Лакей и я Боумен Валери

Глава 22

Всего один раз — пообещал себе Лукас, торопясь в библиотеку на следующее утро с намерением объявить Фрэнсис о своем отъезде. Отец мистера Вуда, который живет в Нортумберленде, тяжело заболел и нуждается в сыне. Это будет его последняя ложь Фрэнсис, которая уже присоединилась к тем, что тяжким грузом давили на его совесть.

Он уедет во второй половине дня, сразу после встречи с сэром Реджинальдом. Отъезд — единственное правильное решение, в этом Лукас не сомневался. Ему необходимо время и место. Время — чтобы осознать события последних дней и решить, каким образом можно сказать Фрэнсис правду, не разрушив их хрупкие отношения, а место — подходящее место — чтобы не совершать больше ошибок — к примеру, не наброситься на нее с поцелуями. Лукас принял решение отправиться в свое поместье в Кенте, где ему никто не помешает спокойно все обдумать, а к осени вернуться в Лондон для голосования в парламенте и урегулирования отношений с Фрэнсис. В данный момент ему ничего не хотелось — только остаться одному.

Кендалл обещал Фрэнсис, что они встретятся сегодня, поэтому шел в библиотеку, хотя испытывал сильное искушение сбежать, но не мог же он уехать, не простившись.

Он уже написал Фрэнсис записку от имени графа Кендалла, что не сможет с ней встретиться. Ночь он провел в клетушке на четвертом этаже, опасаясь, что она снова будет караулить его под дверью. Он непременно попросит Джеймса передать ей записку в тот самый момент, когда экипаж Кендалла отъедет от крыльца дома Клейтона.

Лукас, конечно, рисковал, отправляясь на встречу с Фрэнсис сегодня. Ее горничная, явившаяся накануне, стала напоминанием об опасной игре, которую он вел. Зайди она в библиотеку мгновением позже, могла бы застать их целующимися, причем они оба ее даже не заметили. Вероятно, она все равно что-то заподозрила. Прошлой ночью Лукас не мог спать, снова и снова прокручивая в голове случившееся.

Что, если бы Альбина застала их в компрометирующей ситуации? Они могли бы попросить ее молчать, только можно ли ей доверять? Вероятнее всего, результатом стал бы скандал, в котором репутация Фрэнсис погибла бы безвозвратно. Если бы разнесли сплетни о ее связи с лакеем, все мужчины в обществе отвернулись бы от нее, и первым стал бы сэр Реджинальд.

Разумеется, Лукас мог предложить ей защиту своего имени и титула — жениться на ней. Вот только как назвать ей это имя? Ведь она возненавидела графа Кендалла, даже не зная его, и вряд ли сумеет полюбить, даже оказавшись в безвыходном положении.

Он должен был прервать поцелуй, а еще лучше — вообще не допускать его. Он решил сопротивляться ее желанию, и у него почти получилось. Только ощущение ее теплого мягкого тела, прижимающегося к нему, ее настойчивых требовательных губ стало его погибелью. Он хотел ее, всегда хотел, и она прекрасно чувствовала себя в его объятиях, и понятно, что желания покидать ее, как того требовал долг, у него не было.

Когда Лукас вошел в библиотеку, комната была пуста. И он сразу почувствовал тревогу. Неужели Альбина все же что-нибудь видела и рассказала матери Фрэнсис?

В соответствии с обычной рутиной он положил дрова на пол у камина, снял ливрею и стал разжигать огонь.

Возможно, она опаздывает или опять караулит лорда Кендалла у двери его комнаты. Лукас мысленно усмехнулся. Что ж, слава богу, его там нет.

Он покончил с делами, снова надел ливрею и медленно подошел к столу, где всегда сидела Фрэнсис. Сунув руки в карманы, он невидящим взглядом уставился в окно, где буйно цвел сад, но тут услышал странный шум из ниши с правовой литературой, насторожился, обернулся и увидел выглянувшую оттуда Фрэнсис. На ней было прелестное белое платье, в волосах — розовый цветок.

— Ты присоединишься ко мне наконец или нет? — спросила она кокетливо, и Лукас не смог сдержать улыбку.

— Мне и в голову не пришло бы, что ты там.

