Королева воздуха и тьмы Клэр Кассандра

— Ты имеешь в виду Марка, — поправил Диего, — и, нет, я ничего не слышал. Я не вхожу в число людей, которые ему нравятся.

Киран поднял глаза.

— Ты нравишься хоть кому-нибудь?

Каким-то образом ему удалось спросить это так, словно это был безобидный вопрос, что-то, что он хотел узнать на самом деле.

Диего, который иногда сам задавался этим вопросом, ничего не ответил.

— Я подумал, что ты мог бы услышать что-нибудь от Кристины. — Киран, закрыл книгу, отметив место, на котором остановился, пальцем. — О том, всё ли с ней в порядке, и Марком… я думал, похороны сегодня.

— Они и были сегодня, — ответил Диего. Он также подумал, что, возможно, слышал что-то от Кристины; он знал, что она любила Ливию Блэкторн.

— Но похороны для нас — очень напряженное время. Здесь много церемоний, много людей, которые приходят и выражают соболезнования. У нее может не быть много времени.

Киран выглядел огорченным.

— Это, кажется, раздражает. В землях фейри мы знаем, что оставляем тех, кто скорбит, самим себе.

. — Это и раздражает, и нет, — сказал Диего.

Он думал о смерти деда, о том, как дом был полон веласа, свечей, которые горели прекрасным светом. Как приходили гости и приносили еду, и ели, и пили вместе, и вспоминали его дедушку. Повсюду были бархатцы, запах корицы атолле и звуки смеха.

Ему казалось холодным и печальным горевать в одиночестве. Но фейри были другими.

Взгляд Кирана заострился, как будто он увидел что-то показательное в выражении лица Диего.

— Есть ли план для меня? — спросил он. — Куда меня отправить, когда моё время здесь закончится?

— Я думал, ты захочешь вернуться в Лос-Анджелес, — удивлённо ответил Диего.

Киран покачал головой. Часть его волос побелела; их цвет, казалось, менялся в зависимости от настроения.

— Нет. Я не вернусь туда, где Марк.

Диего молчал, у него не было никакого плана. Кристина просила спрятать Кирана, но никогда не говорила, как долго его нужно было прятать. Он хотел сделать это для нее, потому что знал, что должен ей; он думал о Заре, вспомнил боль на лице Кристины, когда она впервые встретила Зару.

Это была его вина. Он не рассказал ей о Заре, потому что отчаянно надеялся, что произойдет что-то, что поможет ему расторгнуть помолвку до того, как о ней придется рассказать. Это были Дирборны, которые настояли на брачном контракте. Они угрожали раскрыть секреты семьи Роцио Розалес, если Диего не сделает что-нибудь, чтобы доказать им, что он был правдив, когда сказал, что не знает, где его брат, и не знает, где артефакт, который забрал Джейми.

Никогда не стоял вопрос ни о его любви к Заре, ни о ее любви к нему. Ей казалось, что обручение с сыном из знатной семьи — это перышко в ее шапочке, но в ней не было страсти, кроме страсти к ужасным делам, которые любил ее отец.

Глаза Кирана расширились.

— Что это такое?

Это был яркий свет, будто блуждающий огонёк над плечом Диего. Огненное сообщение. Он поймал его в воздухе, и бумага развернулась в его руке: он сразу узнал почерк.

— Кристина, — сказал он. — Это письмо от Кристины.

Киран сел так быстро, что книга свалилась с его колен на пол.

— Кристина? Что она говорит? Она в порядке?

«Странно», — подумал Диего; он бы подумал, что Киран спросил бы, все ли в порядке с Марком. Но эта мысль почти сразу же вылетела у него из головы из-за нацарапанных слов, которые он читал.

Чувствуя себя так, будто его ударили в живот, Диего передал сообщение Кирану и наблюдал, как другой парень стал пепельным, когда прочитал, что Гораций Дирборн стал новым Инквизитором.

— Это плевок в лицо Блэкторнов, — сказал Киран, его руки дрожали. — Они будут убиты горем, как и Кристина. И он опасный человек. Смертоносный человек. — Он посмотрел на Диего, его глаза были цвета черной ночи и штормового серого.

— Что мы можем сделать?

