Первопонятия. Ключи к культурному коду Эпштейн Михаил

Естественно стремиться к чистоте. Так мы вплотную подходим к чистой сущности поэзии.

Борис Пастернак. Несколько положений[411]

Чистота – свобода от грязи, от примесей, от чужеродных вкраплений – считается одной из главных ценностей материальной и духовной культуры, условием здорового и достойного бытия.

Императив чистоты

Разделение чистоты и грязи – важнейшая тема детства, проходящая в виде строгого нравственного императива. «Надо, надо умываться по утрам и вечерам, а нечистым трубочистам – стыд и срам!» – в этих строках Корнея Чуковского прямо сопрягается состояние тела и души, соматика и этика. Быть нечистым – стыдно, ибо мы тем самым опускаемся в низший, менее оформленный разряд существ, мы как будто еще недостаточно родились. Вот почему в детстве умывание – важнейшая задача, ведущая к развитию чувства личности и собственного достоинства. Можно привести в пример множество детских стихов, где именно чистота рук и лица, тела и одежды выступает как основа всего педагогического назидания, как первоэлемент эстетического и морального воспитания, как символ красоты и добра, как залог всего «хорошего» в его отличии от «плохого» («Что такое хорошо и что такого плохо?» Владимира Маяковского, «Письмо ко всем детям по одному очень важному вопросу» Юлиана Тувима).

Таков, очевидно, принцип развития не только отдельного человека, но и всего человечества. В своем зарождении – в Древнем Египте, у пифагорейцев – этика и эстетика неразрывно связаны с гигиеной, правилами содержания души и тела в чистоте. Самоочищение – основа всех религиозных культов и становящейся из них мирской культуры. Обряд омовения занимает центральное место в монотеистических религиях (бар-мицва, крещение, омовение перед намазом). Крещение, то есть погружение человека в священную реку или купель, смывающее с него греховную нечисть, – главное таинство христианства. На Цейлоне углубленное созерцание воды считается уже достаточным для очищения. А путешествующим мусульманам, оказавшимся вдали от водных источников, вменяется в обязанность очищать себя слоем песка или земли. Субстанция обряда меняется, но функция остается неизменной[412].

Биологические предпосылки культа и культуры – общая проблема естественных и гуманитарных дисциплин. «Существует ли природное основание у религии, покоящееся на великом и всеобщем жизненном процессе, который произвел на свет человечествои все еще держит его в подчинении…?»[413] – этот вопрос на разные лады повторяют многие антропологи, историки религии и цивилизации. И здесь нельзя не обратить внимание на одно свойство живых существ – инстинкт самоочищения, который в своем поступательном развитии обладает потенцией созидать культ и культуру.

Самоочищение: от мухи до человека

Если присмотреться к тому, что делает муха, когда она ничего не делает, то можно увидеть, что она умывается всухую, обтирая лапками головку и прочие части тела. Обычно мухи ассоциируются с нечистотой, но фактически едва ли не большую часть времени эти «неряхи» заняты кропотливой личной гигиеной. Энтомологи признают невероятную чистоплотность мух и считают их морфологически чуть ли не самыми совершенными среди насекомых. Поползав немного по столу, они начинают долго сучить лапками, очищаясь от грязи, налипшей с клеенки. Не только они для нас источник заразы, но и мы для них; притом они уделяют гигиене гораздо больше внимания и времени, чем люди.

И собаки, и кошки – это гигиенические машины, которые работают всеми рычагами своего тела, чтобы удалить мельчайшие пылинки с самых удаленных его частей. Языком они смачивают лапы, чтобы подвергнуть свою шкурку влажной уборке, затем облизывают эту пыль, пуская ее в расход по пищеварительному тракту, и снова протирают, и снова облизывают. В общем, если взять некую непрерывную нить жизни, ее основу, на которую наслаиваются все другие занятия, – то эта основа есть умывание, облизывание, вычесывание… Можно сказать, что жить для этих существ означает чистить себя.

Человек уделяет физиологической чистоте несравненно меньше времени. Презренные насекомые, вроде мух, на самом деле аристократы природы, в сравнении с которыми разумные существа – неряхи и растрепы. Но зато сколько сил и времени уходит на другое: на познание и творчество, на переделку природы! Стоит задуматься: что в жизни человека соответствует тому грандиозному месту, какое занимает самоочищение в жизни животных? Очевидно, строитель цивилизации потому освободился от необходимости постоянно подвергать себя омовению, что нашел иные способы защиты от окружающей среды: во-первых, одежду, во-вторых, жилище, в-третьих, городскую или сельскую среду обитания, и т. д. Человек ограждает себя от хаоса множеством культурных слоев, а те частицы грязи, которая все-таки проникают через их толщу, уничтожает уже обычным гигиеническим способом. Но в принципе свою потребность в чистоте человек стал исполнять, так сказать, «превентивно». Не есть ли все то, что принято называть культурой, – лишь гигантский заслон человека от мусора, беспорядка окружающей среды, то есть иначе реализованная потребность приводить себя в порядок?