Он хотел было к ней подойти, но вовремя остановился, не дойдя до ниши: здесь было безопаснее, меньше искушений.

— Должна заметить, — заговорила Фрэнсис, — сегодня ты что-то слишком долго возился с дровами. А что было во вчерашней записке лорда Клейтона?

Лукас опустил голову и почесал затылок.

— Ничего особенного: как всегда, очередное поручение.

Это была правда. Почти.

— Жаль, что тебя не было вчера вечером в столовой, — сообщила Фрэнсис.

Лукас поднял голову и посмотрел на нее.

— Меня отправили… хм… в другое место.

Это тоже было близко к правде. Лукас просто не уточнил, что это «другое место» было его собственной спальней, где он сидел взаперти.

Фрэнсис стала накручивать на палец локон.

— Ты ничего не пропустил. Разговор велся исключительно о графе Кендалле, которому так и не хватило смелости появиться.

— Правда? — Лукас скрипнул зубами, не в силах преодолеть чувство вины. — Чем объяснили хозяева его отсутствие?

— Ничем. — Фрэнсис пожала плечами. — Я слышала только, как лорд Клейтон сказал, что граф приезжал ненадолго. Только это не помешало юным леди болтать о нем весь вечер, причем уже второй.

— Этот разговор был интереснее, чем монолог сэра Реджинальда о принце? — попытался пошутить Лукас.

— Едва ли. Но мне пришлось выслушать и его. Сэр Реджинальд опять сидел рядом со мной и пытался очаровать, а потом пригласил сегодня на утреннюю прогулку в сад.

— Ты согласилась?

— Нет. Я сказала, что уже приглашена. Видишь у меня в волосах цветок? — И она ткнула пальчиком в маленький розовый бутончик.

— Ты очень красива, Фрэнсис, а цветы в волосах делают тебя похожей на фею.

Не сводя с него глаз, девушка вышла из ниши: теперь их разделяло не больше дюйма — и прошептала:

— Спасибо, Лукас.

Он не мог оторвать взгляда от ее губ. Еще один поцелуй? Последний? Мысль эта накрепко засела в мозгу, и было невозможно ее игнорировать. Но ведь это неразумно… Поцелуй — совсем не то, что сейчас необходимо. Когда наступит момент сказать правду, у него не будет никаких оправданий. Тем не менее какая-то примитивная часть его существа жаждала этого поцелуя, настойчиво твердила, что он прощальный, а потому необходим, чтобы им обоим было что помнить. Потом он скажет ей, что уезжает, но… не раньше, чем поцелует.

Их губы встретились. Лукас закрыл глаза, целиком отдаваясь наслаждению: вкусу, запаху, ощущениям, которые она ему дарила. Он знал, что всегда будет помнить ее такой: в библиотеке лорда Клейтона, с розовым цветком в волосах, — и этот милый нежный образ останется в его памяти навсегда.

Он прижал девушку к себе, почувствовал податливую мягкость ее тела…

— Что это вы здесь делаете?

Резкий, даже, пожалуй, визгливый женский голос вернул Лукаса к реальности. Он отпрянул от Фрэнсис, совершенно ошеломленной, развернулся и увидел в дверях леди Уинфилд с искаженным яростью лицом.

Дама с громким стуком захлопнула за собой дверь, и постаравшись взять себя в руки, на что ушло несколько секунд, процедила сквозь зубы:

— Буду вам очень признательна, если вы отойдете от моей дочери подальше.

Вместо того чтобы выполнить ее требование, Лукас инстинктивно сделал шаг вперед и загородил Фрэнсис собой. Вне всякого сомнения леди Уинфилд не в себе и, судя по выражению ее лица, готова перейти к физическому воздействию. Этого он, естественно, допустить не мог. Тут же ему в голову пришла другая мысль: баронесса Уинфилд не обращала на него никакого внимания, когда он прислуживал ей за ужином, но вполне могла присмотреться как следует и узнать его сейчас, застав в компрометирующей ее дочь ситуации. Ну и ладно. Будь что будет. Он все равно не позволит этой даме ударить Фрэнсис.

Приблизившись, леди Уинфилд обошла вокруг Лукаса, словно он был предметом мебели, и схватила Фрэнсис за руку.

