Приеду к обеду. Мои истории с моей географией Рождественская Екатерина

Мюнхен

Всегда за границей на меня с восторгом, удивлением, ужасом и животным любопытством смотрят, когда читают или произносят мою фамилию. «Как-как? Рож-дест-вен-ская? Как вы с этим живете? Это невозможно произнести! Можете повторить еще раз?» Типа, на бис!

Как только меня не называли, вы себе не представляете! Мадам Рожер, миссис Оджер, Оджест, Роджэ и отдельно, окончанием – Ская, Роская и еще по-всякому. И при этом смотрят ласково, с улыбкой, как на зверушку – надо же, мол, как ей трудно выживать в таких условиях…

А мне ничуть не трудно носить эту сложнопроизносимую фамилию! Мне очень даже легко и гордо, ничего вы, Смиты, Гомесы, Гарсии и Бернары не понимаете в красивых русских фамилиях! А для особо непонятливых иностранцев я всегда объясняю, фамилия от слова Рождество, а я, соответственно, миссис Christmas и зимой мой фамильный праздник!

В один из кристмасов, заметьте, а не в Октоберфест, отправилась в Мюнхен. Поездка далеко не первая, хороший это городок, с радостью туда езжу. Знакомые там уже сформировались, любимые места появились, уютные ресторанчики ждут меня – не дождутся. Собралась и прилетела. Город, на мой взгляд, очень доброжелательный и с неким итальянским акцентом, с возрожденческой южной архитектурой, одним словом, притягательный. Пинакотеки его люблю, музеи, просто побродить хорошо и посидеть за столиком уличного кафе. Но предпочитаю спокойное время, не сосисочно-пивное, а глинтвейно-пряничное, сантаклаусовское. Зимами здесь долгие рождественские ярмарки, где почти нет китайских товаров, а в основном самодельное, местное, как встарь повелось – от вязаных носков и резных ложек до ядреных наливок и домашней еды. Посидеть со стаканом дымящегося глинтвейна, посмотреть на украшенные вагончики с богатством, на необычных краснощеких продавцов, на прохожих, высматривающих особенные подарки родным – ни с чем не сравнимое удовольствие. Для меня, во всяком случае.

Познакомилась как-то с интересной немкой там в кафе на Одеонсплатц. В годах, не так чтоб очень, но уже вполне матрониста, всё еще завидно фигуриста, с ярко-красными волосами, в лютых ботинках на толстой подошве с узкими металлическими носами, черными, в обтяжку, джинсами и кожанке на меху. Сидит, жует незажженную сигару, пьет коричневую жижу, судя по бокалу – коньяк или бурбон. Нормально для часа дня, да? Судя по диковинному виду, она, скорее всего, работала в шоу или танцевала (возможно, и на шесте). А может, была местной актрисой какой, поди разбери. Разговорились мы смешно – она громко обсуждала с барменом фрау Меркель, типа, когда, наконец, эта Вldes Schwein уберет свою задницу из важного кресла, Verdammte Scheie!. Она гортанно ругалась и искала у всех поддержки.

Я засмеялась, эта тирада была какой-то беспомощной и наивной. Потом как-то разговорились и с обсуждения фрау плавно перешли на современное искусство, потом вдруг на кино.

– А вы знаете, где мы сейчас сидим? – она обвела рукой Одеонсплац.

– Гитлер и все такое? Знаю. Или что?

– Про Гитлера все знают, – она махнула рукой. – Тут снимался один эпизод «Парфюмера». Знаете этот фильм? Когда Гренуй взмахивает платком на площади, полной народа, помните? Было много массовки. Приглашали. Студенты стояли, сдерживали толпу. Я записалась, пришла. Как не прийти? Нам начали выдавать костюмы еще ночью, мазали лицо всякой дрянью, и мы моментально превращались в простой люд из какого-то затхлого века. Понимаете? Я перенеслась на 400–500, сколько там лет назад, и все, кто был вокруг, тоже! Мы сразу преображались, мы даже говорили иначе. А потом начались съемки. Для меня это была настоящая магия. Мне дали партнера, какого-то немытого фермера, от которого несло луком и псиной, и я должна была любить именно его! Вокруг на площади стояли сотни грязных, вонючих от жары и адреналина людей, они были совсем рядом, очень близко друг к другу, мы все двигались хаотично, и я была их частью. Но когда Гренуй взмахнул белым платком, я явно почувствовала, что в воздухе чем-то запахло, чем-то особенным, от чего мне снова стало двадцать…

Она рассказывала подробности, я сидела с открытым ртом и мне было неловко. Потом она заказала еще одну коричневую жижу, выпила залпом и замолчала. Долго молчала. А потом сказала:

– Это, наверное, был самый необычный день в моей жизни. И самый удивительный. Как в кино. Такое не повторяется.

Когда я пришла в гостиницу, то включила «Парфюмера» и стала смотреть снова. И кажется, увидела ее. Тогда она была рыжей.

#######

Очень люблю мюнхенские пинакотеки, что старую, что новую, доверху наполненные гением, искусством и удивлением, что все эти полотна писали, с одной стороны, вполне обычные люди, состоящие на 80 процентов из воды, а с другой стороны, их человеческой рукой водили высшие силы. Входишь в зал и сразу замираешь, и переходишь на шепот, глаза открываются шире, сердце бьется чаще, восторг ощущается физически. Прищуриваешься, вглядываешься в какого-нибудь полюбившегося Дюрера, то отходишь, то приближаешься, пытаясь уловить запах четырехсотлетней краски и мысленно проникнуть в картину. За этим фантастическим занятием можно, не заметив, провести часы. Основой пинакотеки стала коллекция баварских королей, всяких герцогов и графов. Откуда они понабрали Рафаэлей, Леонардо и прочих Рембрандтов и Рубенсов в таком количестве, мне не совсем понятно, хотя те были тогда, наверное, их современниками и стоили они не то чтобы копейки, но не миллионы, как сейчас. Во всяком случае, приятно то, что это не разворовано по частным замкам, а собрано в одном месте и открыто для обозрения. В один день обойти все три пинакотеки совершенно невозможно и бессмысленно, никакого удовольствия в такой спешке не получите. Лучше выбрать одну из трех – Старую, Новую или пинакотеку Современности – и вперед.

Я очень люблю стиль модерн и все то, что с ним связано, поэтому и Новую пинакотеку выделяю из всех. Но ведь каждому свое, и маловероятно, что я с большинством людей смогу совпасть по вкусу. Я, например, обожаю Климта, знаю о нем почти все и всегда мчусь туда, где выставляют невиданную мной картину из запасников, а это иногда случается в Новой пинакотеке. Климт был с причудами, обожал женщин, мужчин совершенно не писал, только женские портреты и пейзажи, так, для себя. Причем, работал над пейзажами не совсем обычно – брал бинокль, садился на берегу озера и писал то, что там, далеко-далеко. Близость его не интересовала, нечего было додумывать. А вот близость с женщинами – это было его жизнью и страстью. В его студии перебывали сотни женщин, которые хорошо «ложились на холст», и не только на холст. От этих позирований у него осталось 40 бастардов, о которых, кстати, он заботился всю жизнь. Интересно, стал ли кто-нибудь из них художником, в отца? В музее две его работы – «Портрет Маргарет Стонборо-Витгенштейн» и «Музыка».

Обе прекрасные.

Есть Мане со своими глубокими синими прудами, Гоген со спящими жестколицыми таитянками, приличное количество Писсаро и Ренуара. И Ван Гог! Любимый и неповторимый! И не просто пейзажик какой-то (хотя есть и они), а его ПОДСОЛНУХИ! Сколько же я прокрутилось возле них, даже успела проголодаться.

Они восхитительны в своей простоте. Они изумительны по наполненности цвета, и ни одна типография-фотография не сможет передать этот удивительно-бледно-бирюзовый фон, цвет, который приобретает морская волна только под закат, когда освещение мягкое и солнце как бы еще есть, но уже ложится. И бирюза эта уже не блестит на самой поверхности воды, а переливается чуть на глубине, где-то на ладонь, и немного притушенная, с пеной. И на этом погашенном бирюзовом – подсолнухи чуть тыквенного цвета, не корки, а мякоти, осенние, растрепанные, с вылезшими емечками, пряно пахнущие с холста. И прекрасная ваза, сделанная ровными гениальными мазками – один к одному, один к одному. И выведенное на вазе имя сумасшедшего художника – VINCENT…

Восторг.

