Королева воздуха и тьмы Клэр Кассандра

* * *

Небо было смесью темно-синего и черного, где грозовые облака собирались над горами вдали. К счастью, путь к Гарду был освещен ведьминым огнем. Кристина

проскользнула по тропинке, держась в тени. В воздухе витал озоновый привкус надвигающейся бури, заставляя ее думать о горьком привкусе крови.

Когда она подошла к парадным дверям гарда, они открылись, и появилась группа Безмолвных Братьев. Их одежды цвета слоновой кости, казалось, блестели от того, что напоминало капли дождя.

Кристина прижалась спиной к стене. Она не делала ничего плохого — любой Сумеречный охотник мог прийти в Гард, когда захочет — но она инстинктивно не хотела быть замеченной. Когда Братья прошли рядом с ней, она увидела, что на их одеждах сверкает не дождь, а мелкое напыление стекла.

Они, должно быть, были в Зале Совета. Она вспомнила, как разбилось окно, когда исчезла Аннабель. Это было размытое пятно шума, рассеянный свет: Кристина была сосредоточена на Блэкторнах. На Эмме, с выражением опустошения на лице. На Марке, его тело согнулось пополам, как будто поглощая силу физического удара.

Внутри Гарда было тихо. Опустив голову, она быстро пошла по коридорам, следуя за звуками голосов, в сторону зала. Она повернула в сторону, чтобы подняться на второй этаж по лестнице, которая выступала над остальной частью комнаты, как балкон в театре. Внизу на возвышении была толпа нефилимов. Кто-то (Безмолвные Братья?) убрал разбитое стекло и кровь. Окно вновь было целым.

«Прячьте улики сколько вам захочется», — подумала Кристина, опустившись на колени, чтобы посмотреть через перила балкона. Все уже произошло.

Она могла видеть Горация Дирборна, сидевшего на высоком стуле. Он был крупным костлявым мужчиной, не мускулистым, хотя его руки и шея были покрыты сухожилиями. Его дочь, Зара Дирборн — волосы в аккуратной косе, безупречное снаряжение — стояла позади него. Она не очень походила на своего отца, за исключением, может быть, жесткого выражения их гнева и их страсти к Когорте, фракции внутри Конклава, которая верила в превосходство Сумеречных охотников над жителями Нижнего Мира, даже когда дело доходило до нарушения закона.

Вокруг них толпились другие сумеречные охотники, молодые и старые. Кристина узнала довольно много Центурионов: Мануэля Вилльялобоса, Джессику Босежурс и Саманту Ларкспир среди них, а также многих других нефилимов, которые несли знаки Когорты на встрече. Тем не менее, было немало тех, кто, насколько она знала, не были членами Когорты. Как Лазло Балог, скалистый глава Будапештского Института, который был одним из главных инициаторов Холодного мира и его карательных мер против обитателей Нижнего Мира. Жозиан Понтмерси, она знала, что та была из Института в Марселе. Дилейни Скарсбери преподавал в Академии. Несколько других она узнала, как друзей своей матери: Трини Кастель из Барселонского Анклава и Луана Карвалью, которая управляла Институтом в Сан-Пауло, знали ее, когда она была маленькой девочкой. Все они были членами Совета. Кристина произнесла тихую молитву благодарности, что ее матери здесь не было, что она была слишком занята, имея дело со вспышкой демонов Халфы в Центральном Аламеда, чтобы присутствовать, доверяя Диего представлять ее интересы.

— Нельзя терять времени, — сказал Гораций. Он излучал чувство юмора, как и его дочь. — Мы остались без Инквизитора, сейчас, в критический момент, когда мы находимся под угрозой извне и внутри Конклава. — Он оглядел комнату. — Мы надеемся, что после сегодняшних событий те из вас, кто сомневался в нашем деле, поверят в него.

Кристина почувствовала холод внутри. Это было больше, чем просто собрание Когорты. Здесь проходил набор в Когорту. Внутри пустого Зала Совета, где умерла Ливви. Ей стало плохо.

— Что именно ты имеешь ввиду, Гораций? — спросила женщина с австралийским акцентом. — Будь честен с нами, чтобы мы все понимали одно и то же.

Он немного самодовольно улыбнулся.

— Андреа Седжвик, — сказал он. — Ты была за Холодный мир, если я правильно помню.

Она выглядела ущемленной.

— Я не думаю много о жителях Нижнего Мира. Но то, что произошло здесь

сегодня…

— На нас напали, — сказал Дирборн. — Предали, напали, изнутри и снаружи. Я уверен, вы все видели то же, что и я — знак Неблагого Двора?