Он подался к ней, но девушка, угадав его намерения, вовремя закричала:

— Лукас, нет!

С самодовольной ухмылкой взбешенная дама дернула дочь к себе.

Ноздри Лукаса раздувались от гнева, но он отступил, чтобы не усугублять ситуацию.

— Не думала, что доживу до дня, когда придется вырывать собственную дочь из рук лакея, — процедила леди Уинфилд змеиным шепотом.

Лукас понял, что дама опасается скандала: ведь в библиотеке, кроме них, никого не было.

К счастью для себя, леди Уинфилд отпустила дочь — Лукас лишь мельком заметил, что на руке девушке остались красные пятна от цепких пальцев разъяренной матери. Самым угрожающим тоном, на который была способна — впрочем, опять-таки очень тихо, — она приказала:

— Уходи. Немедленно. Прямо в свою спальню, никуда не сворачивая, и делай вид, будто ничего не произошло. Ты меня поняла?

Это подтвердило предположение Лукаса, что баронесса не намерена раздувать скандал. Единственное, что удерживало Лукаса от порыва сдернуть проклятый парик, под которым невыносимо чесалась голова, и во всеуслышание объявить о своей любви — как графа Кендалла — к Фрэнсис, была твердая уверенность, что ей нужно вовсе не это. Она неоднократно говорила о том, что джентльмены весьма своенравны, когда хотят что-то получить, но истина заключалась в другом: ничего он больше не желал, но заставил себя молча наблюдать, как Фрэнсис выходит из библиотеки, эскортируемая матерью.

Лукас выругался и, сжав кулаки, огляделся, словно высматривал, что можно разбить или сломать. Его внимание привлекло яркое пятнышко на полу: и нагнувшись, он увидел смятый розовый бутон: должно быть, выпал из ее волос. Лукас поднял цветок и поднес к лицу, искренне надеясь, что это была не последняя встреча с Фрэнсис.

Глава 23

Фрэнсис сидела на краю кровати, в то время как ее мать мерила шагами комнату и произносила свою обличительную речь. Она начала говорить, как только они вошли в комнату и закрыли за собой дверь, и, судя по всему, пока не имела намерения останавливаться.

— О чем ты только думала, безмозглая девчонка! — едва ли не в истерике вопрошала леди Уинфилд, вытирая платочком вспотевшее лицо.

— Мама, я!..

Нет, та не собиралась ее слушать: надо было многое сказать, и она ходила взад-вперед, временами взмахивая платочком, и приводила доводы один страшнее другого. Пурпурный цвет ее лица немного тревожил Фрэнсис. Единственное, что успокаивало, — она не кричала, явно не желая скандала. Их восхождение по лестнице было спокойным. Встречным гостям они обе вежливо улыбнулись, словно ничего не случилось.

— Слава богу, Альбина поставила меня в известность! — продолжила баронесса, ускоряя шаг: еще немного, и забегает по комнате.

Фрэнсис нахмурилась, окинула взглядом комнату и примыкающую к ней спальню и заметила, что Альбина подглядывает через неплотно закрытую дверь. Горничная была явно довольна и даже, похоже, торжествовала, но заметив, что Фрэнсис смотрит на нее, поспешно скрылась за дверью.

— Так это Альбина? — прищурилась Фрэнсис. — Вот злобная маленькая дрянь…

— Мы должны быть ей благодарны! — возразила леди Уинфилд. — Представь, какой разразился бы скандал, загляни в библиотеку кто-нибудь другой! Если бы Альбина не подсказала мне, что за тобой надо приглядывать, я бы ничего не знала и не смогла предотвратить трагедию.

Мать продолжала быстро ходить по комнате, а Фрэнсис, выдохнув, стала думать, как замять дело. Как правило, пока мать в таком состоянии, ее почти невозможно успокоить.

— Ты могла бы лишиться шанса стать женой сэра Реджинальда! — трагическим тоном воскликнула леди Уинфилд.

— Мне плевать! — заявила Фрэнсис, все еще в негодовании из-за предательства Альбины. Мнение рыцаря беспокоило ее в последнюю очередь, как, впрочем, и мнение всех остальных.

Мать прижала платочек сначала к одной щеке, потом к другой, и выглядело это так, словно она того и гляди лишится чувств.