В другой приезд попала на замечательную выставку Кандинского, который сколько-то жил в Германии, бросил свою русскую жену, женился на немке и именно в Мюнхене стал абсолютно другим, таким, каким мы его знаем – оригинальным, ярким, абстрактным и раскрепощенным. А потом настало время другой русской жены, возвращение в Москву, полнейшее там непонимание и запрет его как художника на долгие годы, потому как советскому человеку соцреализм должен быть понятнее, так ведь? С какой такой стати абстракция, эти треугольники, линии и нагромождения цвета? Как это расшифровать и объяснить? Поэтому в России мастер не задержался, снова Германия, где он много пишет, но большая часть уже утрачена, иными словами, уничтожена – нацизм поднимается против подобного «дегенеративного» творчества. Кандинский уезжает – теперь во Францию. И времени до конца у него остается не так уж и много…

В Мюнхене никогда не скучно, думаю, это один из самых богатых музейных центров мира. Помимо пинакотек, Баварского музея, глиптотеки – изрядное количество галерей, дворцов, королевских резиденций, парков, садов и прочая, и прочая, и прочая. Но еще я получила удивительное наслаждение, будете смеяться, от музея БМВ! Чтоб я, для которой главное не шашечки, а просто ехать! Чтоб после всех роскошных пинакотек (и на кой ляд их вообще так назвали??), да завестись от музея машинок? Короче, я просто побывала в будущем! Это тот шикарный памятник, который концерн БМВ поставил себе при жизни. Удивительное футуристичное здание, воздух, смело устроенное пространство, простая, но элегантная подача информации – я увидела, куда могут пойти огромные деньги!

Советую всем, кто собирается в Мюнхен, после рембрантов, дюреров и пива с сосисками обязательно сходить в музей БМВ, не ошибетесь!

Зашла как-то в старый Королевский магазин за ратушей. Не подумайте ничего такого, это парфюмерный магазин, где составляли духи всяким Максимилианам, Францам Иосифам и просто Иосифам. Раньше, рассказывают, здесь служил удивительный «нос», парфюмер-продавец, у которого был свой ритуал подбора духов. Сначала он интересовался, сколько времени покупатель может потратить на выбор духов, именно времени, не денег. Если клиент никуда не спешил, парфюмер спрашивал его дату рождения, потом долго и пристально его разглядывал, обходя со всех сторон, словно перед ним памятник, приседал и вставал на цыпочки, что-то бормотал и минут 10 думал, переходя от полки к полке с духами. А потом безошибочно выбирал из сотен флаконов тот самый единственный, который должен был безоговорочно понравиться. Редкий подход, не часто встретишь. Я испытала такое пока один раз в жизни, когда старик-сикх выбирал мне первое сари, выспросив детали и подробности, узнав, что я люблю на завтрак и какое время суток предпочитаю. И неожиданно выбрал бирюзу, к которой раньше я была равнодушна. Именно он подарил мне тогда любовь к этому удивительному цвету, яркому и чуть холодящему, но разжигающему жажду творчества.

Тогда случился определяющий цвет, сегодня – новый необычный запах. Все выспросив, подумав и внимательно посмотрев на потолок, женщина выдала мне только один флакон с шикарным названием: «Kiss my name», «Поцелуй мое имя».

Не знаю, кому как, но мне подошло, и название, и аромат!

А какое название вам, например, нравится из тех, что я увидела там на полке:

Момент экстаза

Мой коготь

Рождественская ночь

Дерево далеких островов

Дворцовая шлюха

Божественный пупок

Спящие

Черный голос

Я одуванчик

После дождя

Вспышка света

Убей меня медленно

Детский шампунь

Падший ангел

Чернее черного

Целлофановая ночь

Хорошая девочка стала плохой

Женись на мне

Маленькое черное платье

Ангел или демон

Ведь придумать название – это тоже большое искусство!

Большое искусство случилось и на балете «Ромео и Джульетта» в Баварской государственной Опере. Пригласили, первый ряд, то-сё… Стала ждать начала. Красиво вокруг, возвышенно, тяжелые бисерные кисти на красном, как и положено, мощном занавесе, пылающая люстра на высоте птичьего полета, расписной потолок цвета неба, разномастная воркующая публика, трепетное ожидание. Стала рассматривать музыкантов. Все празднично-деловые, на работе, с легкой улыбкой. И вдруг увидела барабанщицу и поняла, что в сегодняшнем балете именно она может стать солисткой.

Для меня, во всяком случае. В ее подчинении были литавры, огромные медные барабаны, обтянутые чьей-то древней кожей. Она сидела, как наседка, расправляющая над ними руки-крылья, словно оберегая от соседствующих мужчин с несерьезными пионерскими барабанчиками, ксилофонами и прочей детсадовской стыдобой. Вышел дирижер, взмахнул, чем надо, и началось. Девушка ложилась ухом на каждый свой барабанище, проводила по нему пальчиком и, закрыв глаза, прислушивалась к ответу. Иногда хмурила брови, иногда улыбалась, видимо, у нее был какой-то свой, особый разговор с этими бочонками и знала она что-то такое о них, чего остальным не дано. На сцене вовсю уже кипели страсти, гордые Монтекки ненавидели красивоодетых Капулетти, дети на сцене уже успели друг друга полюбить, а у барабанщицы пылала своя всепоглощающая взаимная страсть с глухо звучащими толстыми литаврами. Она снова наваливалась на них корпусом, снова щекотала их гладкую кожу пальчиками, прислушивалась, приблизив ухо к поверхности, и улыбалась, закрыв глаза. Потом вскакивала и, кривя рот, с силой и невероятно вовремя ударяла по упругой коже войлочными палочками, а было их штук 20, не меньше! Ее роль в оркестре была важна – в те самые моменты, когда в партитуре звучали ее ноты, на сцене происходило что-то особенное, неотвратимое и судьбоносное. Но туда она, конечно же, не смотрела, ее всецело занимали медные котлы, над которыми она колдовала. Литавры настроены на одну ноту, значит, у нее в подчинении было всего четыре ноты, но как умело она вставляла их в музыку! И снова наваливалась на барабаны грудью, и снова улыбалась чему-то своему.

Весь спектакль я просмотрела в оркестровую яму, наверное, первый раз в жизни случилось со мной такое. И не потому, что балетные коряво танцевали или сама постановка была не очень – нет, все как раз было на высшем уровне, но выше этого высшего уровня стала эта миниатюрная барабанщица, которая танцевала тоненькими пальчиками по натянутой барабанной коже свою прекрасную версию балета «Ромео и Джульетта», известную только ей.

Но после странствий положено возвращаться на родину. По дороге были какие-то глупости и мелкие гадости, которые, собственно, настроение не особо-то и портили, но сжирали тоннами время и заставляли удивляться.

Сначала случилась невероятная давка в аэропорту у окошечка таксфри. Оно ж и понятно, все хотят вернуть своё, таксфри это святое, потому что это кровное, все там были, в этой очереди, все знают. Но чтобы получить эти кровные пять копеек, надо пройти жестокие квесты, иначе фиг вам ваши проценты. Ну, во-первых, очередь была слишком долгой, как оказалось, на час сорок. Не все осилили и не все успели ее отстоять, самолеты-то ждать не будут. Во-вторых, ставила ту самую печать в окошечке одна-единственная Хильда (я так ее для себя назвала), которая в общем-то, наверное, и неплохая девчонка, просто никуда не торопится и слишком тщательно делает свою работу. И оооооочень медленно. А еще с большим любопытством относится к покупкам. Ну интересно ей, чем нынче торгуют на распродажах, почем все эти распрекрасные тряпки и нижнее белье, и роется она за милую душу в чужих раздутых чемоданах, разыскивая ту самую кофточку, которая вот тут упомянута, видите? На одного страждущего выделяется минут 15 в среднем – пока найдет вещицу, пока рассмотрит, пока примерит… ой, ну что это я…. Народ наш, русский, стоит толпой, вернее, гуртом, обмахиваясь паспортами и вспоминая с гордостью Вторую мировую. Но в основном молчит, лишь иногда слышны всплески недовольного фырканья или легкий приглушенный писк, словно душат попугая. Это переговариваются жены с мужьями, прежде чем покинуть очередь ни с чем. Простояли мы долго, нервно, нудно, неудобно, но хоть с результатом – нас первыми принял милый Фриц, который вовремя вернулся с обеда и даже не взглянул на чемоданы и ни разу не захотел померить новые сыновьи треники! Просто улыбнулся и поставил заветную печать!

А потом мы сели в самолет. Собственно, сам самолет был всем хорош – и пилотом Сергеем, и очаровательной стюардессой Машей, и особенно именем Пастернака, которое было написано у него на пузе (у самолета, не у Сергея!).

Не очень хорош он был несколькими пассажирами. Из бизнес-класса, конечно. Которые решили, что раз они зарегистрировались, то и хрен с ними, со всеми остальными, подождут! А сами шастали по таксфришным магазинам и луивитонились. В результате опоздали на, внимание – полтора часа! Пилот Сергей с грустью в голосе так и сказал, что мы опаздываем из-за опоздания и стыдливо добавил, что он уже предупредил об этом Шереметьево.

А мне теперь очень хочется спросить, почему полный пассажиров самолет с маленькими орущими детьми ждал парочку жлобов, которым на все насрать? Почему их нельзя было оставить в аэропорту шанелиться и дальше? Как их еще учить? Что за хрень такая?

Короче, путь из Мюнхена в Москву от подъезда до подъезда занял тогда у нас 9 часов, из них сам перелет – 2.30.