Кристина вспомнила. Когда Аннабель исчезла, унесенная через разбитое окно зала, словно невидимыми руками, в воздухе мелькнуло единственное изображение: сломанная корона.

Толпа одобрительно зашепталась. Страх повис в воздухе, как миазмы. Дирборн явно наслаждался этим, оглядывая комнату почти облизывая губы.

— Неблагой Король нанес удар в сердце нашей Родины. Он насмехается над Холодным Миром. Он знает, что мы слабы. Он смеется над нашей неспособностью принять более строгие законы, сделать что-то, что действительно контролировало бы фейри…

— Никто не может контролировать фейри, — сказал Скарсбери.

— Именно такое отношение ослабляло Конклав все эти годы, — отрезала Зара. Отец снисходительно улыбнулся ей.

— Моя дочь права. — сказал он. — У фейри есть свои слабости, как и у всех жителей Нижнего Мира. Они не были созданы Богом или нашими ангелами. У них есть недостатки, и мы никогда не использовали их, но они используют нашу милость и смеются над нами.

— Что вы предлагаете? — спросила Трини. — Воздвигнуть стену вокруг владений Фейри?

Вокруг раздались смешки. Фейри существовали везде и нигде: это был другой план существования. Никто не мог их отгородить.

Гораций прищурился.

— Вы смеетесь, — сказал он, — но железные двери на всех входах и выходах фейри сделали бы многое, чтобы предотвратить их вторжение в наш мир.

— Разве это является целью? — лениво проговорил Мануэль, как будто его ответ не так много значил. — Запереть фейри?

— Это не единственная цель, как ты хорошо знаешь, мальчик, — сказал Дирборн. Вдруг он улыбнулся, как будто ему что-то только что пришло в голову.

— Ты знаешь об упадке, Мануэль. Возможно, тебе следует поделиться своими знаниями, так как Консула нет. Возможно, эти хорошие люди должны знать, что происходит, когда двери между фейри и этим миром широко распахнуты.

Держась за свое ожерелье, Кристина молча кипела, когда Мануэль описал пятна мертвой зловещей земли в лесу Броселинд: то, как они сопротивлялись магии сумеречных охотников, тот факт, что та же самая гниль, казалось, существовала в землях Неблагого Двора. Откуда он узнал об этом? Кристина молча мучалась. Это было то, что Киран собирался сказать Совету, но у него не было шанса на это. Как Мануэль узнал об этом?

Она была благодарна за то, что Диего сделал то, о чем она его попросила, и отвел Кирана в Некроситет. Было ясно, что здесь не было никакой безопасности для чистокровного фейри.

— Неблагой Король создает яд и начинает распространять его в нашем мире — яд, который сделает Сумеречных охотников бессильными против него. Мы должны выступить сейчас и показать свою силу, — сказала Зара, перебив Мануэля прежде, чем он закончил.

— Также как ты выступила против Малькольма? — сказал Лазло. Прозвучали хихиканья, и Зара покраснела, она с гордостью утверждала, что убила Малкольма Фейда, могущественного мага, хотя позже выяснилось, что она солгала. Кристина и другие надеялись, что этот факт дискредитирует Зару, но теперь, после того, что случилось с Аннабель, ложь Зары стала не более чем шуткой.

Дирборн поднялся на ноги.

— Сейчас мы это не обсуждаем, Балог. У Блэкторнов в семье есть кровь фейри. Они привели в Аликанте некромантическое полумертвое существо, которое убило нашего Инквизитора и наполнило зал кровью и ужасом.

— Их сестра тоже была убита, — сказала Луана. — Мы видели их скорбь. Они не

планировали того, что произошло.

Кристина могла видеть размышления, происходящие в голове Дирборна, ему бы очень хотелось обвинить Блэкторнов и увидеть, как их всех бросают в тюрьмы Безмолвного города, но вид Джулиана, держащего тело Ливви, когда она умерла, был слишком неподдельным и висцеральным даже для Когорты, чтобы игнорировать это.

— Они тоже жертвы, — сказал он, — прекрасного принца, которому они доверяли, и, возможно, фейри из их собственной семьи. Возможно, их можно допросить, чтобы увидеть их точку зрения. В конце концов, они сумеречные охотники, и это то, о чем идет речь, защита сумеречных охотников. Защищаем своих. — Он положил руку на плечо Зары. — Когда Меч Смерти будет восстановлен, я уверен, что Зара будет рада оставить любые сомнения, которые у вас есть о ее достижениях.