— Как ты можешь такое говорить! Я всегда считала, что защищаю тебя и Абигайль, скрывая правду, но теперь вижу, что должна тебе все сказать, чтобы в дальнейшем ты серьезнее относилась к своему будущему.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожилась Фрэнсис.

— Ни у тебя, ни у твоей сестры нет приданого. Никакого, даже самого маленького. Ваш отец все проиграл.

У Фрэнсис отвисла челюсть.

— Что?

— Это правда! — объявила мать. — Но сэр Реджинальд намекнул, что готов взять тебя и так.

Фрэнсис прижала ладонь к глазам. Ей показалось, что в грудь ударило пушечное ядро. Новость была страшна сама по себе, но тревога матери на грани ужаса делала ее еще страшнее.

Фрэнсис прекрасно знала, что говорить матери о своем нежелании выходить замуж бесполезно: она совершенно одержима стремлением пристроить ее хоть как-то. Фрэнсис глубоко задумалась. А что если родители не смогут содержать ее? Она никогда об этом не думала и не прислушивалась к словам матери. Очевидно, источником ее страха было опасение за собственное будущее: старость не за горами.

— Неужели ты не понимаешь, — расплакалась, не выдержав, леди Уинфилд, остановившись перед дочерью, — что нам всем жизненно необходимо, чтобы ты вышла замуж за сэра Реджинальда? Он — наша единственная надежда на выживание, потому что богат и обещал помогать нам. Твоя сестра еще слишком молода для замужества. Конечно, позже мы подыщем и для нее партию, но пока…

Фрэнсис встала и порывисто обняла мать, которая уже рыдала в голос, не в силах больше сдерживаться.

— Я ничего этого не знала, мама, клянусь! Мне и в голову не приходило, что все так плохо.

Какая же она дрянь! Слепая эгоистичная идиотка! Ей было известно, что у отца проблемы и, возможно, большие, судя по количеству визитеров, требовавших денег, но она верила матери, которая утверждала, что они бедны, но не нищие. Лишь одно Фрэнсис знала твердо: ни за что она не допустит, чтобы ее младшую сестру продали как вещь. Если уж одной из них и суждено принести себя в жертву, чтобы спасти семью, она готова.

— Я понимаю: ты ничего не знала, детка, и мне очень жаль, что все зашло так далеко. Самое ужасное, — судорожно всхлипнула леди Уинфилд, — что я истратила наши последние средства, чтобы можно было приехать сюда, так что без сэра Реджинальда нам никак…

Мать без сил села на кровать, Фрэнсис опустилась рядом и погладила ее по седеющим волосам.

— Поверь, мама, мне очень жаль: тебе было так трудно со мной, — но теперь не беспокойся. Пожалуйста, не надо.

Мама вытерла глаза платочком.

— Спасибо, дорогая. Надеюсь теперь, когда знаешь, как обстоят наши дела, ты подумаешь о семье и примешь ухаживания сэра Реджинальда.

Фрэнсис медленно кивнула. Если у нее и была маленькая — совсем крошечная — надежда на будущее с Лукасом, но теперь она умерла. К несчастью, она не может позволить себе выйти замуж по любви за бедного лакея. Семья надеется на нее.

Глава 24

Пока Лукас одевался для встречи с сэром Реджинальдом, ему приходилось отбиваться от самых безрадостных мыслей, которые преследовали его, атаковали, колотили по голове, словно крупные капли дождя по парусу корабля.

Он бесчестный негодяй, подонок, хуже которого и представить нельзя. Когда он вошел в библиотеку, Фрэнсис пряталась в глубокой нише. Что ему стоило присоединиться к ней там? Какого черта он стоял посреди комнаты как истукан, прямо напротив дверей, а потом еще и начал целовать ее, отлично понимая, что кто-нибудь в любой момент может войти?

Он и только он виноват во всем, и то, что Фрэнсис пришлось нести груз его вины, доводило Лукаса до безумия. Весь день он рвался найти комнату леди Уинфилд и во всем признаться: так должен был поступить порядочный человек, только сначала ему хотелось поговорить с Фрэнсис: а вдруг она этого вовсе не хочет… И как он мог надеяться, что она скажет ему «да», если придется признаться, что он и есть тот самый ненавистный лорд Кендалл? Бесконечные мысли, одна хуже другой, путались, обгоняя друг друга и сталкиваясь, приводя Лукаса в уныние, граничавшее с отчаянием.