Рядом с Ярославлем

Уехала вдруг в Ярославль, позвали на хорошее посмотреть, я и рванула. Даже не в сам большой город, а в область, в село Вятское, которое официально считается одним из самых красивых сел России. А таким оно стало не вдруг, для этого понадобился красивый человек, ведь само собой на земле ничего не происходит, вы же знаете. Так вот, приехал этот человек сюда из Питера в две тысячи десятых и решил развалины эти деревенские возродить. А начал знаете, с чего? Сам убрал в деревне мусор и поставил на каждом углу мусорные баки. Ну а потом купил там бросовые, обветшалые, но настоящие столетние дома и отреставрировал их. Так и гостиница с ресторацией появились, павлины в яблоневых садах загуляли, да штук 15 музеев открылось со старой утварью. Именно так Вятское и превратилось в одну из самых красивых деревень России, с неравнодушного человека началось.

Зашла там в музей кукол, который в этом селе тоже есть. Это ж так здорово детство вспомнить! Нашла, конечно, тех, с которыми играла, а как же, встретила, как родных, заулыбалась! Очень много редких, чудом сохранившихся, фарфоровых, чудесных, царских и совсем простых, с плоховато прорисованным личиком и обмякшими руками-тряпочками. Хотя чудо, что и те и другие сохранились и дожили до нашего времени. Стоят себе плотненько в витринах, запыленные, пожившие, а дети, которые в них играли, уже давно состарились или вовсе ушли… Грустно, конечно, но вполне закономерно и циклично.

И еще заметила, вернее, сравнила все эти современные игрушки с советскими. Это было легко, потому что очень наглядно – сидели они себе все в ряд по витринам, четко по времени, и улыбались, глядя перед собой. Так вот, как все здорово раньше было продумано, пропаганда работала не только на заокеанских и прочих врагов социализма, но и на маленького человечка, исподтишка, с самых пеленок, готовила его к взрослой жизни.

Повара, айболиты, учителя, спортсмены, военные и многие другие профессии – на выбор – хоть и были отображены в довольно уродской пластмассе, но ничего, дети играли с удовольствием! Мальчишек учили защищать родину, махать автоматиками, продумывать стратегию с помощью армии оловянных солдатиков, а девочек – ждать дома, укачивая пупса, мешая кашу в игрушечной кастрюльке и задумчиво глядя в окно. Сейчас это, конечно, есть тоже, но вся эта воспитательная тактика теряется в обилии разноцветных японских бесформенных чудищ (это что, развивает страсть к путешествиям, вся эта япономания?), в скелетах и зомби (детей учат не бояться смерти?), какающих и писающих куклах (так учат чистоплотности?), а еще в отрезанных головах, кровавых вампирах и прочая, и прочая, и прочая… И еще один очень важный момент. Раньше делали игрушки по образам литературных героев: Айболит, Швейк, Буратино, Мальвина, Красная Шапочка, всякие там Чиполлины, незабвенный Гена с Чебурашкой и прочие прекрасные товарищи. Дети читали, учились азбуке, знали наизусть стихи…

Сейчас на полках из литгероев кто? Сплошная Маша сомнительного поведения и, извините, затаившийся мудаковатый медведь? Всё! По каким еще современным сказкам делать игрушки?

Ну это так, крик души! У меня ж внучка растет…

Была в Вятском всего ничего, но насладилась этой поездкой. И погода пришлась, и красота вокруг, а люди какие особенные! Они уже привыкли к новому укладу, за десять-то лет – не мусорят, не живут по-скотски, здороваются с незнакомцами, забор каждого палисадника аж трещит от бешеного натиска августовских цветов – и вообще, гордятся собой. И честно, есть чем. Да, забыла сказать: село не одну сотню лет известно своими солеными огурками, спецзасолом, хрустящими, пупыристыми, восхитительными. Они и растут без грядок, и опоры прямо в полях, полива не требуют, земля тут такая, знай убирай урожай и соли.

Так и время прошло. Пожив пару деньков в прекрасном селе Вятское, осмотрев все музеи и прикупив местных соленых огурчиков, засобиралась домой. И когда ехала обратно, глаза-то раскрыла и стала читать названия деревень по дороге, одно краше другого: Любилки, Вепрева, Миленки, Белогостинцы, Любим…

Р.S. А помните, пару лет назад один ушлепок-фотограф сжег столетнюю деревню, чтобы сделать красивые фотки и тем самым привлечь внимание к исчезающей красоте? Оказывается, можно и по-иному привлекать внимание – трудом, уважением к истории, творчеством и трепетом.

Иерусалим с заездом в Тель-Авив

Почти никогда не была в Израиле. Так я могла сказать сразу после первого моего путешествия в эту страну. «Почти» – потому что все-таки была, но всего 4 часа. Наскоком, налетом, поспешно, как встарь варвары набегали на города, чтобы мирные жители не успели и спохватиться. Так и я. Израиль тогда, в первый раз, в середине 90-х, слишком меня опустошил и взъерошил. Мы с мамой и двумя маленькими еще детьми отдыхали на Кипре, нам наскучил невыносимый расплавленный пляж, и мы решили прошвырнуться по морю, чтоб две страны в один присест. Обожаю, извините, одной жопой на все свадьбы сразу! Но что бесцельно швыряться по морю? Мы выбрали цель – «к богу за пазуху», в Израиль, на родину все-таки предков, где ни разу до этого не были. И от Кипра не так далеко. Вечером сели на паром и поплыли в Хайфу.

Та первая блиц-поездка в Израиль до сих пор вызывает у меня стойкую ассоциацию с огромным, занюханным и задрипанным паромом, на котором нас везли как скот на заклание. Он скрипел и вздыхал, словно живой, жалуясь, что уже очень старый, давно не был у врача, ему тяжело и сыро, а днище у него все насквозь ржавое и обросло ракушечником. Я прям слышала его стенания. Но никому до парома не было дела. Мы оказались в его нутре, нас «накопили» в огромном зале, приказав оставить у входа все свои вещи. Пассажиров, помню, была уйма, за пятьсот ручаюсь, но могло быть и больше. Дети орали, женщины верещали, старики молились, закатывая глаза. Усталые, голодные, грязные и мечтающие о душе в каюте, мы не рассчитывали, что проведем несколько часов в этом жутком, душном замкнутом пространстве с низким потолками и нагловатыми стюардами. Помню, всех разделили на группы… Я ждала, что вот-вот выйдут люди в форме с криками «шнель-шнель», но этого, слава богу, не случилось.

В конце концов выяснилось – нас собрали, чтобы «отфотографировать». Мы же ехали в Израиль, а там, сами знаете, всегда повышенная безопасность… Так вот, сделали фото анфас и в профиль, как снимают преступников, и почти уже плачущих пассажиров наконец отпустили. Зато теперь началось долгое искание чемоданов по всему кораблю, которые оказались совершенно не там, где были оставлены. Видимо, их тоже проверяли. Дети мои, ранее державшиеся, уже вовсю рыдали, мама кляла свои еврейские корни и мечтала посмотреть в глаза капитану, этому шлимазлу, вспоминая всяческие полузабытье ругательства на идише…

Забросив вещи в каюту, пошли в столовую, где почти вся еда уже разошлась по желудкам озверевших пассажиров. Мы долго скребли по сусекам, возя ложкой в водянистых подливах бывших салатов и выуживая из них кудрявые поварские волосы. Кое-как напихавшись, чем бог послал, пошли к себе в загон на не пахнущие свежестью протертые простыни и к неработающему душу… Икалось тогда не только шлимазлу-капитану, но и всему еврейскому народу, который, в общем-то, был тут совершенно ни при чем. Собственно, им к иканию не привыкать, они же всегда во всем-таки были виноваты, и мамо хорошенько и от души прошлась по всем коленам израилевым.

Не помню, сколько часов мы плыли, не так долго, наверное, но когда стали уже собираться на выход в Хайфе, увидели милый миниатюрный конвертик на тумбочке, на который сразу не обратили внимания. Он подходил скорее для романтической записки, а отнюдь не для этого: «Мы всегда вам рады! Оставьте чаевые в конверте!» В приказном тоне, не терпящем отказа. Мама – а вы уже всё поняли про мою маму – на обратной стороне приказа нетвердой рукой нарисовала радостный кукиш и написала заглавными буквами: КУШ ИН ТОХАС (для тех, кто в идише не силён, перевожу: «поцелуй меня в жопу»).

А Израиль – а что Израиль? Приплыли в Хайфу, сразу сгрузились в душный автобус, нам выдали по бутылке воды, сказали, чтоб пили и пили, и повезли в Иерусалим.

Утром перед тем, как выпустить нас на волю, каждому дали подписать стопку бумаг – что ж, безопасность, всё понятно.