Зара покраснела и кивнула. Кристина думала, что она выглядит виноватой, но остальная часть толпы отвлеклась при упоминании Меча.

— Меч Смерти восстановят? — сказала Трини. Она глубоко верила в ангела и его силу, как и семья Кристины. Теперь она выглядела встревоженной, ее тонкие руки тряслись у нее на коленях. — Наша незаменимая связь с ангелом Разиэлем, вы верите, что она будет возвращена нам?

— Он будет восстановлен, — спокойно ответил Дирборн. — Джия будет встречаться завтра с Железными Сестрами. Как он был выкован, так можно перековать.

— Но он был выкован на Небесах, — возразила Трини. — Не в Адамантовой Цитадели.

— И Небеса позволили ему разрушиться, — сказал Дирборн, и Кристина подавила вздох. Как он мог утверждать такую наглую вещь? Тем не менее, остальные явно доверяли ему. — Ничто не может разрушить Меч Смерти, кроме воли Разиэля. Он посмотрел на нас и увидел, что мы недостойны. Он увидел, что мы отвернулись от его послания, от нашего служения ангелам, и вместо этого служили жителям Нижнего Мира. Он разрушил меч, чтобы предупредить нас. — Его глаза блестели фанатичным светом. — Если мы снова докажем, что достойны, Разиэль позволит перековать Меч. У меня нет никаких сомнений в этом.

Как он смеет говорить за Разиэля? Как он смеет говорить так, как будто он Бог?

Кристина дрожала от ярости, но остальные, казалось, смотрели на него, как будто он предложил им свет в темноте. Как будто он был их единственной надеждой.

— И как мы докажем, что достойны? — спросил Балог более мрачным голосом.

— Мы должны помнить, что Сумеречные охотники были избраны, — сказал Гораций.

— Мы должны помнить, что у нас есть предназначение. Мы встаем первыми перед лицом зла, и поэтому мы на первом месте. Пусть жители Нижнего Мира заботятся о себе сами. Если мы будем работать вместе, под сильным руководством…

— Но у нас нет сильного руководства, — сказала Джессика Босежурс, одна из друзей Центурионов Зары. — У нас есть Джия Пенхоллоу, и она запятнана ассоциацией своей дочери с фейри и полукровками.

Раздались смешки и хихиканье. Все взоры обратились к Горацию, но он лишь покачал головой.

— Я не скажу ни слова против нашего Консула, — сказал он чопорно.

Больше шепота. Очевидно, притворство Горация о преданности снискало ему некоторую поддержку. Кристина старалась не скрипеть зубами.

— Ее преданность своей семье понятна, даже если она могла ослепить ее, — продолжил Гораций. — Сейчас важны Законы, которые принимает Конклав. Мы должны обеспечить соблюдение строгих правил в отношении жителей Нижнего Мира, строже всего в отношении Честного Народца — хотя в них нет никакой честности.

— Это не остановит Короля Неблагого Двора, — сказала Джессика, хотя у Кристины появилось ощущение, что она не столько сомневается в Горации, сколько хочет побудить его пойти дальше.

— Проблема в том, чтобы не допустить присоединения к делу Короля жителей Нижнего Мира, — сказал Гораций. — Именно поэтому за ними нужно наблюдать и, в случае необходимости, сажать в тюрьму, прежде чем у них появится шанс предать нас.

— В тюрьму? — переспросила Трини. — Но как?

— О, есть несколько способов, — сказал Гораций. — Например, на острове Врангеля можно удерживать множество Нежити. Важно то, что мы начинаем с контроля. Обеспечение выполнения соглашений. Регистрация каждого жителя Нижнего Мира, их имена и расположение. Разумеется, мы начнем с фейри. — Прозвучал гул одобрения.

— Нам, конечно, понадобится сильный Инквизитор, чтобы принять и обеспечить соблюдение этих законов, — сказал Гораций.

— Тогда пусть это будешь ты! — выдохнула Трини, плача. — Мы потеряли Меч Смерти и Инквизитора сегодня; давайте по крайней мере заменим одного. У нас есть кворум — здесь достаточно Сумеречных охотников, чтобы выдвинуть Горация на должность Инквизитора. Мы можем провести голосование завтра утром. Кто со мной?

Крики «Дирборн! Дирборн!» наполнили зал. Кристина держалась за перила балкона, у нее в ушах звенело. Это не могло произойти. Не могло. Трини не такая. Друзья ее матери не были такими. Это не могло быть настоящим лицом Совета.

Она вскочила на ноги, не в силах вынести еще секунды этого, и выбежала из

галереи.