Лукас покосился на себя в зеркало. Вот он, Лукас-граф, туалет которого стоил больше, чем Лукас-лакей мог заработать за год. Впрочем, какая разница, во что он одет? Он чувствовал себя хуже самого закоренелого преступника в Ньюгейте: те по крайней мере расплачиваются за свои преступления, — а он разгуливает на свободе, хотя его должна постигнуть кара.

Он взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Пора на встречу с сэром Реджинальдом: теперь он точно знал, что ему скажет.

После вчерашней встречи в комнате Белла Лукас принял решение относительно собственных действий. Он высоко ценил советы друзей и обдумывал каждый, но всегда ставил разум и логику выше заговоров и лжи. Впрочем, последнему правилу он в последнее время изменил.

Пора идти. Больше никакого обмана, и началом новой стратегии станет встреча с сэром Реджинальдом.

Лукас еще раз поправил галстук и вышел из спальни. Слава богу, Фрэнсис не караулит его у двери, да и на обратном пути беспокоиться о встрече с ней не стоит. Ее матушка пребывала в такой ярости, что наверняка теперь еще долго не выпустит дочь из поля зрения.

Что касается Фрэнсис, он непременно все уладит, а пока ему необходимо решить вопрос с чванливым рыцарем.

* * *

Когда Лукас вошел в гостиную, опоздав на пять минут, сэр Реджинальд стоял у окна и смотрел вдаль.

— Добрый день, сэр Реджинальд, — приветствовал рыцаря Лукас и направился прямо к буфету. — Выпьете что-нибудь?

— Нет, спасибо, не сегодня, — сухо ответствовал тот.

Лукас налил себе бренди и направился к тому самому стулу, на котором сидел во время их первой встречи. Сэр Реджинальд обернулся и уставился на него.

— Вы в порядке, сэр Реджинальд? — поинтересовался Лукас, почесав подбородок, и сделал глоток бренди.

— Нет, ох нет: у меня проблемы со спиной… ужасно больно. — Сэр Реджинальд очень медленно и осторожно подошел к диванчику, на котором сидел в прошлый раз опустился на него и, поморщившись, щелкнул пальцами, подзывая лакея, стоявшего у двери: — Эй, ты там!

Лукас в полнейшем недоумении уставился на рыцаря.

Лакей — это был Джеймс — сделал шаг вперед, щелкнул каблуками и поклонился.

— Да, милорд, к вашим услугам.

— Подай мне ее! — Сэр Реджинальд указал на подушку, лежавшую на диванчике в нескольких дюймах от него, которую вполне мог взять сам, нисколько не напрягаясь. — Подложи мне под спину.

— Конечно, милорд.

Джеймс выполнил все указания, и рыцарь, морщась, наконец с облегчением выдохнул.

Лукас во все глаза смотрел на Джеймса, испытывал такой стыд за свою принадлежность к обществу, какого не было еще никогда. Получается, что лакей относится к сэру Реджинальду куда уважительнее, чем тот заслужил.

— Да, вот так. — Рыцарь с облегчением вздохнул и откинулся на подушку.

— А теперь убирайся, — заявил сэр Реджинальд. — Так о чем вы, лорд Кендалл?

— Вы определились насчет закона о занятости? — решил перейти сразу к делу Лукас. К чему тянуть кота за хвост?

Сэр Реджинальд хихикнул, но тут же закашлялся, и приступ длился так долго, что Лукас едва сдержался, чтобы не постучать ему по спине. Наконец все же сэр Реджинальд успокоилсяи, утерев рот кружевным платочком, проскрежетал:

— Кендалл, лучше скажите, что решили вы. По-моему, во время нашей прошлой встречи я вполне ясно изложил свою позицию.

— Я думал, что, возможно, мы все же сможем поговорить о самом законе. — Лукас так сильно сжал стакан, что стало больно пальцам, с удовольствием представляя при этом, что сжимает горло сэра Реджинальда. — Множество аспектов требуют обсуждения, вы же понимаете. Назовите мне причины, по которым вы против закона.