В трех шагах от трапа стоял гигантский автобус, в который мы вмиг набились как селедки в банку. Никто и секунды не остался на улице «подышать» – жарило под 45. Как сели в автобус, так два часа и проскакали галопом без остановок до Иерусалима. Истощенная и чуть засушенная женщина-гид всю дорогу говорила нам только об одном – чтобы в Израиле выжить, надо пить несметное количество воды в день, а то организм обезводится и все, и конец. Это был, наверное, какой-то специальный гид, который рекламировал питье воды или приближающийся конец каждого туриста, который не станет следовать этим правилам. Оно, конечно, всё понятно с водой, никто не спорит. Но больше из той поездки я не припомню ничего – только воду, воду, воду: какими глотками надо пить, как часто восполнять эти 80 процентов воды, из которых состоит человек, как вода циркулирует потом по организму, как попадает в почки и какого цвета должна быть моча у прилично напившегося человека… А за окнами в это питьевое время уходили за горизонт библейские картины, безжизненные пейзажи, где с пальмами, где абсолютно голые, иногда виднелись расхристанные берберские деревни и шла неспешная, неведомая мне южная жизнь. Но только и слышалось: «Посмотрите налево, там вдали Тель-Авив, но туда мы не поедем, посмотрите направо, вон Иерусалим, проедем по улицам, остановимся только у Стены Плача, ну и Вифлеем, Назарет, это тоже у нас в Израиле, но мы туда сегодня уже попасть не успеем…»

В Иерусалиме нам снова напомнили о воде и стайкой, в хорошем темпе, повели по старому городу. Два часа прогулки в разгар лета по камням Иерусалима, да с большой группой, да с двумя маленькими детьми и уже не самой молодой тогда мамой – это, конечно, было чистым безумием. Дети заныли у Храма Гроба Господня и в голос заплакали у Стены плача. Мама прилипла к единственному, по-моему, во всем Израиле куску расплавленного асфальта и довольно здорово упала, не успев из босоножки вынуть ногу. Поэтому тот первый Израиль я запомнила навсегда и меня в те края особо не тянуло. Но, как пишут в романах, прошло время. И немало. Целых двадцать пять лет. Отправилась теперь в путешествие с младшим сыном, которого тогда и в помине не было. Оставалась какая-то недосказанность, ощущение незаконченности, тянуло, не хватало очень важного звена в моей коллекции стран. И на этот раз, когда все пошло размеренно, тихо и спокойно, без группы и питьевого гида, впечатления от самостоятельной поездки оказались совсем другими.

Стали гулять сами, без «помощников». Первое, что бросилось в глаза в Тель-Авиве – обилие парочек, держащихся за руки: и старых, и молодых. А еще собаки, невероятное количество хорошо воспитанных собак, почти у каждого третьего прохожего, почти как в Англии. А к этому – прелестная мягкая погода (теперь мы поехали в марте), длинные прекрасные ресницы и у мужчин, и у женщин, поющие во весь голос птицы, очереди у входа в кафе и какая-то очень легкая, приятная и расслабленная кофейная атмосфера. Оно и понятно. Почему у вас такой вкусный кофе, спросила я у старенького уличного продавца на рынке. В каждую чашку помимо кофе добавлена молитва, сказал, улыбнувшись, дед.

Как говорят местные – в Тель-Авив надо ехать для развлечений, в Иерусалим – для молитв, в Хайфу – для работы. Выбрали первые два города – работать совсем не хотелось.

Я узнаю любой город просто – много хожу пешком по нетоптанным туристами дорожкам и обязательно отправляюсь на рынок. Посещение рынка в любых городах мира – самый последний пункт в маршруте. Чтобы прикупить с собой чего-то необычного, съедобного, сверхъестественного, того, что не купишь нигде больше. Подготовилась для рынка знатно, выучила пару фраз на иврите:

Шалом – здравствуйте!

Тода раба – спасибо!

Маниш ма – как дела?

Кама о ле? – Сколько стоит?

Хотя, если бы мне ответили, сколько стоит, я б уже вряд ли поняла. Но все равно с этим невероятно богатым словарным запасом пошла Катя на базар в Тель-Авиве и купила… Хотя там я купила совсем не самовар, а халву. И сколько слово «халва» не произноси, слаще не станет. Халву, этот десерт падишахов, на базаре жмут прямо при покупателях. Обжаренные кунжутные семечки засыпаются в жернова, и после добавления карамелизированного сахара или меда почти сразу получаем результат – халву, а именно тахинную халву, натуральную или с добавками: с маком, перцем, орехами, розой, шоколадом и с чем только не! Запах у нее совершенно замечательный, кунжут вообще очень полезен для здоровья – его маслом с древности лечили головные боли, несварение желудка и печеночные проблемы. Певцам, артистам и ораторам врачи советовали ежедневно есть такую халву, чтобы голос звучал чисто и красиво. И тут до меня дошло, почему все оперные певцы носят такую солидную фигуру! Из-за тахинной халвы!

А помимо продуктовых рядов есть еще и арт-базар, который я уж точно не ожидала увидеть рядом со старинными лавками специй и благовоний, восточных сладостей и парчи. Это не просто базар, а ремесленный, художественный, творческий, под названием Кармель. Торгуют там не какие-то нанятые люди, а самые что ни на есть лично художники, которые тут же и продолжают ваять, словно и не выходили из своих мастерских. Кожевенники, ювелиры, резчики, вышивальщицы, кузнецы – продают всё, что делают своими руками. И сами – чрезвычайно яркие и необычные люди, на которых смотреть – особое удовольствие! Все они словно немного не с Земли, словно случайно залетели, прижились и остались, воспринимая нашу планету по-своему, не как все, под другим углом, словно держа у глаз калейдоскоп и повторяя потом то, что больше всего в этой круговерти понравилось. Эльфы и лешие, маги и волшебники со своими волшебными произведениями…

Совсем недалеко от рынка – совершенно чудесное секретное кафе под названием «Маленький принц». Никогда бы не зашла, совершенно неприметное, ни вывески, ни заманов каких, о нем только местные и знают. То ли кафе, то ли библиотека с таким названием. Или кафе-библиотека. Тут «Маленький принц» на многих языках, его изображения, игрушки, все, что с ним связано, еще и другие книги, конечно. Ну и кофе-выпечка-салаты-закуски. И совершенно спокойное отношение к тем, кто, читая книгу, перелистывает страницы жирными пальцами. Просто рады, что в наше гаджетное время еще хоть кто-то берет книжку в руки. Знаете, чем, кроме «Маленького принца», там можно насладиться? Ни за что не догадаетесь! Форшмаком! Я вообще питаю к нему большую слабость, видимо, потому, что бабушки его прекрасно готовили и часто делали дома.

Значит так, форшмак! Он вообще долгое время считался блюдом бедняков. Почему? Да потому что селедка обычно была «второй свежести», часто ржавая и с душком. Чтобы этот душок убрать, хозяйки изощрялись как могли, вымачивали задумавшуюся рыбку в молоке или крепком чае, добавляли много лука и перца, ну не зря говорят «голь на выдумки хитра». Наш семейный рецепт, наверное, мало чем отличался по составу от того израильского, разве что консистенцией. Обычно бабушка брала:

4 селедошные спинки;

2-3 куска белого вчерашнего хлеба, замоченного в молоке;

луковичку;

зеленое кислое яблочко, лучше антоновки еще ничего не придумали;

2 крутых яичка;

Обмякшее масло (одну столовую ложку), отлежавшее чуток в теплом месте;

перец, сахар;

советскую мясорубку.

Последнее очень важно. Я до сих пор беру именно советскую мясорубку, потому что в форшмаке особенно важна консистенция. Если такой нет – не плачьте, доставайте ваш дурацкий блендер и превращайте форшмак в крем. Главное, что форшмак ни при каких обстоятельствах не должен растекаться. Идеальная консистенция – густая паста или паштет.

Сначала мы отжимаем хлеб и прокручиваем всё, кроме масла и яиц. Тут по согласию – можно разок рыбку прокрутить, а можно и два. Посыпать сахарком, он оттеняет вкус. Размягченное сливочное масло вбить, добавить тертое яблочко и лук, а яйцо покромсать, чтобы были видны кусочки белка и желтка. А когда все смешано и, казалось, можно бы есть, наступает самый важный момент – доведение до ума. Ложечка уксуса, чуть перца, щепотка сахара… Не, пересладили. Тогда соли туда микродозу, соли. Снова попробовали. Яблочка не хватает. Добавили. Вроде лучше стало, пошло. Теперь на хлебушке попробовать. Ну как? Получилось? Еще психотерапевтическую каплю уксуса – и всё, и вперед! Под холодную водочку, с черняшкой бородинского и глядя на друга задушевного! Но есть, скажем, форшмаковые извращенцы, которые делают форшмак только из ивасей или добавляют в блюдо ивасевые молоки, а вместо хлеба кладут замоченную мацу, бывает, что сыплют соду, но этот извращенец не я. Я попроще и поклассическей.

Из чего делаем форшмак – понятно. Но чтобы он получился незабываемым блюдом, а не очередной соленой закуской, нужно правильно соблюдать пропорции. Идеальным считается вариант, когда селедка составляет третью часть от общей мешанины. Иначе будет чувствоваться только селедочный вкус, а это недопустимо.

И тут я не могу не дать еще несколько наших прекрасных семейных рецептов, которые пришли от моей еврейской прабабушки, а к ней от ее прабабушки, а к ней от ее и так далее. Ведь в этом и заключается наше достояние, правда? Все эти семейные секретики и милые рецептики, как приготовить повкуснее, чем приманить и удержать мужчину, а в результате – как продлить род, грубо говоря. Согласны? Ну, слушайте.