* * *

Комната Эммы была маленькой и окрашена в неуместно яркий оттенок желтого. Белоснежная кровать с балдахином занимала все пространство. Эмма потянула Джулиана к ней и, осторожно усадив его, пошла, чтобы запереть дверь.

— Зачем ты закрыла дверь? — Джулиан поднял голову. Это было первое, что он сказал после того, как они покинули комнату Тая.

— Тебе нужно немного уединения, Джулиан. — Она повернулась к нему. Боже, то, как он выглядел, разбило ей сердце. Кровь покрывала его кожу, она потемнела на его жесткой одежде, высохла пятнами на ботинках.

Кровь Ливви. Эмма жалела, что не была ближе к Ливви в эти последние мгновения, не обращала на нее больше внимания, что беспокоилась о Когорте, о Мануэле, Заре и Джессике, о Роберте Лайтвуде и изгнании, о своем собственном разбитом, испорченном сердце. Она хотела бы еще раз обнять Ливви, удивляясь, какая она высокая и взрослая, как изменилась по сравнению с пухлым малышом, которого Эмма помнила в своих самых ранних воспоминаниях.

— Не надо, — грубо сказал Джулиан.

Эмма подошла ближе к нему; она не могла остановиться. Ему пришлось посмотреть вверх, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Не надо чего?

— Винить себя, — сказал он. — Я чувствую, что ты думаешь о том, как ты должна была сделать что-то другое. Я не могу впустить такие мысли к себе в голову, или я разорвусь на куски.

Он сидел на самом краю кровати, как будто не мог вынести мысли о том, чтобы лечь. Эмма очень нежно коснулась его лица, провела ладонью по его челюсти. Он вздрогнул и крепко схватил ее за запястье.

— Эмма, — сказал он, и в первый раз в своей жизни она не могла прочесть его голос, он был низким и темным, грубым, без злости, желающим чего-то, но она не знала, чего.

— Что я могу сделать, — выдохнула она. — Что я могу сделать, я твой парабатай, Джулиан, Я должна помочь тебе.

Он все еще держал ее за руку; его зрачки были широкими дисками, превращая сине-зеленые радужки в ареолы.

— Я строю планы шаг за шагом, — сказал он. — Когда все кажется подавляющим, я спрашиваю себя, какую проблему нужно решить в первую очередь. Когда она решается, берусь за следующую. Но я не могу даже начать делать это сейчас.

— Джулиан, — сказала она. — Я твой парабатай. Послушай меня. Это первый шаг. Встань.

Он прищурился на мгновение, затем с трудом встал на ноги. Они стояли близко друг к другу; она чувствовала его тепло и напряженность. Она стянула куртку с его плеч, затем потянулась и схватила его за рубашку. Текстурой, она напомнила ей клеенку, липкую от крови. Она потянула ее, и она разорвалась, оставшись свисающей с его рук.

Глаза Джулиана расширились, но он не сделал ни одного движения, чтобы остановить ее. Она сорвала рубашку и бросила ее на землю. Она наклонилась и стянула с него окровавленные ботинки. Когда она встала, он смотрел на нее, с приподнятыми бровями.

— Ты действительно собираешься сорвать с меня штаны? — сказал он.

— На них ее кровь, — сказала она, почти задыхаясь от этих слов. Она коснулась его груди, почувствовала, как он втягивает воздух. Ей казалось, что она может чувствовать неровные края его сердца под мышцами. На его коже тоже была кровь: пятна крови остались на шее, плечах. Места, где он прижимал к себе Ливви.

— Тебе нужно принять душ, — сказала она. — Я подожду тебя.

Он слегка коснулся ее челюсти кончиками пальцев.

— Эмма, — сказал он. — Мы оба должны быть чистыми.

Он повернулся и пошел в ванную, оставив дверь широко открытой. Через мгновение она последовала за ним. Он оставил свою одежду в куче на полу. Он стоял в душе в одних трусах, позволяя воде стекать по его лицу и волосам.

Тяжело сглотнув, Эмма разделась до нижнего белья и шагнула за ним. Вода была обжигающе горячей, наполняя небольшое каменное пространство паром. Он стоял неподвижно под брызгами, позволяя им прочерчивать на его коже бледно алые полосы.

Эмма потянулась к нему и понизила температуру. Он молча наблюдал, как она берет кусок мыла и мылит его между ладоней… Когда она положила свои руки на его тело, он резко вдохнул, словно это было больно, но он не сдвинулся ни на дюйм.