— Очевидно, я ничего не знаю о людях, — сказал Диего, думая о Заре, Джейми, о всей лжи, которую он говорил, и о том, как никто из них не сделал того, что он хотел, но только сделал всё хуже. — Никто не должен спрашивать у меня, как решить проблемы.

Когда Киран удивленно посмотрел на него, он закрыл лицо руками.

* * *

— Понимаю, что сейчас эти слова должны казаться пустыми, — сказала Джия, — но сожалею о Ливии.

— Ты права, — сказал Джулиан. — Они кажутся пустыми.

Как будто горе погрузило Джулиана в ванну льда, подумала Эмма. Все в нем было холодным: глаза, выражение лица, тон голоса. Она попыталась вспомнить мальчика, который так страстно вцепился в нее прошлой ночью, но это было будто за миллион миль отсюда.

За окнами кабинета Консула было темно, и башни демонов были нанизаны на горизонт Аликанте, как ряд зубчатых бриллиантов. Эмма огляделась вокруг, вспоминая последний раз, когда она была в этой комнате, ей было двенадцать, и она была так впечатлена тем, как это было шикарно, с толстыми коврами под ногами и столом из блестящего красного дерева. Теперь она, Джулиан и Диана сидели в креслах перед столом Джии. Диана выглядела взбешенной. Джулиан выглядел опустошенным.

— Дети устали и опечалены, — сказала Диана. — Я уважаю твое мнение, Джия, но это должно быть обязательно решено сейчас?

— Да, — ответила она, — потому что Гораций Дирборн хочет допросить Хелен и Марка, и любых других из нежити или частично нежити в Аликанте. Магнус и Алек уже упаковывают свои вещи и уходят через портал сегодня вечером. Эвелин Хайсмит вернулась в Лондонский институт, чтобы они могли вернуться домой в Нью-Йорк. — Джия прижала пальцы ко лбу. — Я подумала, что вы бы хотели, чтобы Хелен и Марк тоже ушли.

— Чего он хочет? — спросила Эмма. — Ты не можешь ему позволить.

— У меня нет выбора. Его избрали большинством голосов. — Джия нахмурилась. — Допросы — то, чем занимается Инквизитор, решение кого допрашивать, на его усмотрение.

— У Горация Дирборна нет дискреционных полномочий. — сказала Диана.

— Поэтому я и сообщаю вам заблаговременно, — сказала Джия. — Я предлагаю, чтобы Хелен и Марк, и Алина, так как она не оставит Хелен одну, отправились в Лос-Анджелес сегодня вечером.

Повисла тишина.

— Ты предлагаешь отправить Хелен в Лос-Анджелес? — наконец, сказал Джулиан. — Не на остров Врангеля?

— Я предлагаю Хелен и Алине временно управлять Институтом в Лос-Анджелесе, — сказала Джия, и у Эммы отвисла челюсть. — Так как я Консул, это в моей власти, и я верю, что могу это сделать сейчас, пока Дирборн отвлечен.

— Так ты говоришь, что мы все должны вернуться через портал? — спросила Эмма. — А Хелен и Алина отправятся с нами? Это здорово! Это…

— Она не говорила про всех, — перебил её Джулиан.

Его руки были перевязаны. Он сам вытащил большую часть заноз острым ножом, и на бинтах была кровь. Он, кажется, не чувствовал этого, но Эмма чувствовала боль за него, наблюдая, как его кожа разрывается под лезвием, но он не колебался ни мгновения.

— Она имеет в виду, что Диана, ты и я останемся в Идрисе.

— Ты всегда был смышленым, Джулиан, — сказала Джия, хотя и не так, как если бы она восхищалась этим качеством.

— Если Хелен и Марка тут не будет, он допросит нас, — сказал Джулиан. — Разве не так?

— Нет, — резко сказала Диана. — Они дети!

— Да, — сказала Джия. — И один из них разрушил Меч Смерти. Инквизитор, как и другие, жаждет узнать как. Кортана — легендарный меч, но всё же лишь меч. Он не мог разрушить Мэллертах.

— Он может спросить меня, но я не знаю, почему он разрушился, — сказала Эмма. — Я набросилась на Аннабель, потому что она пыталась убить меня. Это была самооборона…

— Люди в ужасе. И страх логичен. — сказала Джия. — Слава Ангелу, что Чаша и Зеркало не пострадали. — Она вздохнула. — Сейчас было самое неподходящее время для уничтожения Меча Смерти, во времена серьёзной нестабильности и на пороге возможной войны с фейри. И после того как Неблагой Король забрал Аннабель из Зала Совета… разве вы не понимаете, что это вы привели её сюда?