Прабаба Поля моя готовила фантастически и всему научила дочку свою, Лиду. Та, в свою очередь, пыталась научить и свою дочку, но не очень успешно, потому что на глубинные знания не хватило времени – Аллуся вышла замуж за никому не известного в то время поэта Роберта Рождественского и всю жизнь посвятила ему. Вскоре он стал одним из ведущих молодых советских поэтов, они запутешествовали, объездили весь мир, а когда приезжали домой, то стол уже был накрыт и все любимые блюда приготовлены – бабушки ждали. И я, конечно. Это я объясняю, почему моя мама мало готовила. Мало, но не плохо. А я, в свою очередь, с детства паслась на кухне, «варилась» в этом соку и, конкретно не учась, как готовить, все равно впитывала нюансы.

Папа в молодости очень любил мясо. Потом у него от курева, переживаний и бурной молодости открылась язва, и мясо он есть перестал. Но в тот период, в 60-е, когда я была микрошкольницей, а он был молодым здоровяком, мясо поглощал в больших количествах. И очень любил Полино кисло-сладкое.

Мясо на это блюдо всегда покупалось у нашего рыночного мясника в вечно окровавленном фартуке. Никогда не брали вырезку – она суха, предпочитали части пожирней: грудинку или ребрышки. Шли на рынок рано, когда еще был выбор, и брали всё, что необходимо: 2 кг мяса, много лука и спелые помидоры посочней. Дома баба Поля хорошенько промывала мясо, просушивала его салфетками, солила, перчила, брызгала уксусом и откладывала, а сама чистила и шинковала лук – его надо много, снимала шкуру с помидоров (опуская на минутку в кипяток) и приступала к жарке.

Сначала на раскаленную сковородку выкладывалось мясо, и когда оно подрумянится, добавлялся довольно мелко нарезанный лук, чеснок и черный перец горошком. Не забудьте – мясо уже посолено и поперчено! Черный перец горошком дает аромат, а молотый перец – остроту. Гвоздику и лаврушку баба Поля клала минут за пять до конца готовки: если положить в начале, они дадут горечь, а в самом конце – как раз необходимый аромат, учила она.

Теперь, когда время жарки уже закончилось, можно начинать тушить. Помидоры натирались прямо на мясо, чтобы не пропало ни одной капли кислого сока, и добавлялась вода, чтобы мясо было прикрыто с головой. Под крышку и на маленький огонь. Как только мясо закипало, баба Поля начинала химичить со вкусом. Это был тот самый момент, когда из обычного тушеного мяса оно превращалось-таки в кисло-сладкое «эйсик-флейш»! Пробовала свою стряпню она всегда своей любимой чайной ложечкой с присказкой «Ну-ка, ну-ка!», словно начиная с собеседником разговор. Долго причмокивала, закрывала глаза, смешно морщила нос и прислушивалась к внутреннему голосу, который уже дальше советовал, что надо доложить и сколько.

Сначала в ход шел наршараб, гранатовый густой соус, который всегда у нас на кухне был в ходу и, когда мясо становилось по-настоящему кислым, его необходимо было срочно подсластить, такое уж название – кисло-сладкое мясо. Причем именно так, в кислое добавить сладкое, а не наоборот! Иногда в ход шел мед, иногда сахар, причем и так, и так было вкусно.

А потом в мясо натирался пряник! Пряники как таковые у нас в семье обычно никто не ел – только в виде соуса к кисло-сладкому мясу. Пряник загущал соус и удивительным образом его гурманизировал, если можно так сказать. Чернослив и курага дополняли общую красочную картину, и сотейник с волшебным мясом шел «отдыхать» в не очень (градусов 100) раскаленную духовку. Вы сами поймете, когда пора вынимать.

Еще баба Поля часто готовила цимес, который я не любила (там тушеная морковь – фу!), но еще чаще употребляла это слово в повседневной речи: «Наша-то Милка попала в больницу с аппендицитом, – рассказывала она про соседку, – но цимес не в этом, а в том, что в нее влюбился хирург! Чем она его там под наркозом прельстила, я не знаю, но он теперь уходит таки от жены к той, без аппендицита!»

Но все равно напишу о нем, потому что это очень простое, совсем незатратное блюдо, которое подходит и как гарнир к мясу, или как новогодний десерт, и вообще во многих еврейских семьях готовится-делается по любому торжественному поводу.

Вот и наш рецепт цимеса, если вдруг кто морковку любит – пожалуйста!

400 граммов морковки почистить, нарезать тонкими кружочками, именно интеллигентными тонкими, так намного вкуснее, выложить на сковородку и тушить на растительном масле, чтобы не пригорало. Полить сверху медом, ложек пять будет вполне достаточно. Отдельно залить кипятком чернослив и курагу, чтоб размякли и увеличились в размерах, добавить потом немного крахмала или муки. Выливаем в морковь вместе с оставшейся водой (ее должно быть совсем мало) и тушим еще минут 20. Вот, собственно, в этом весь цимес!

А теперь про Полину фаршированную рыбу. О ней ходили легенды! Просто ходили, и всё! Фаршированная рыба всегда гордо стояла на середине праздничного стола, независимо от того, карпом она была или щукой! Клали ее на огромное продолговатое старинное блюдо с красиво нарисованной щукой. Видимо, подарочное было блюдо, совершенно независимое от остального сервиза. Баба Поля карпа предпочитала щуке, поскольку последнюю считала рыбой поганой и воняющей тиной, а карп, по ее мнению, был… все-таки более убедительным для этого блюда. Хотя икру щучью уважала более остальных: резала туда мелко лучок, зелень, перчила и заправляла подсолнечным маслом. Называла царской.

Полину фаршированную рыбу любили все – и гости, и домашние. Кроме меня. Просто однажды, накануне какого-то семейного сборища, мы с прабабой пришли в наш придворный рыбный, где Полю все прекрасно знали – и помню, что тогда в бассейне точно плавали карпы, моя детская память это отчетливо сфотографировала. Ну вот, и продавщица спросила: «Полина Исаевна, как лучше – так завернуть или сделать, чтоб не мучилась?». Баба Поля кивнула на «чтоб не мучилась», и продавщица, выловив указанного карпа и положив его в бумаге на прилавок, хрястнула его со всей силы молотком по голове. Бумага затихла, но фаршированную рыбу я с тех пор не ем и звук этот до сих пор помню.

Зато счастье, что у нас сохранилось несколько рецептов, написанных самой бабой Полей. Вот ее фаршированная рыба. Она послала его в письме кому-то из родственников в Саратов. Спустя десятилетия письмо вернули нам как реликвию.

«Карп должен быть средних размеров. Полтора-два кг. Это приблизительно на 6 персон. Аккуратно отрезаем голову. Ее надо очистить от жабр и прочего и временно отложить. Она очень важна. Берем тело и через отверстие, не надрезая живота, с помощью десертной или столовой ложки вынимаем внутренности, откладываем жир и молоки, а если будет икра, выкидываем вон. Тело очень хорошо промываем в трех водах, сушим льняной салфеткой снаружи, ножницами срезаем плавники и, вооружившись ножом с округлой головкой, но с очень острым лезвием, начинаем отделять кожу от мяса, постепенно выворачивая ее как чулок, который нельзя пропороть, и так до хвоста. У хвоста ножницами отрезаем хребет. Снимаем мясо с костей любым удобным способом и толчем в мясорубке с луком и французской белой булочкой, размоченной в молоке, солим, перчим. Перед приготовлением фарша берем удлиненную кастрюлю, закладываем голову, плавники, кости, а также 2 свеклы, 1 луковицу, 2 морковки, сельдерей, петрушку, лаврушку, перец. Ставим на огонь, а в это время наполняем рыбный чулок фаршем и укладываем его в нежно кипящий бульон. Варить карпа 2,5–3 часа, поливая бульоном сверху и наблюдая, чтобы не пригорел ко дну. Можно для уверенности добавить рыбьего клея или желатина. Как только готово, выложить карпа на блюдо, красиво приделать голову. Кстати, если фарш остается, им можно наполнить голову, это особый цимес. Все художественно обложить вареными овощами, затем залить процеженным бульоном. Чем глубже блюдо, тем лучше, и как только остынет, стараясь разлить как можно меньше, ставить его на холод. Приятного аппетита и наилучшего воспоминания от приготовления!

PS. Со свеклой я не люблю.»

Теперь с нашей кухни вернемся в славный Израиль.

Погуляв по прекрасному Тель-Авиву, снова, спустя столько лет, отправились в Иерусалим. Въезжали уже под вечер, когда на улицах было черным-черно от мужчин в лапсердаках и шляпах.

– Идут с работы? – наивно спросила я у водителя.

– А они не работают, они молятся за всех нас, за тех, кто работает. Но живут на пособие, зарплаты от государства не получают, но и налоги совсем не платят.

Они меня всегда интриговали, эти люди в черном, но возможности о них узнать до этого не представлялось. Мне всегда казалось, что ортодоксальные иудеи – а я много их видела в Нью-Йорке до Израиля – религиозные фанатики, которые следуют догмам веры и не отступают от нее ни на шаг. И в общем-то оказалась права. Это ни в коем случае не научно-бытовое исследование, которое я провела, а просто мои наблюдения. Могла и ошибиться, не судите строго.