— Хорошо, Кендалл, мы сыграем в вашу маленькую игру. — Рыцарь вздохнул. — Только, откровенно говоря, было бы проще сказать, почему я за него.

— Правда? — удивился Лукас. — Это интересно. Продолжайте.

— Ну, с одной стороны, этот закон укажет простонародью его место, и это плюс.

Лукас, ощущая крайнюю неловкость, не удержался и покосился на Джеймса. Даже если сэр Реджинальд действительно так считал, неужели было обязательно говорить об этом в присутствии слуги? Ведь он вполне мог попросить лакея выйти или сформулировать свою мысль тактичнее.

— Но с другой стороны, — продолжил сэр Реджинальд, — он несколько затормозит прогресс, которого мы достигли с торговым законодательством. Не могу сказать, что мне это нравится.

Лукас нахмурился. Это что, все аргументы сэра Реджинальда? Торговые законы были архаичными даже для Карла, поскольку не позволяли рабочим требовать справедливой оплаты труда и лишали их любых прав против нанимателей, которые не только отказывались им платить и обеспечивать медицинскую помощь, но и применяли физические наказания. Получается, что рыцарь против закона, потому что он недостаточно суров для рабочего класса? Отмена некоторых самых жестких условий торгового законодательства — единственная часть закона, с которой Фрэнсис была согласна. У него и сейчас звучал в голове ее голос: «Не понимаю, как те, у кого есть сердце, могут быть за этот закон». Вероятно, в груди сэра Реджинальда сердце отсутствовало.

Лукас усилием воли скрыл неприязнь, чтобы прояснить как относится рыцарь к проблемам арендаторов.

— Закон стимулирует рост арендного земледелия и помогает решить крупные проблемы поместной экономики.

— Да, но вся прелесть торгового законодательства заключается в том, что мы не должны ни перед кем отчитываться, как относимся к слугам. С какой стати я буду голосовать во вред своим интересам?

«Палата лордов могла бы не принять закон, но наши лорды голосуют только за себя и свои кошельки», — тут же всплыли в памяти Лукаса слова Фрэнсис. Он потратил немало времени, пытаясь убедить ее, что все не так, но получается, что она опять оказалась права, причем ее правоту подтвердил сэр Реджинальд.

— Понимаю, вы не станете голосовать во вред своим интересам, — заключил Лукас, радуясь возможности избавится от компании рыцаря. Осталолсь лишь одно… — Видите ли, я заинтересован в принятии этого закона, поскольку…

— Всем хорошо известно, почему вы ратуете за этот закон, — перебил его сэр Реджинальд. — Знаете, с Карлом всегда можно было договориться, я надеялся, что вы похожи на него.

Лукас замер. Ощущение, словно он рухнул на палубу корабля с самой высокой мачты. Он не мог дышать. Горло жгло огнем.

— Что вы сказали? — выдавил он скволь стиснутые зубы.

— Я сказал, что ваш брат был прекрасным политиком, но, вероятно, успел научить вас не слишком многому, прежде чем отбыл в мир иной.

Лукас стиснул стакан с такой силой, что тот треснул. Если они с сэром Реджинальдом немедленно не расстануться, следующим пострадавшим предметом станет шея рыцаря.

— Совсем наоборот. — Теперь Лукас произносил слова отчетливо, словно забивал гвозди. — Я всегда был уверен, что закон принесет много пользы стране, и только теперь начинаю понимать, что он учитывает только интересы нашего класса. Но вопрос в том, достоин ли наш класс этого.

Лукас встал, одним глотком осушил пострадавший стакан, когда со стуком поставил его на стол, тот развалился.

— Будьте здоровы, сэр Реджинальд.

Рыцарь проводил его взглядом до двери, забыв закрыть рот, и вдруг спохватился:

— Подождите! А как же мое канцлерство?

Лукас, не замедляя шага, обратился к лакею, не обращая на Реджинальда ни малейшего внимания:

— Всего вам доброго, Джеймс, и спасибо за работу. Пожалуйста, передайте лорду Клейтону, что я должен ему стакан.

— С радостью, милорд, — вежливо улыбнулся и поклонился Джеймс.