— Это был только я. — Джулиан побелел. — Эмма не имеет к этому никакого отношения.

Эмма почувствовала слабую искру облегчения среди ее страха. Он все еще прикрывает мою спину.

Джия посмотрела на свои руки.

— Если бы я отправила всех вас домой прямо сейчас, начались бы беспорядки. Если Дирборну разрешат допросить вас, то общественное внимание обернется в вашу сторону. Когорта сомневается в вашей преданности, в основном из-за Хелен и марка.

Джулиан жестко рассмеялся.

— Они подозревают нас из-за моих брата и сестры? Больше, чем потому, что я привез эту… больше, чем потому что я привез Аннабель в город? И обещал, что все будет хорошо? Но кровь Марка и Хелен имеет значение?

— Кровь всегда имеет значение для неправильных людей, — сказала Джия, и в её голосе послышалась едкая горечь. Она провела рукой по лицу. — Я не прошу тебя быть на его стороне. Боже, я об этом не прошу. Просто заставь его понять, что ты жертва Аннабель. Те, кто не в Когорте, очень сочувствуют вам сейчас, потому что Ливия… он не захочет идти наперекор общественному мнению.

— Так это что, бессмысленный маленький танец? — сказала Эмма. — Мы позволим Инквизитору задавать нам вопросы, в основном для галочки, и тогда мы сможем вернуться домой?

Джия мрачно улыбнулась.

— Теперь ты понимаешь политику.

— Тебя не волнует, что Алина и Хелен станут руководителями Лос-Анджелесского Института? Учитывая сомнения Когорты насчёт Хелен? — сказала Диана.

— Это будет только Алина. — Джулиан продолжал смотреть на Джию. — Дочь Консула. Хелен ничем не будет управлять.

— Да, это так, — ответила Джия, — И нет, мне это тоже не нравится. Но это может быть шансом вернуть их с острова Врангеля. Поэтому я и прошу вас о помощи… Всех троих.

— Меня тоже будут допрашивать? — в голосе Дианы звучало острое напряжение.

— Нет, — ответила Джия. — Но мне понадобится твоя помощь. Та же, которую ты мне оказала с этими файлами.

— С файлами? — переспросила Эмма. — Что за файлы так важны прямо сейчас?

Но Диана выглядела так, будто понимала какой-то тайный язык, на котором говорила Джия.

— Я, останусь, конечно, — ответила она. — До тех пор, пока не будет ясно, что я помогаю тебе, и что мои интересы никак не совпадают с интересами Инквизитора.

— Понимаю, — сказала Джия. И мои интересы тоже, — безмолвно повисло в воздухе.

— Но дети, — начала Эмма. — Они не могут вернуться в Лос-Анджелес без нас.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Джулиана, ожидая, когда он скажет, что не будет отделен от своих младших братьев и сестры. Что он им нужен, что они должны остаться в Идрисе.

— Хелен может позаботиться о них, — ответил он, не смотря на неё. — Она хочет этого. Всё будет хорошо. Она их сестра.

— Тогда всё решено, — сказала Джия, вставая из-за своего стола. — Ты можешь собрать их, мы откроем портал для них сегодня вечером.

Джулиан также поднялся, убирая волосы, которые упали ему на глаза, одной из его перевязанных рук. «Что, чёрт возьми, с тобой не так?» — подумала Эмма. С Джулианом происходило нечто большее, чем то, что можно было объяснить горем. Она не просто знала это, она чувствовала это, в глубине того места, где парабатайская связь тянулась к ее сердцу. И позже вечером, она выяснит, что было не так.

Глава 5

Пустыня из стекла

Когда Эмма вошла в комнату Кристины, она обнаружила, что ее подруга уже упаковывает вещи. Кристина складывала все с такой же аккуратностью и точностью, с которой действовала всегда. Она осторожно свернула всю свою одежду, чтобы она не помялась, все мокрое герметично запечатала в пластик, а обувь сложила в мягкие мешочки таким образом, чтобы они не запачкали ткань.