Она терла его кожу, почти впиваясь пальцами, когда царапала кровь. Вода была розовато-красная. У мыла был сильный запах лимона. Его тело было напряженным от ее прикосновений, израненным и мускулистым, совсем не мальчишеское. Больше нет. Когда он успел измениться? Она не могла вспомнить день, час, момент.

Он наклонил голову, и она намылила его волосы, поглаживая пальцами кудри. Когда она закончила, она откинула назад его голову, позволив воде стекать по ним обоим, пока она не станет прозрачной. Она промокла до нитки, ее лифчик прилип к ней. Она потянулась к Джулиану, чтобы выключить воду, и почувствовала, как он повернул голову к ее шее, прижав губы к ее щеке.

Она замерла. Душ перестал работать, но вокруг них поднялся пар. Грудь Джулиана быстро поднималась и опускалась, как будто он был близок к обмороку после гонки. Сухие рыдания, поняла она. Он не плакал, она не могла вспомнить, когда в последний раз видела его плачущим Она подумала, что ему нужно выпустить слезы, но он забыл о том, как это делается после стольких лет сдерживания себя.

Она обняла его.

— Все в порядке, — сказала она. Его кожа была горячей напротив ее. Она

проглотила соль собственных слез. — Джулиан…

Он отстранился, когда она подняла голову, и их губы соприкоснулись — и это

было мгновенно, отчаянно, больше похоже на падение с обрыва, чем на что-либо еще. Их рты, зубы и языки сталкивались, жар и толчки дрожью проходили через Эмму при контакте.

— Эмма. — Он казался ошеломленным, его руки запутались в мокром материале ее лифчика. — Могу я…?

Она кивнула, чувствуя, как мышцы его рук напряглись, когда он поднял ее. Она закрыла глаза, прижимаясь к нему, его плечам, его волосам, ее руки были скользкими от воды, когда он принес ее в спальню и уложил на кровать. Секунду спустя он оказался над ней, опираясь на локти, его рот лихорадочно пожирал ее губы. Каждое движение было яростным, неистовым, и Эмма знала: это были слезы, которые он не мог выплакать, слова горя, которые он не мог произнести. Это было облегчение, которое он мог позволить себе только так, в уничтожении общего желания.

Неистовые движения избавили их от мокрой одежды. Теперь они с Джулианом были кожа к коже: она прижимала его к своему телу, к своему сердцу. Его рука скользнула вниз, трясущиеся пальцы танцевали по ее бедру.

— Позволь мне…

Она знала, что он хотел сказать: позволь мне порадовать тебя, позволь мне сначала заставить тебя чувствовать себя хорошо. Но это было не то, чего она хотела, не сейчас.

— Ближе, — прошептала она. — Еще ближе…

Ее руки изогнулись над крыльями его лопаток. Он поцеловал ее шею, ключицы. Она почувствовала, как он вздрогнул, и тяжело прошептала:

— Что?

Он уже отодвинулся от нее. Сев, он потянулся к своей одежде, натягивая ее дрожащими руками.

— Мы не можем, — сказал он приглушенным голосом. — Эмма, мы не можем…

— Хорошо, но, Джулиан… — Она с трудом уселась, натягивая одеяло на себя. — Тебе не обязательно уходить…

Он перегнулся через край кровати, чтобы схватить свою разорванную и окровавленную рубашку. Он смотрел на нее с какой-то дикостью.

— Мне нужно, — сказал он. — На действительно нужно идти.

— Джулиан, не надо…

Но он уже встал, забирая остальную одежду, встряхивая ее, пока она смотрела. Он ушел, не надев ботинок, едва не захлопнув за собой дверь. Эмма смотрела в темноту, ошеломленная и дезориентированная, как будто упала с большой высоты.

* * *

Тай проснулся внезапно, как будто вырвался на поверхность воды, хватая ртом воздух. Из-за шума Кит очнулся от дремоты — ему снился его отец, который ходил по теневому рынку с массивной раной на животе, она сочилась кровью

— Вот какой она бывает, Кит, — говорил он. — Эта жизнь с нефилимами.

Еще полусонный, Кит приподнялся вдоль стены, опираясь одной рукой. Тай сидел неподвижной тенью на кровати. Дианы больше не было здесь — она, вероятно, решила немного поспать в своей комнате. Он остался наедине с Таем.

До него дошло, что он совершенно не готов ко всему этому. К смерти Ливви, да, хоть он видел, как умер его собственный отец, но он также знал, что были еще аспекты этой потери, с которыми он не столкнулся. Не справившись с этой потерей, как он мог справиться с этим? И учитывая, что он никогда не знал, как помочь кому-то еще, как предложить нормальные виды сочувствия, как он мог помочь Таю?