За сотни и сотни лет своей религиозной приверженности ортодоксальные евреи сформировали целый свод правил, по которым они живут до сих пор: как читать Тору, что можно есть и чего категорически избегать, как одеваться, какие символы на себе носить. Одежда, например, это визитная карточка каждого ортодоксального еврея.

Оказывается, только по шляпам ортодокса, а шляп этих целых 34 вида, можно почти все узнать о хозяине. Ну а если принять в расчет еще, скажем, цвет чулок и материал лапсердака, длину пейсов, то секретов вообще не останется и станет ясно все – холостой он или женатый, богатый или бедный и к какой общине принадлежит. Вся мужская одежда может быть только черной или белой, от нижнего белья до шляпы. В основном мужчины носят фрак или сюртук, из-под которого висят кисти молитвенного покрывала талита, напоминающие о заповедях. Фрак не имеет карманов и застегивается справа налево, как европейская женская одежда. Галстуки стараются вообще не носить, так как они напоминают крест.

Дома, как правило, голова прикрыта маленькой шапочкой – кипой. Когда мужчина выходит на улицу, то сверху надевает черную шляпу с большими полями, которую в народе называют «летающей тарелкой». Но самый выделяющийся из всех головной убор – штраймл – меховая и безумно дорогая шапка, которая надевается хасидами по праздникам. Ее часто даже страхуют. Видела эти шляпы во время дождя – на каждую надет прозрачный целлофановый пакет. То еще зрелище…

Брюки могут быть или обычные черные, или до колена с гольфами. В некоторых общинах в праздники или Шаббат меняют черные гольфы на белые.

Носят еще и халаты, но это, как правило, одежда для особых случаев: шелковый, расшитый и поблескивающий на солнце, называется тиш-халат. И еще капота, сюртук и халат хасида должны быть перетянуты поясом, сплетенным из черной шелковой нити или ткани.

Узнала про пейсы. В Торе есть заповедь, запрещающая выбривать волосы на висках, чтобы «не портить края бороды». Согласно одному из изречений, в пейсах должно быть не менее 40 волос, но кто ж их будет считать! Правда, строгих правил по длине и размеру нет, лишь бы были.

Ну и про ботинки. Многие хасиды носят туфли без шнурков, чтобы исключить ненужное прикосновение к ним в субботу. И ни один приличный ортодокс не позволит себе выйти на улицу в сандалиях на босу ногу.

Теперь про женщин из ортодоксальных семей – про их образ жизни, разрешения и запреты. Не думаю, что разглашаю какую-то строгую тайну – уж если это касается женщин, то тайнами своими они давным-давно поделились с миром. Они, как и их мужья, свято чтят законы Торы, один из которых – «Плодитесь и размножайтесь». Но одновременно с этим основой ортодоксального еврейского стиля жизни является скромность. И поди разбери, особенно молодым и неопытным, что и как нужно делать, чтобы соблюсти все эти правила. На самотек эту важную функцию старейшины не пускают. Поэтому молодые люди знакомятся не стихийно, а с помощью родственников или свахи, которая устраивает им встречу где-нибудь в людном месте безо всякой романтики и чисто по-деловому – на площади, в парке или еще где, вроде как свидание. Молодому человеку рекомендуется приходить на встречу, держа в руках для солидности какую-нибудь священную книгу. Разговоры при знакомстве идут вполне взрослые и серьезные – сколько они планируют иметь детей, как будут зарабатывать, где жить – с мамой, отдельно, или еще как. Внешность жениха и невесты при этом значения почти не имеет, главное – отношение к браку. Но ведь с лица воды не пить, а потом уж как-нибудь стерпится – слюбится. Свои впечатления о свидании молодые люди выражают не друг другу, а свахе. Если первое или, в крайнем случае, второе свидание прошло успешно, то на следующий этап на арену выходят родители. Они знакомятся, подписывают брачный договор и начинают готовиться к свадьбе. В договоре указываются обязанности супругов и сумма, которую нарушившая сторона должна будет платить стороне пострадавшей, если вдруг что не срастется.

После свадьбы женщина обязана спрятать волосы под платок на всю оставшуюся жизнь. Традиция покрытия головы называется цниют, что в переводе означает скромность. Простоволосой жена может ходить теперь только перед мужем или сыном, не достигшим 13 лет. Женщина из очень ортодоксальных общин вообще бреет голову и носит парик, чтобы своим видом показать, что она уже недоступна. Но помимо религиозных правил, есть еще одна причина покрытия головы. Ведь волосы – это сексуально. И если жена будет все время выставлять свою роскошную гриву напоказ мужу, то это отвлечет его от самого главного занятия в жизни – изучения Торы. Секс в религиозных семьях – это не просто секс, а религиозная обязанность женатого еврея. Талмудический трактат о брачных договорах гласит: «Как часто должен человек иметь близость с женой? Сказал рав Элиэзер: человек незанятый – каждый день; поденный работник – дважды в неделю; погонщики ослов – раз в неделю; погонщики верблюдов – раз в тридцать дней; моряки – раз в шесть месяцев». В субботу, когда запрещена почти любая деятельность, секс даже поощряется. Но и снова, главное в этом деле – скромность, поэтому близкое общение с женой должно проходить через простынку, чтобы все прелести были закрыты и чтобы муж сильно не отвлекался, а быстро, качественно и результативно закончил свое размножательное дело. Хотя у меня большие сомнения, что это на самом деле так, с простынкой-то.

Обо всем этом удалось расспросить нашего местного гида, хотя многие вопросы так и остались неотвеченными. Да и верится мне не во всё…

В Иерусалиме ходили много, погода менялась на ходу, то дождь шел стеной, то шпарило без оглядки, вот и обгорели лицами, все красные, опухшие… А и не важно это было, зато столько всего увидели… В субботу, например, мне очень понравилось гулять – у местных шаббат, у приезжих шалом. Сначала у Яффских ворот забрались на стену Старого города и поверху прошли до старинного еврейского кладбища. Собственно, повторять слово «старое» или «старинное» в Иерусалиме не имеет смысла, тут все древнее, библейское, и это ощущается – идешь по камням, топчешь их, а им всем давно в музее надо лежать, сколько ног по ним за 3000 лет прошло… Везде заглянули, все облазили, увидели Гефсиманские сады с тысячелетними оливами, взяли веточки, подошли к гробнице Богородицы и захоронениям ее родителей в старой подземной греческой церкви.

В Гефсиманском саду всего восемь древних олив, они скрученные, морщинистые, рыхлые, с необъятными стволами цвета серого камня. Эти деревья даже исследовали как-то по-хитрому и оказалось, что каждому из них от 1100 до 1200 лет и что происходят они от одного и того же родительского дерева, в тени которого, вероятно, молился сам Иисус перед арестом и распятием. Гефсиманские сады – звучит, конечно, величественно, но на самом деле это садик, крошечный, обнесенный каменной стеной, 50 на 50 метров, в котором, собственно, одни древние оливы и растут. И кое-что из цветов. Садовник обрезает оливы, но ветки не выкидывает, а складывает у выхода, для паломников. Оливковая ветвь из Гефсиманского сада – и символ, и память. Увидела там католического монаха-францисканца в коричневой рясе, мило и мирно беседующего с садовником, как, наверное, сотни и тысячи лет назад…. Иногда, говорят, в саду можно и поработать каждому желающему, особенно когда созревают оливки, паломников в это время много, место благодатное.

Сад этот – большая христианская реликвия, он стал сюжетом для многих великих.

Василий Перов написал картину «Христос в Гефсиманском саду», а в следующем столетии Пастернак подарил нам вот эти стихи:

А потом была Стена плача, самое намоленное место в мире. Это действительно что-то невероятное. Это тот уникальный на земле случай, когда простой камень, впитывавший в себя молитвы миллионов людей за сотни лет, отдает трепет и особые вибрации, собранные воедино. Не смейтесь, уж насколько я цинична, но, приложив руку к стене и закрыв глаза, услышала… абсолютную тишину, хотя рядом было много людей, почувствовала рябь на кончиках пальцев, каким-то звериным чутьем поняла, что есть ответ… И совсем этому не удивилась, словно так оно и должно быть, словно это естественно, как приход дня и ночи, наступление весны или радуга на небе после дождя.

Но народу сейчас немного, место у Стены нашлось и совсем не пришлось ждать.

Подошла, приложила руку…

Всегда интересовал вопрос, куда деваются записочки у Стены плача. Дважды была здесь, и каждый раз вполне легко удавалось пристроить бумажку в щель. Многие обрывки уже лежали на земле, другие словно вросли в камень. Оказывается, раз в неделю упавшие записочки с сокровенным у Стены плача собирают служители, упаковывают в мешки и несут в подвалы. Просьбы страждущих там отлеживаются, чтобы выкристаллизоваться и в виде эссенции попасть на самый верх по назначению. Дважды в год мешки с записочками выволакивают на свет божий и везут хоронить в гнизу, могилу священных текстов на Масличной горе, как принято поступать со всеми святыми текстами, в которых упоминается имя Бога. Так что все происходит по вполне людским законам.