— Ты ведь понимаешь, что когда я пакую вещи, то я просто бросаю все в чемодан, а потом сажусь на него, а Джулиан пытается его застегнуть? — сказала Эмма.

Кристина подняла голову и улыбнулась.

— Меня посещала эта мысль.

Эмма прислонилась к стене. Она почувствовала усталость в теле и ощущение необыкновенного одиночества, словно Кристина и Блэкторны уже уехали.

— Пожалуйста, пообещай мне, что ты будешь в Институте Лос-Анджелеса, когда я вернусь, — сказала она.

Кристина остановилась. Она взглянула на открытый чемодан на кровати, предоставленный ей Пенхоллоу, закусив нижнюю губу.

— Ты знаешь, как долго это продлится?

— Несколько дней.

— Ты думаешь, семья захочет, чтобы я осталась? — Кристина посмотрела на Эмму широко распахнутыми глазами. — Я могла бы просто уехать домой. Мой учебный год еще не закончился, но они поймут. Мне кажется, что я вторгаюсь…

Эмма оттолкнулась от стены, решительно качая головой.

— Нет, нет… ты не вторгаешься, Тина. Только не ты. — Она быстро описала свой разговор с Джемом и проблему с заражением лей-линий.

— Джем думал, что я возвращаюсь в Лос-Анджелес, — сказала она. — Он попросил меня связаться с Катариной и помочь ей узнать больше о лей-линиях, но это должна сделать ты. Хелен и Алина настолько потрясены своим горем, и всем… Я знаю, что ты можешь это сделать, Кристина. Я доверяю тебе.

Кристина слегка улыбнулась.

— Я тоже тебе доверяю.

Эмма села на кровать. Та протестующе заскрипела в ответ, и Эмма стукнула ее ногой, больно ударившись пяткой, и этим, отчасти, немного выпустив пар.

— Это не значит, что Хелен и Алина совсем не помогут. Просто каждая из них сокрушена горем. И им понадобится тот, кто в свою очередь не будет так же сломлен, как они… Они будут нуждаться в тебе. — Она сделала глубокий вдох. — Марк будет нуждаться в тебе.

Глаза Кристины расширились, и Эмма вдруг вспомнила лицо Марка на кухне минуту назад, когда она с Джулианом известили семью о том, что они вернуться сегодня вечером в Лос-Анджелес без них.

Его лицо застыло. Он потряс головой и сказал:

— Это болезненные новости. Я не могу…

Сломленный, он сел за стол, его руки слегка тряслись. Хелен, уже сидевшая за столом, побледнела, но ничего не сказала, в то время как Алина положила руку на плечо жены.

Дрю молча вышла из комнаты. Спустя мгновение Марк встал и вышел вслед за ней. Тавви протестовал, предлагая сотни различных аргументов в пользу того, почему Джулиан должен вернуться с ними и почему им не было необходимости оставаться, а Инквизитор мог бы приехать в Лос-Анджелес, или устроить допрос по Скайпу, что вполне заставило бы Эмму смеяться, если б она не чувствовала себя так ужасно.

— Мы возвращаемся домой? — сказала Хелен. Джулиан наклонился к Тавви, чтобы поговорить с ним вполголоса; Эмма больше не могла их слышать. — Назад в Лос-Анджелес?

— Я очень рада за тебя, и Джия считает, что ты сможешь остаться, — сказала Эмма.

— Она надеется, — сказала Алина. — Она надеется, что мы сможем остаться. — Она выглядела спокойной, но ее рука на плече Хелен была напряженной.

— Но не без вас, — сказала Хелен обеспокоенно. — Мы должны оставаться здесь до тех пор, пока здесь остаетесь вы…

— Нет.

К всеобщему удивлению, это был Тай.

— Это было бы опасно для тебя и Марка. Этот план имеет смысл.

Кит посмотрел на Тая почти не поддающимся расшифровке взглядом: наполовину обеспокоенным, и наполовину каким-то еще.

— Домой, — сказала Хелен, ее глаза блестели от слез. Она посмотрела на Джулиана, но он подхватил протестующего Тавви и вышел с ним из комнаты.

— Я не знаю, плачу ли я, от грусти или от счастья, — добавила она, стирая слезы влажными пальцами.

Алина поцеловала ее в макушку.

— Думаю, и то, и другое.