Он хотел крикнуть Джулиана, но что-то подсказывало ему, что крик может встревожить Тая. Когда глаза Кита привыкли к темноте, и он смог видеть другого мальчика более ясно: Тай выглядел «отключенным»-лучшее слово для этого, как будто он не совсем вернулся на землю.

Его мягкие черные волосы казались мятыми, как темное белье, а под глазами были тени.

— Джулс? — сказал он, понизив голос.

Кит выпрямился, его сердце билось неровно.

— Это я, — сказал он. — Кит.

Он приготовился к разочарованию Тая, но Тай посмотрел на него широко раскрыв серые глаза.

— Моя сумка, — сказал Тай. — Где она? Она здесь?

Кит был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Разве Тай не помнит, что случилось? Что было хуже: чтобы он помнил то, что произошло, или не помнил?

— Моя спортивная сумка, — сказал Тай. Теперь в его голосе было явное напряжение. — Вон там — она мне нужна.

Сумка с вещами находилась под второй кроватью. Когда Кит пошел за ней, он взглянул на вид из окна — хрустальные шпили демонических башен, тянулись к небу, вода мерцала, как лед в каналах, стены города и поля за ними. Никогда еще он не бывал в таком красивом и нереальном месте.

Он отнес сумку Таю, который сидел, свесив ноги с края кровати. Тай взял сумку и начал рыться в ней.

— Хочешь, я позову Джулиана? — спросил Кит

— Не сейчас, — ответил Тай.

Кит понятия не имел, что делать. Он никогда в жизни не имел понятия, что делать. Не тогда, когда он нашел голема, осматривающего мороженое в холодильнике в четыре утра, когда ему было десять. Не тогда, когда русалка неделями ночевала у него на диване, когда ему было двенадцать и он каждый день ел крекеры с золотыми рыбками. Даже когда на него напали демоны-Богомолы. Тогда был инстинкт, чувство сумеречного охотника, которое подтолкнуло его тело к действию.

Ничто не двигало им сейчас. Он был ошеломлен желанием упасть на колени, схватить Тая за руки и держать так, как он держал его на крыше в Лондоне, когда Ливви была ранена. В то же время, он был так же ошеломлен голосом в его голове, который сказал ему, что это ужасная идея, что он понятия не имеет, что сейчас нужно Таю.

Тай все еще рылся в своей сумке. «Должно быть, он не помнит», — подумал Кит с растущей паникой. «Должно быть, у него стерлись события в Зале Совета». Кит не был там, когда умерли Роберт и Ливви, но он достаточно слышал от Дианы, чтобы знать, что Тай, должно быть, видел. Он знал, что люди иногда забывают ужасные вещи, их мозг просто отказывается обрабатывать или хранить то, что они видели.

— Я позову Хелен, — наконец сказал он. — Она может рассказать тебе что

случилось…

— Я знаю, что случилось, — сказал Тай. Он нашел свой телефон на дне сумки. Напряжение покинуло его тело; его облегчение было ощутимым. Кит был озадачен. Нигде в Идрисе не было сигнала; телефон был бы бесполезен.

— Я собираюсь снова лечь спать, — сказал Тай. — В моем организме все еще есть наркотики. Я чувствую их. — Его голос звучал недовольно.

— Мне остаться? — спросил Кит. Тай бросил сумку на пол и откинулся на подушки. Он держал телефон в правой руке, так крепко, что его костяшки были белыми, но в остальном не было никаких признаков беспокойства.

Он посмотрел на Кита. Его серые глаза были серебряными в лунном свете, плоскими, как две 25-центовые монеты. Кит не представлял, о чем он думает.

— Да, я бы предпочел, чтобы ты остался, — сказал он. — И ложись спать, если хочешь. Со мной все будет хорошо.

Он закрыл глаза. Через некоторое время Кит сел на кровать напротив Тая,

ту, которая должна была принадлежать Ливви. Он вспомнил, как в последний раз видел ее наедине, когда помогал ей с ожерельем перед заседанием Совета, как она улыбалась, яркость и жизнь на ее лице. Казалось абсолютно невозможным, что она ушла. Возможно, Тай вовсе не вел себя странно, возможно, остальные, приняв факт ее смерти были теми, кто не понимал.

* * *

Джулиан подумал, что между комнатой Эммы и его комнатой сотня миль. Тысяча. Он пробирался по коридорам дома на канале, словно во сне.

Его плечо горело и болело.