#######

Пришли в Храм Гроба Господня, который поставили на месте, где Христа распяли, похоронили; и там, где он воскрес – самое святое место для всех христиан. Ключ от Храма хранится у двух мусульманских семей на протяжении девятисот лет, – ну что ж, вполне дипломатическое решение. Открытие храма – это ежедневная своеобразная церемония. Ровно в 4 утра хранитель-мусульманин отпирает замок и распахивает дверь, после чего кто-либо из священников Римско-католической церкви, Греческой православной или Армянской апостольской, которые исполняют эту роль по очереди, открывает вторую дверь изнутри под строгим наблюдением представителей других конфессий. Закрывается храм в обратном порядке, но сначала в 19:30, хранитель стучит железным кольцом о ворота, предупреждая, что через 15 минут храм будет заперт до следующего утра.

Но расстроилась – в Храме Гроба Господня тоже трепета не случилось, уж очень и тут все тоже поставлено на поток… Может, я не была по-особому подготовлена и настроена, не прониклась душой, отвлекалась на мелочи, не почувствовала и не увидела главного, наверное, дело, как обычно, во мне скорей всего, не знаю. Но все эти храмовые «служители» и «хранители», роящиеся вокруг каждого вошедшего, так пристально и жадно смотрели в руки, ожидая мзду за проход к святому месту, что стало не по себе. Были ли среди них люди, истинно верующие, или Гроб Господний для них просто средство наживы? Алчные глаза служителей и потные ладошки, пухлые от денег карманы, унизительные толчки в спину, чтоб не застаиваться у святыни – совсем не те ощущения, которые хотелось испытать в таком сакральном месте. Думала, душа запоет, а на деле крылышки опустились – ощущение как от очередной расхожей туристической точки с недобросовестными гидами. Или как от базара, где продается вера.

Потом снова отправились в путь, долго ехали и ехали по безлюдным библейским дорогам, и я все удивлялась, как вообще можно было людям раньше выживать в жаркой каменистой пустыне. Решили завернуть на реку Иордан, самую священную и почитаемую среди христиан, где крестился Иисус. Река и не река вовсе, а так, широкий ручей, мутный, желтый, руку опустишь под воду – не увидишь, мелковата и узковата, но тянется целых 250 км прежде, чем впасть в Мертвое море. В дохристианские времена по Иордану шла граница Земли обетованной. В истории не раз случалось, что люди наделяли реки или горы разумом, так и Иордан помогал иудеям, расступаясь перед людьми вождя-воина Иисуса Навина, которые несли Ковчег Завета. Так что живая эта река, быстрая, всё куда-то спешит…

Отошли с сыном совсем немного от толпы паломников, встретили двух милых старушек-близняшек, которые в голубых кокетливых шляпках с яркими цветами шли нам навстречу.

– Это ваш син? – Бабушки были одинаково улыбчивы, задорны и приятны во всех отношениях.

– Да!

– Шоб он бил здоров! А еще дети есть?

– Двое еще!

– Шоб они били здоровы!

– Спасибо!

– А внуки есть?

– Есть!

– Шоб они били здоровы! Шо ви думаете, мы таки вас узнали!

А что я думаю, Израиль – прекрасная страна!

Швейцарский Скуоль и по горам

Когда мы с мужем получили первую отдельную квартиру в блочном многоквартирном доме, счастью не было предела! Своя, родная, двухкомнатная! Ну и что, что трещина толщиной в ладонь через всю стену, не насквозь же! Главное, своё! Стали наше первое жилище преображать, устраивать «под себя».

Первым делом сломали в прихожей дурацкий встроенный шкаф с торчащими отовсюду гвоздями и поставили туда раскладной диван, получилась не прихожая, а почти гостиная. Потом муж взял и втайне от меня ночью покрасил одну стенку в кухне, покрасил по-модному, ярко-бордовой краской, такой, словно в чьей-то буйной крови растопили плитку молочного шоколада. Вроде как сюрприз для меня. И как только утром он победно распахнул дверь, я вскочила от жуткой вони, краска была та еще, «нитро», едкая, ядовитая и проникающая во все поры, но что делать – единственная, которую достали тогда по блату. А войдя на кухню, я чуть не села от неожиданности – еще вечером стенка была абсолютно белой, а теперь кроваво «падала» на меня. Муж после ночи вонючего креатива спокойно и устало заснул. Придя в себя, я решила ответить ему по-своему, по-дизайнерски.

На свадьбу нам подарили три рулона с модными тогда фотообоями: красно-оранжевый закат с пальмой, потертая дверь в американский бар и шикарный вид на альпийские горы с засахаренными вершинами и зелеными лугами. На тубах с обоями ручкой было коряво написано: «Таиланд», «Дверь», «Швейцария».

Дверь с Таиландом меня не особо впечатлили, но вот Швейцария… Я расстелила ее на полу и стала рассматривать голубые елки, одинаково и гордо торчащие повсюду, милые белые домики с красными крышами и маленькими окошками, на которых даже проглядывали занавески, водопады с бирюзовой водой, яркий слепящий снег на макушках и синее-синее небо. Швейцарией я решила заклеить трещину в стене. Развела клей, тщательно намазала каждое полотно и аккуратно пристроила эту маленькую горную страну у нас в спальне. Потом отошла к противоположной стороне комнаты, поставила стул и села, как Кутузов, оценивая поле боя, восхищаясь. Мой швейцарский ответ красной кухонной стене был воспринят мужем достойно.

– Думаешь, такое бывает? – спрашивала я у него.

– Врут, небось, это, наверное, не фото, нарисовали, – отвечал он.

Так и прожили мы в этой «Швейцарии» довольно долго, уж года три, это точно. Просыпались с видом на Альпы, засыпали с видом на Альпы. Из Швейцарии (из трещины под обоями) даже не так сильно дуло. Вид стал родным, и хотя фотообои уже вроде как вышли из моды и стали в одночасье считаться моветоном, менять в нашем двухкомнатном государстве я ничего не хотела. Этот вид швейцарских гор был незаменимым.

Потом мы бросили нашу Швейцарию и уехали работать в Индию, в настоящую, не обои. Взгляд на мир и вид в окне совершенно поменялся, мы отвыкли, отвлеклись, изменились, стали жить дальше, все отдаляясь и отдаляясь от того сказочного пейзажа, детали которого помню до сих пор в мельчайших подробностях.

Но вдруг рррраз – и я волшебным образом вернулась в ту швейцарскую молодость двухкомнатной малогабаритки, в те фотообои, в ту бесшабашность и почти беззаботность. Я наконец увидела ту самую страну, которая так долго на меня смотрела со стены, а потом много-много лет снилась.

Швейцарцы они такие швейцарцы. Как-то так поособому и мудро себя ведут, что никто к ним уже 650 лет не лезет и не трогает, хотя кусок лакомый, самый центр Европы, лучшие воды минеральные и всякая красота несусветная, погода, природа, грех не захватить! Однако ж держатся, молодцы, не даются!

Мужчины высоки, осанисты и очень интересны. Говорят еще, что верны. «Если ты станешь богатым, я все равно останусь твоим другом» – местная поговорка, доказывающая высшую степень дружбы и верности. Кстати, поэтому именно швейцарцы охраняют Папу Римского. Выбор на швейцарцев пал много веков назад, так с тех пор и повелось, 24 часа в сутки Ватикан под их верным контролем. Чтобы попасть в швейцарскую гвардию, надо быть холостым мужчиной не ниже среднего (174 см) роста, от 19 до 30 лет, ярым католиком со средним образованием, прошедшим военную службу на родине. Нельзя также носить бороду, усы и длинные волосы. Вот такой он, гвардеец Папы. Жениться можно по прошествии трех лет от начала службы и тоже на ярой католичке. Все строго.

Это про швейцарцев-мужчин. Теперь о наболевшем, об их подругах. К сожалению, они, на мой взгляд, не самые красивые в мире, но самые мужественные на лицо, извините, не обижайтесь. Ничего другого я сказать, к сожалению, не могу. Все какие-то однотипные – короткая стрижка под мальчика (чтобы, видимо, волосы в походах не мешали), резкие небрежные подростковые движения, близорукие очки, темный загар на быстро увядающем лице (солнце яркое и очень активное) и почти полное отсутствие косметики. Такая натура-натура. Может, это и хорошо, я натуру люблю, но хоть за лицом бы поуважительней и поувлажнительней ухаживали. И дополняет этот боевой образ швейцарская мода – в основном для лыж и походов по горам: ботинки наподобие армейских, ветровки, телогрейки и штаны с начесом. Еще одна поговорка, не я придумала, уж поверьте: «Швейцарские коровы красивее швейцарских девушек, потому что они пьют воду из альпийских источников». Неправда, девушки пьют ту же воду, но тем не менее, коровы… да, немного краше, точно.

Бывает же такое… Фото не делала, сами понимаете, хотя рука тянулась к фотоаппарату постоянно.