Эмма достигла середины лестницы на полпути в комнату Кристины, когда увидела Марка, прислонившегося к стене на площадке и выглядящего удрученно.

— Дрю не дает мне поговорить с ней, — сказал он. — Я волнуюсь. Скорбеть в одиночку — это больше похоже на фейри, нежели на Сумеречного Охотника, как я полагаю.

Эмма заколебалась. Она собиралась сказать, что это не похоже на Дрю — запереться в одиночестве в своей комнате, но Дрю выглядела очень расстроенной, когда она покидала кухню.

— Продолжай пытаться, — посоветовала она. — Иногда в ее дверь приходится стучаться около двадцати минут. Или ты мог бы предложить посмотреть вместе с ней фильм ужасов.

Марк выглядел угрюмо.

— Я не думаю, что мне понравится фильм ужасов.

— Ты не знаешь этого наверняка, — сказала Эмма.

Он повернулся, чтобы подняться по лестнице, и заколебался.

— Я также беспокоюсь и за тебя с Джулсом, — сказал он более спокойно. — Мне не нравится Инквизитор, или мысль о том, чтобы подвергаться допросу с его стороны. Он напоминает мне о Короле Неблагого Двора.

Эмма была поражена.

— В самом деле?

— У меня на его счет складывается такое впечатление, — сказал Марк. — Я не могу это объяснить, но…

Дверь на верхней лестничной площадке открылась: это была Кристина. Она вышла, взглянув вниз.

— Эмма? Я подумала, если ты…

Она остановилась, увидев Марка, они уставились друг на друга так, что у Эммы возникло чувство, словно она полностью исчезла.

— Я не хотела вам мешать, — сказала Кристина, но она все еще смотрела на Марка, и он не отрывал от нее взгляда, словно они были все еще безнадежно связаны друг с другом.

Марк встрепенулся, словно отгоняя наваждение или грезы.

— Все в порядке… я должен поговорить с Друзиллой. — Он спустился по лестнице и скрылся из виду, исчезнув за поворотом коридора. Кристина отступила и впустила Эмму в комнату. Теперь казалось, что того момента с Марком и вовсе никогда не было, хотя Эмма просто изнывала от желания спросить об этом.

— Марк будет нуждаться в тебе, — снова сказала она, и Кристина переплела руки на коленях.

— Марк, — сказала она и остановилась. — Я не знаю, о чем думает Марк. Если он, конечно, не злиться на меня.

— С чего бы это ему злиться на тебя?

— Из-за Кирана, — сказала она. — Все закончилось не слишком хорошо, и теперь Киран находится столь далеко, в Некроситете, по моей вине.

— Ты не разлучала его с Кираном, — запротестовала Эмма. — Во всяком случае, благодаря тебе они дольше были друг с другом. Помнишь о горячем фейском тройничке?

Кристина закрыла лицо руками.

— Мгмугмугам, — сказала она.

— Что?

— Я сказала, — повторила Кристина, отнимая руки от лица, — что Киран прислал мне записку.

— В самом деле? Как? Когда?

— Этим утром. В желуде. — Кристина передала Эмме небольшой кусочек бумаги. — Она не слишком то содержательная.

Леди Роз,

Несмотря на то, что в Некроситете холодно, а Диего весьма скучен, я все равно глубоко благодарен вам за то, что вы сочли мою жизнь достаточно важной, чтобы сохранить ее. Вы столь же добры, сколь и прекрасны.

Мысленно с Вами.

Киран.

— Почему он прислал тебе это? — Эмма вернула записку Кристине, покачав головой. — Это странно. Он очень странный!

— Думаю, он просто хотел поблагодарить меня за план побега, — запротестовала Кристина. — Вот и все.

— Фейри не любят благодарить людей, — сказала Эмма. — Это романтическая записка.

Кристина покраснела.

— Это все из-за того, как изъясняются фейри. Это не имеет значения.

— Когда дело касается фейри, — мрачно сказала Эмма, — Все имеет значение.

* * *

Дрю проигнорировала стук в дверь. Это было не сложно… с тех пор, как Ливви умерла, у нее возникло ощущение, словно она оказалась под толщей воды, и все вокруг происходит где-то в отдалении, далеко над поверхностью. Слова, казалось, были отголосками, и люди были неясными пятнами, которые приходили и уходили, как мерцания солнечного света или тени.

