехсотлетние, секвойи упираются в облака, все покрыто нежным изумрудным мхом и поросло высоким, по пояс, рыжим папоротником. Если у нас заросли орешника, то здесь сплошняком дикие рододендроны, стеной стоят, не продраться. Почва под ними кислая, из грибов одни только зонтики. Если их в сухарях пожарить, то гости гадают, рыба это или курица. Боровички, жирненькие, крепенькие, те живут под дубами, семьями. Но боровички и олени любят есть, с ними у нас пошло соревнование, кто первей гриб найдет. А они трубят, пугают меня. А чем меня от белого можно отпугнуть – разве что медведь выйдет, и то я еще подумаю! Помимо белых нашла и кучу неизвестных мне грибов. Один как губчатая водорослина у корней растет, рядом тоже какие-то инопланетные, шляпки как ежики, а чуть поодаль – нежно-сиреневые, цвета разбавленного яда, столько необычных и непривычных для нашего леса красок!

Так и ходила, гуляла по осеннему лесу, так красиво, хочу вам сказать… Все почти уже облетает, ну от силы неделя осталась, не больше, и всё это золотое листьевое богатство упадет на землю к ногам. А пока теплится еще жизнь на деревьях. Как же изумительно красиво они стареют! Почему людям так не дано? Представляете, были бы простенькими и невзрачными всю молодость и зрелость, а к своей осени приосанивались бы, выпрямлялись бы позвоночником, глаза бы начинали зазывно сиять, волосы бы пышнели и золотели, поблескивая на солнце. Осенние женщины лебедили бы шею, выгибали бровь дугой и уменьшали бы громкость в голосе, говоря: «Да-да, конечно, да…» Мечты!