Эмма была единственным человеком, которого он когда-либо желал, и сила этого желания иногда его оглушала. Никогда больше, чем сегодня. Он потерял себя в ней, в них, на какое-то время; он чувствовал только свое тело и ту часть своего сердца, которая любила и была невредима. Эмма была в нем всем хорошим, подумал он, все это ярко горело. Но потом пришла боль и ощущение чего-то неправильного, и он понял. Когда он поспешил в свою комнату, страх ударил снаружи его сознания, завывая, чтобы его впустили и признали, как руки скелета, царапающие окно. Это был страх его собственного отчаяния. Он знал, что теперь он смягчен шоком, что он только коснулся верхушки айсберга горя и воющей потери. Придет тьма и ужас: он уже переживал это раньше, вместе с потерей отца.

А это… Ливви…Будет хуже. Он не мог контролировать свое горе. Он не мог контролировать свои чувства к Эмме. Вся его жизнь была построена вокруг того, чтобы контролировать себя, маску, которую он показывал миру, и теперь она трескалась.

— Джулс?

Он добрался до своей спальни, но не был свободен. Марк ждал его, прислонившись к двери. Он выглядел усталым, волосы и одежда были помяты. Не то чтобы Джулиану было на что жаловаться, потому что его собственная одежда была порвана и окровавлена, а ноги были босыми.

Джулиан остановился.

— Все в порядке?

Они собирались спрашивать друг друга об этом постоянно в течение некоторого времени, догодался он. И никогда не будет «в порядке»,но они все равно будут успокаивать друг друга в мелочах, в куче крошечных побед: да, Дрю немного спала; да, Тай немного ест; да, мы все еще дышим. Джулиан машинально слушал, как Марк объяснил ему, что он и Хелен забрали Тавви, он теперь знал о Ливви, и это не прошло хорошо, но Тавви уснул.

— Я не хотел беспокоить тебя среди ночи, — сказал Марк, — но Хелен настояла. Она сказала, что в противном случае первое, что случится, когда ты проснешься, это взбесишься из-за Тавви.

— Конечно, — сказал Джулиан, удивляясь, что его голос звучит так связно. —

Спасибо, что сообщил мне.

Марк долго сморел на него.

— Ты был очень мал, когда мы потеряли Элеонору, твою мать, — сказал он. — Однажды она сказала мне, что в сердцах родителей есть часы. Большую часть времени они молчат, но ты можешь слышать их тиканье, когда твоего ребенка нет с тобой, и ты не знаешь, где он находится, или когда он не спит ночью и хочет видеть тебя. Они будут тикать, пока ты не будешь с ним снова.

— Тавви не мой ребенок, — сказал Джулиан. — Я не родитель.

Марк коснулся щеки его брата. Это было скорее прикосновение фейри, чем человека, хотя рука Марка была теплой, мозолистой и настоящей. На самом деле, это совсем не похоже на прикосновение, подумал Джулиан. Это было похоже на благословение.

— Ты и сам знаешь, что ты им являешься, — сказал Марк. — Я должен просить у тебя прощения, Джулиан. Я рассказал Хелен о твоей жертве.

— Моей жертве? — разум Джулиана был пуст.

— О годах, когда ты тайно управлял Институтом, — ответил Марк. — Как ты заботился о детях. Как они смотрят на тебя, и как ты их любишь. Я знал, что это секрет. Но я подумал, что она должна знать.

— Все нормально, — сказал Джулиан. Это ничего не значит. Совсем ничего. — Она рассердилась?

Марк выглядел удивленным.

— Она сказала, что так гордится тобой, что это разбило ей сердце.

Это было похоже на крошечную точку света, пробивающуюся сквозь тьму.

— Она так сказала?

Марк, казалось, собирался ответить, когда второй горячий дротик боли прошел через плечо Джулиана. Он точно знал место этого приступа. Его сердцебиение ускорилось; он сказал Марку что-то о том, что увидится с ним позже, или, по крайней мере, он так думал, прежде чем пойти в свою спальню и запереть дверь. Через несколько секунд он был в ванной, используя свет ведьминого огня, чтобы посмотреть в зеркало.

Он отодвинул воротник рубашки, чтобы получше рассмотреть, и уставился на то, что увидел.

Это была его руна парабатая. Она была резкой на его коже, но уже не черной. Внутри густо начерченных линий он увидел что-то похожее на красные светящиеся пятна, как будто руна начала гореть изнутри.