У швейцарцев хобби, очень совпадающее с моим – находиться в движении. Укрепив свой бизнес и накопив денег, они первым делом планируют знаете что? Нет, не купить часы Ролекс. Нет, не Мерседес S-класса. Нет, не шикарное шале в горах.

Ну догадайтесь же!

Правильно!

Съездить в кругосветное путешествие!

Хозяйка отеля Бельведер, где я жила в милой деревушке Скуоль, рассказала, что только недавно вернулась из такого путешествия – она с мужем и четверо детей. Муж, Курт Баумгартнер, швейцарец, бывший повар, хотя повара бывшими не бывают, сам встречает гостей, наливает местное вино (оно в Швейцарии, оказывается, есть!), ведет бизнес. Ну вот решили позволить себе небольшой отдых. Кругосветились целых 8 месяцев! 13 перелетов, несчетное количество стран. Готовили почти всю поездку сами, разрабатывали маршрут, покупали билеты, к турагенству не обращались. «Как надолго уехали», – удивилась я. «Надолго? Нет, что вы», – говорит Юля! – «Я знаю пару из соседней деревни, которая путешествует, не возвращаясь, 5 лет, еще одни знакомые – 2 года. Так что мы все облетели быстро, говорит. Земля, она маленькая».

Ну а так, вся Швейцария в дорогах и тропах, как в паутине! На любой вкус! Есть пешие тропинки, есть лыжные, велосипедные, санные, конные, – любые. На каждом углу план местности с четкими маршрутами и точным временем в пути.

Юля эта, хозяйка, приехавшая когда-то из Нижнего Новгорода, а теперь жительница швейцарской деревушки Скуоль, человек необычный и очень интересный. Внешне спокойная и невозмутимая, никогда, наверное, не поднимающая голос, она с большим юмором рассказывает о себе, своих четырех детях, замечательном муже-трудоголике и вообще о деревенской жизни. Слушать – одно наслаждение!

– У мужа еще два брата, один похож на Джорджа Клуни, другой – вылитый Ричард Гир, а мой на… ой, забыла фамилию актера, ну такой, в очках, плешивенький, но тоже очень известный… Красивая семья! Познакомились с ним у нас в Нижнем, он по делам фирмы приезжал, я на ресепшене в гостинице стояла. Увез сюда, в Скуоль, к себе в деревню. Я и не сопротивлялась, – улыбается.

Первый раз на романтическое свидание повел в горы – тут принято влюбленным зачем-то подниматься на высоту, а потом это уже входит в привычку, без походов не можешь. Ну час идем, хорошо, птички поют, скворечники висят под номерами, как квартирки, зайцы скачут, второй час идем, тоже хорошо, хоть и тяжело, конечно, без остановки и тренировки, но настроение пока бодрое. Третий идем, есть захотелось, похолодало, туман упал плотный, ну двигаемся, не окоченели пока. Хорошо, что вершины не видно, я б давно повернула назад, а мой говорит, ну вот, почти пришли, вот уже пять минут, на, попей водички. Короче, пять часов романтически шли в гору в непроглядном тумане. Пять часов! Ты б меня хоть предупредил, говорю, я б яичек сварила, это ж настоящий поход! Смеется. Но тут это норма. Ноги – лучшее средство передвижения! Один наш местный деревенский сыродел сходил во Флоренцию за двадцать один день.

Тут вообще удобно – центр Европы, иди, куда хочешь. Раньше, сотни лет назад, ходили по Европе на заработки, смотрели во все глаза, примечали красоты, а как возвращались, строили дом своей мечты, который мог быть похож на итальянский палаццо, например, или на что-то готическо-немецкое, а мог вообще стать копией какого-нибудь голландского приземистого домишки с метровыми стенами толщиной и маленькими окошечками, тут в плане архитектуры всё очень разнообразно. И каждый дом – личность.

Над окошечками обязательно сграффито, знаете, что это и как делается? Это рисунки или орнаменты, сделанные на мокрой штукатурке еще во время строительства дома по заказу хозяев. Выцарапывается такой рисунок на нескольких разноцветных слоях штукатурки. Нравится, например, хозяину русалка и хочет он, чтобы она вроде как охраняла и оберегала его дом. Для нее выбираются цвета – серый, голубой, зеленый, белый – и наносятся один на другой над верхними окошками, где русалка эта будет сидеть. Мастер, рисуя, сцарапывает сначала один слой, затем вскрывает другой и так далее. Работать приходится быстро, пока верхний слой штукатурки остается влажным и поддается обработке. Как только высохнет – всё, уже ничего не получится, начнет осыпаться. В этом-то и заключается основная сложность. Зато если получилось, то останется надолго. Иногда хозяева заказывали какие-то особые символы, кто-то – олицетворение вечности, любви, верности или чего-то хорошего в этом духе, но кому-то мог понравиться и дракон, скажем, с длиннющим, обвивающим окошко, хвостом, в общем, кто что любит и кто во что горазд, сплошная сказка. А еще на домах часто встречаются надписи древним шрифтом через всю стену, например: «С плохим настроением не входить!»

И вода, вода, конечно, это главное наше богатство, говорит. Настоящая, настоенная на Альпах, травах и минералах. Целебная, на все случаи жизни! Вон, у меня ноги стало по ночам сводить, вместо аптеки пошла к источнику, где магния много, день попила, все прошло. А эдельвейсы наши! Четыре часа вверх, там налево еще полчаса, и в расщелине целое поле. Наслаждение! Какой из них мы делаем крем… А сурки? Тут они на каждом шагу! Наше достояние! Жиром лечат суставы, астму, аллергию! Природой тут лечимся, воздухом, водой, движением. Помогает…

Вот такая Юля.

#######

Много слышала – фондю, фондю…. Приготовила. Честно говоря, впечатлило, но не очень. Оно их национальное, швейцарское, хотелось попробовать у первоисточника. Фондю придумали по необходимости – в долгих переходах по горам у пастухов к концу выпаса не оставалось свежих продуктов, сыр мумифицировался, хлеб черствел и сухарел, вино подкисало, трава подножная надоедала и вообще уже хотелось, наконец, горячей еды. Одному пастуху-мудрецу веков эдак семь назад пришло в голову все это соединить в котелке на костре – сыр он расплавил в вине, добавил туда мускатный орех, чеснок и специи и в этой бурде проварил хлеб, надетый на прутики. Плюс задушевная беседа у огня, плюс переливчатый звон скотских колокольчиков, ясные звезды в небе, вишневая водка кирш и дивный воздух – так фондю быстро вошло в жизнь не только пастухов, но и всех швейцарцев. А первый официальный записанный рецепт появился в 1699 году на немецком языке под заголовком «Как сварить сыр в вине». Традиционное швейцарское фондю обычно делают из сочетания двух сыров – грюйера и эмменталя, которые топят в сухом белом вине с добавлением кирша. Это самый базовый рецепт. В Женеве его готовят из трех сыров, а на востоке Швейцарии сыры растапливают совершенно другие и вместо вина добавляют сухой сидр.

Фондю из чего только не делают – сначала оно было исключительно сырным, потом в раскаленном масле стали жарить кусочки мяса, потом придумали десертное фондю – фрукты в расплавленном шоколаде. Мы решили приготовить из мяса. Ну чтоб наесться. Зашла я в местный мясной – говядина, баранина, оленина и всякая другая дичь. Есть подвесной край, провисевший пару месяцев в пещере, мясо черное, по древнему рецепту. Тухлая чернота потом обрезается, то, что в середине – восхитительно, можно жарить и есть. Такое стоит дороже остального. Удивило, что у каждого продавца своя толстенная разделочная доска, прямо в четверть бревна. Зачем, думаю, такая? Потом увидела – после каждого куска, который режется на доске, продавец эту доску строгает, чтобы следующий кусок лег на девственно чистую поверхность.

Купили кусок, сделали. Ну, что могу сказать… Вкусно, но голодно. Пока разогревается масло, пока обжариваются малюсенькие кусочки мяса, пока готовятся другие с булавочную головку, твой голод только звереет. А ты должен сидеть за столом у этого котелка, следить за чертовым мясом, слушать, как урчит живот и при этом вежливо и натужно общаться с другими, такими же голодными, как и ты, но тщательно это скрывающими соседями. Из фондю для нашего человека подходит, думаю, только десерт. Наелся всякими оливье с селедками, накидался шашлыками с цыплятами-табака и, пожалуйста, сиди, следи, как твоя клубничка на длинной изящной вилочке покрывается расплавленным шоколадом. А так фондю в принципе не для русского человека, не для нашего обжорного желудка.

Что первое возникнет у вас в голове, когда заговорят про швейцарскую кухню? Сыр и шоколад, правильно? Швейцарские сыры известны во всем мире, это эмменталь, грюйер, сбринц, которым в Швейцарии заменяют пармезан, аппенцеллер, раклет. Оно и понятно – Альпы, зеленые склоны, природа, климат, коровки пасутся, мычат, что пора на дойку, молоко, сыр…. Логическая цепь. Отсюда, из-за обилия сыра, и самые популярные блюда в стране именно сырные, фондю и раклет, которые изначально были региональными, из французских кантонов на западе, но постепенно ушли в народ в другие районы Швейцарии.