За несколько шагов, что прошел по коридору, Лукас произнес столько весьма замысловатых ругательств, что покраснел бы даже старый морской волк, услышав их. Что было там, в гостиной? Его охватило сильнейшее негодование, скорее даже омерзение. Он испытывал отвращение к сэру Реджинальду и надменным ослам вроде него, которые считают себя столпами общества и ведут себя так, будто они небожители. Но больше всего Лукас злился на себя, поскольку знал: то, что сказал рыцарь о поддержке закона ради брата, — чистая правда. Фрэнсис и здесь оказалась права: аристократы — своекорыстные задницы, и он один из них.

Глава 25

Незаметно спуститься по лестнице для слуг — дело непростое. Найти конкретного слугу и поговорить с ним так, чтобы никто не заметил, — задача и вовсе невыполнимая, но Фрэнсис была полна решимости. Если мать обнаружит ее здесь, то запрет в спальне до самой свадьбы, но ей непременно нужно было увидеться с Лукасом, так что пришлось рискнуть. Правда, Фрэнсис еще не придумала, что именно скажет ему, но была уверена, что надо сказать правду: он должен знать, что она намерена сделать.

Она не меньше четверти часа пряталась под лестницей для слуг, прежде чем заметила Лукаса: хмурого, явно не в настроении. Фрэнсис шепотом окликнула его и, оглядевшись по сторонам, он прищурился:

— Фрэнсис? Что ты здесь делаешь?

Убедившись, что рядом никого нет, он тоже нырнул под лестницу.

— Ты как? Надеюсь, матушка не устроила тебе порку?

— Нет, но лучше уж порка, чем ее слезы.

Лукас поморщился.

— Мне очень жаль, прости…

Фрэнсис судорожно вздохнула и тихо проговорила:

— Мне нужно кое-что тебе сказать, и, боюсь, у нас очень мало времени.

Он взял обе ее ладони и поднес к губам. Тепло его дыхания и сила рук придали ей сил, но в то же время сделали то, что она собиралась сказать, еще труднее.

Ох, как все непросто! Сейчас, когда она стояла перед ним, полной грудью вдыхая аромат его одеколона и запах чистого мужского тела, ей хотелось только одного: броситься ему в объятия и упросить увезти далеко-далеко, подальше от той ужасной участи, что ей уготована.

— Ты что-то хотела сказать, — напомнил Лукас и сжал ее пальцы.

— Да-да, сейчас… только поцелуй меня сначала… — выдавила она с усилием.

Его зеленые глаза расширились, превратившись в темные лесные озера, и, продолжая держать ее за руки, он решительно отступил на шаг.

— Нет!

Фрэнсис высвободила руки и грустно усмехнулась:

— Оскорблять меня было совсем не обязательно.

Лукас поспешил объясниться:

— Дело не в том, что я не хочу! Поверь мне, Фрэнсис, это совсем не так. Все дело в том, что, когда я поддался этому дьявольскому искушению в прошлый раз, это закончилось очень плохо.

— Да, я помню.

Фрэнсис понимала, почему он отказался ее поцеловать, но и смириться с этим не могла: ведь это был бы их последний поцелуй.

Она отвела взгляд, а Лукас потер кулаком лоб и спросил:

— Так что ты хотела мне сказать?

Фрэнсис глубоко вздохнула и прижала ладонь к животу, словно это простое движение могло успокоить разбушевавшиеся нервы.

— Родители собираются объявить о моей помолвке с сэром Реджинальдом, как только приедет отец.

— Что? — Известие потрясло Лукаса до глубины естества. — Что это значит?

— Мама, пока неофициально, приняла предложение сэра Реджинальда. Теперь мы ждем приезда папы, чтобы помолвка состоялась по всей форме.

Глаза Лукаса метались, и с той же быстротой метались мысли.

— Когда приедет твой отец?

— Завтра.

— Ты намерена выйти за сэра Реджинальда… — произнес Лукас, но это был не вопрос — скорее мысль вслух.

Фрэнсис проглотила ком в горле и кивнула.

— Да, у меня нет выбора.

Лукас уставился на нее и почесал затылок.

— Ты хочешь за него замуж?

Фрэнсис отвернулась и прикусила губу.

— Ты не понимаешь! Оказалось, что у меня нет приданого. Никакого. У сестры тоже. Отец проиграл все.