Он схватился за край раковины, и волна головокружения прокатилась сквозь него. Он заставлял себя не думать о том, что означала смерть Роберта, об их разрушенных планах изгнания. О проклятье, которое обрушится на голову каждых влюбленных парабатаев. Проклятие силы и разрушения. Он думал только о том, как отчаянно нуждается в Эмме, и совсем не о причинах, по которым он не может получить ее, которые остались неизменными.

Они забыли об этом, тянулись друг к другу в пучине горя, как всегда тянулись друг к другу всю жизнь. Но этого не может быть, сказал себе Джулиан, сильно закусив губу и попробовав собственную кровь. Разрушений больше не будет.

На улице начался дождь. Он слышал тихий шум на крыше дома. Он наклонился и сорвал полоску ткани с рубашки, которую носил на заседании Совета. Она была жесткой и темной от засохшей крови его сестры.

Он завязал ее вокруг правого запястья. Она останется там, пока он не отомстит. Пока не свершится правосудие для Ливви. Пока весь этот кровавый бардак не будет улажен. Пока все, кого он любит, не будут в безопасности.

Он вернулся в спальню и начал искать чистую одежду и обувь. Он точно знал, куда ему нужно идти.

* * *

Джулиан бежал по пустым улицам Идриса. Теплый летний дождь намочил волосы на лбу, пропитал рубашку и куртку.

Его сердце колотилось: он уже скучал по Эмме, сожалел, что оставил ее.

И все же он не могу остановиться, как будто мог убежать от боли смерти Ливви. Было почти удивительно, что он мог скорбеть о своей сестре и любить Эмму одновременно, чувствовать и то, и другое, не умаляя ничего: Ливви тоже любила Эмму.

Он мог себе представить, как Ливви была бы взволнована, узнав, что они с Эммой вместе; если бы они собирались пожениться, Ливви была бы в восторге от идеи помочь спланировать свадьбу. Эта мысль была как удар ножом в живот, поворотом лезвия в его кишках.

Дождь хлестал по каналам, превращая мир в туман и воду. Дом Инквизитора вырисовывался из тумана, как тень, и Джулиан побежал вверх по ступенькам с такой скоростью, что чуть не врезался в парадную дверь. Он постучал, и Магнус открыл ее, выглядя измученным и необычайно бледным. Он был одет в черную футболку и джинсы с синим шелковым халатом. На его руках не было обычных колец.

Когда он увидел Джулиана, то слегка поник у дверного проема. Он не двигался и не говорил, просто смотрел, как будто смотрел не на Джулиана, а на что-то или кого-то еще.

— Магнус, — встревоженно сказал Джулиан. Он вспомнил, что Магнус не здоров. Он почти забыл. Магнус всегда казался одним и тем же: вечным, неизменным, неуязвимым. — Я…

— Я здесь по собственному желанию, — сказал Магнус, тихим и далеким голосом. — Мне нужна твоя помощь. Нет абсолютно никого другого, кого я мог бы попросить об этом.

— Это не то, что я… — Джулиан убрал мокрые волосы с глаз, и голос его затих в понимании. — Ты кого-то вспоминаешь.

Магнус, казалось, немного встряхнулся, как собака, выходящая из моря.

— Другая ночь, другой мальчик с голубыми глазами. Дождливая погода в Лондоне, но когда было что-нибудь другое?

Джулиан не давил на него.

— Ты прав. Мне действительно нужна твоя помощь. И я больше никого не могу попросить об этом.

Магнус вздохнул.

— Тогда заходи. Но тихо. Все спят, и это достижение, учитывая все, что произошло.

«Конечно», — подумал Джулиан, следуя за Магнусом в центральную гостиную. Это тоже дом скорби.

Интерьер дома был грандиозный по своим масштабам, с высокими потолками и мебелью, которая выглядела тяжелой и дорогой. Роберт, казалось, мало что добавил в плане индивидуальности и декора. На стенах не было семейных картин, а кроме родовых пейзажей, почти не было картин.

— Я давно не видел Алека плачущим, — сказал Магнус, опускаясь на диван и глядя куда-то в даль. Джулиан стоял на месте, вода капала с него на ковер.

— Или Изабель. Я понимаю, на что это похоже — иметь отца-ублюдка. Он по-

прежнему ублюдок. И он любил их и пытался исправить это. Что больше, чем ты можешь сказать о моем. — Он бросил взгляд на Джулиана. — Я надеюсь, ты не возражаешь, если я не использую на тебе заклинание сушки. Я пытаюсь сохранить энергию. Там есть одеяло, на этом стуле.

Джулиан проигнорировал одеяло и стул.

— Я не должен быть здесь, — сказал он.