Иногда она говорила сама себе: Ливви, моя сестра Ливви, мертва.

Но эти слова тоже не внушали ощущения реальности случившегося.

Даже наблюдение за погребальным костром было похоже на событие, которое происходило с кем-то другим.

Она посмотрела в окно. Демонические башни мерцали, словно осколки красивого стекла. Дрю ненавидела их… каждый раз, когда она оказывалась в Аликанте, случалось ужасное. Умирали люди. Хелен отправили в ссылку.

Она села на подоконник, все еще держа в руке свернутую футболку. Хелен. Они так долго все вместе желали возвращения Хелен. Это была семейная цель, как желание вернуть Марка или окончание Холодного мира, или чтобы Джулс был счастлив, и эта вечная тревожная складка между его бровями наконец-то исчезла. Но теперь Хелен вернулась. Она вернулась, и она, очевидно, собиралась взять на себя ответственность вместо Джулса.

Хелен будет заботиться о вас, сказал он. Как будто он мог просто уйти от этого, а Хелен вот так просто взять все на себя, как будто они не были семьей, а просто небрежно сброшенными копейками. Или песчинками. Вы относитесь ко мне как к песчинке, подумала она. И представила, что произойдет, если она скажет об этом Джулсу. Но она не могла. С тех пор, как Ливви умерла, его беспокойная ямочка ушла из-под бровей, сменившись пустым взглядом, который был в тысячу раз хуже.

Возвращение Марка назад было одним делом. Марк был счастлив быть с ними, даже когда он был странным и говорил странные фейрийские вещи, он сказал Друзилле, что она прекрасна, и он пытался готовить, хотя и не умел. Но Хелен была тонкой, красивой и далекой; Дрю вспомнила, когда Хелен отправилась в Европу на период ее учебного года с пренебрежительным взмахом руки и стремлением уйти, что было похоже на пощечину. Она вернулась с Алиной, сверкающей до блеска, но Дрю никогда не забывала, как она была рада, когда покидала их тогда. Думаю, она не захочет смотреть со мной фильмы ужасов и есть карамельную кукурузу. Вероятно, она не ест ничего, кроме лепестков цветов. Она не собирается ничего узнавать про меня, и она не станет даже пытаться. Развернув футболку, которую держала в руках, она достала нож и записку, которую Джейми Роцио Розалес дал ей в Лондоне. Она так много раз читала ее, что бумага истончилась и истерлась. Она склонилась над ней, свернувшись калачиком на подоконнике, в то время, как Марк напрасно стучался в дверь и звал ее по имени.

* * *

Дом отзывался гулким эхом.

Поездка туда и обратно к порталу в Гарде была хаотичной: Тавви жаловался, Хелен отчаянно расспрашивала Джулиана о повседневной работе Института и о странном электричестве, которое проскакивало между Кристиной и Марком, Тай же делал нечто странное со своим телефоном. На обратном пути Диана милостиво нарушила молчание между Эммой и Джулианом, беседуя о том, собирается ли она продавать оружейный магазин на Флинтлок-стрит. Эмма готова была поспорить, что Диана прилагает все усилия, чтобы избежать неловких пауз в разговоре, но она все равно была ей благодарна за это.

Теперь, когда Диана ушла, Эмма и Джулиан молча поднялись по ступенькам дома над каналом. Несколько охранников были размещены вокруг площади, но она все равно ощущалась пустой. Этим утром дом был полон людей; теперь же здесь были только она и Джулиан. Он сдвинул задвижку на парадной двери и повернулся, чтобы подняться по лестнице, не сказав ни слова.

— Джулиан, — сказала она. — Нам нужно… мне нужно поговорить с тобой.

Он остановился, положив руку на перила. Он не стал поворачиваться, чтобы взглянуть на нее.

— Разве это не клише? — сказал он. — «Нам нужно поговорить?»

— Да, и именно поэтому я изменила его на «Мне нужно поговорить с тобой», в любом случае, это факт, и ты знаешь об этом, — сказала Эмма. — Тем более, что мы собираемся побыть наедине друг с другом в течение следующих нескольких дней. И должны вместе встретиться с Инквизитором.

— Но дело вовсе не в Инквизиторе. — Наконец-то он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и его сине-зеленые глаза язвительно горели. — Разве не так?

— Нет, — сказала Эмма.

На мгновение она задумалась, не собирается ли он вообще отказаться от разговора, но в конце концов он пожал плечами и продолжил молча подниматься наверх. В его комнате она закрыла дверь, и он устало рассмеялся.

— Тебе уже не нужно этого делать. Здесь больше никого нет.

Эмма могла бы вспомнить о времени, когда они были бы рады иметь целый дом в своем распоряжении. Когда это была мечта, которую они разделяли. Дом для себя, навсегда, на всю их жизнь до конца дней. Но это казалось почти кощунством — думать об этом, когда Ливви умерла.

Раньше она смеялась над Кристиной. Проблеск радости в темноте.

Теперь ее трясло в то время, как Джулиан обернулся, с по-прежнему пустым лицом, и посмотрел на нее.

Она приблизилась к нему, не в силах остановить себя от изучения его лица. Однажды он объяснил ей, что его любимым моментом в живописи и рисунке был тот момент, когда иллюстрация оживала. Прикосновение краски или кончика карандаша, которая преображала рисунок из плоской копии в живую, дышащую интерпретацию… улыбку Моны Лизы, взгляд в глазах Девушки с Жемчужной Сережкой.

Вот что ушло из Джулиана, подумала она, снова дрожа. Тысячи эмоций, которые всегда жили за его выражениями: любовь для нее, для его братьев и сестер, которая скрывалась за его глазами. Даже его беспокойство, похоже, полностью исчезло, и это было самым странным, чем что-либо еще.

Он сел на край кровати. На ней лежал блокнот на спиральной пружине для рисунков, который он небрежно отбросил в сторону, почти под подушку.

Джулиан обычно был привередлив на счет своих работ; Эмма отбросила желание спасти блокнот для эскизов. Она чувствовала себя потерянной в море.

Казалось, что все изменилось.

— Что с тобой происходит? — сказала она.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал Джулиан. — Я скорблю по моей сестре. Как по-твоему я должен себя вести?

— Не так, — сказала Эмма. — Я твой парабатай. Я чувствую, когда что-то не так. И горе не исключение. Горе — это то, что я чувствую, что я знаю. Это то, что ты чувствовал прошлой ночью. Но то, что я чувствую от тебя сейчас, Джулиан, это вовсе не оно. И это пугает меня больше всего.

Джулиан молчал некоторое время.

— Это прозвучит странно, — в конце концов сказал он. — Но могу ли я прикоснуться к тебе?

Эмма шагнула вперед таким образом, чтобы оказаться между его колен, в пределах досягаемости.

— Да, — сказала она.

Положив ладони на ее бедра, чуть выше пояса джинсов, он подтянул ее ближе, и она осторожно взяла в руки его лицо, проведя кончиками пальцев по его скулам.

Он закрыл глаза, и она почувствовала, как его ресницы задели ее пальцы. Что это? думала она. Что это Джулиан? Это не было похоже на то, словно он никогда ничего не скрывал от нее; нет, он скрывал от нее целую тайную жизнь в течение многих лет. Иногда он был похож на книгу, написанную на неразборчивом языке. Но теперь он был похож на книгу, которая была закрыта и заперта на дюжину тяжелых замков.

Он наклонил к ней голову, затрагивая ее кожу мягкими волнистыми волосами там, где задралась ее футболка. Он слегка приподнял голову, и она почувствовала теплоту его дыхания сквозь ткань. Она вздрогнула, когда он мягко поцеловал ее прямо над ее бедром; а когда он поднял на нее взгляд, то глаза, у него горели лихорадочным блеском.

— Полагаю, что я только что решил нашу проблему, — сказал он.

Она проглотила свое желание, замешательство и клубок неразборчивых чувств.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда Роберт Лайтвуд умер, — сказал Джулиан, — мы потеряли наши шансы на изгнание. Я подумал, что, может быть, горе и всепоглощающая боль, заставят меня разлюбить тебя. Его руки все еще были на бедрах Эммы, но она не чувствовала себя успокоившейся: его голос его был пугающе ровным. — Но это не так. Ты знаешь это. Прошлой ночью…

— Мы остановились, — сказала Эмма. Ее щеки покраснели, когда она вспомнила душ, скомканные простыни и солено-мыльный вкус поцелуев.