Разумеется, можно спорить, имеются ли вообще инстинктивные, врожденные мотивации у культуры. Но такая антропологическая ориентация лежит на одном из главных путей современной науки. Так, «антропный принцип» широко обсуждается в физике, которая склонна объяснять законы природы и физические константы (такие как скорость света или постоянная Планка) их необходимостью для появления человека во вселенной. При малейшем изменении констант феномен человека просто не мог бы иметь места, в космосе не было бы условий для его зарождения и выживания как биологического существа. Если уж антропный принцип применим к изучению неживой природы, то тем более поведение животных может рассматриваться как совокупность условий, делающих возможными появление человека как культурного существа. Если допустить, что культура заложена уже в природе как саморазвитие некоего инстинкта, удовлетворение которого постепенно выводит человека за ее предел, то не есть ли самоочищение именно та мотивация, которая вернее всего способна работать на созидание культуры, точнее, самозарождение ее из природы.

Груминг среди других инстинктов

В прошлом культуросозидательная роль часто приписывалась половому инстинкту (теория либидо и сублимации) или чувству голода (немецкая пословица «Человек есть то, что он ест», теоретически переосмысленная Л. Фейербахом[414], и соответствующие учения экономического материализма). Невозможно отрицать огромную роль этих врожденных мотиваций в становлении сложнейших форм и ритуалов культурного поведения. Следует заметить, однако, что по своей энергетической сути это «консервативные» мотивации, которые либо пополняют утраченное (питание), либо разряжают накопленное (совокупление), то есть восстанавливают утраченный баланс организма с неживой и живой средой. В акте утоления пищевого или полового голода организм как бы встраивается в среду, образует с ней одно целое, наполняет себя извне или размножает себя вовне. Еда и совокупление выражают существенную неполноту человека и ставят его в зависимость от внешнего мира. Он должен постоянно наполняться внешним и переливаться во внешнее, чтобы поддерживать свое бытие и производить потомство.

Акт самоочищения, напротив, есть порожденное самой природой преодоление природы, самоосвобождение материального существа из пут материи, способ достижения индивидуации, обособления. Очищая себя, человек принадлежит уже не внешней среде, которая «липнет» к нему и затягивает в себя, а чему-то иному, для чего он и извлекает себя из навязчивого вещества.

Экономические и сексуальные теории культуры на самом деле быстро разоблачают себя как теории отрицания культуры, что практически обнаруживается в социальных и сексуальных «революциях», резко нигилистических по отношению к культуре и, при последовательном проведении, способных разрушить ее. Инстинкт самоочищения, напротив, направлен на отделение организма от среды и повышение его упорядоченности (чистоты) по сравнению со средой.

Самоочищение возможно даже при отсутствии грязи – это процесс самодовлеющий, чувственно самоценный. Показательно, что животные, как правило, уделяют гигиене больше времени, когда находятся в стрессе, испытывают тревогу. Ф. Хантингфорд предполагает, что чистка каким-то образом связана с мутациями организма или с другими отклонениями от поведенческой нормы животных. Так, у мышей, приведенных в состояние нервного шока, наблюдалось беспрестанное умывание мордочек – жестикуляция, как бы призванная восстановить нормальную психическую саморегуляцию, вернуть «ощущение себя»[415]. К сходному выводу, что интенсивное умывание у животных часто служит реакцией на конфликтную или устрашающую ситуацию, приходит психолог Б. Баннел[416].

«Я себя трогаю – значит я существую». Таков нервно-тактильный механизм снятия стресса: гладить себя, окутывать влажной пеленой – состояние погруженности внутрь, отрешенности от среды. Существенно, что в этом самоочищении животное поворачивается навстречу себе, оглядывает и ощупывает себя со стороны. Поедая и совокупляясь, особь устремлена к чему-то внешнему, как бы «выскакивает» из своей шкуры в состоянии безостановочной и безоглядной поглощенности другим – добычей или партнером. И только самоочищение не выводит животное из себя, а возвращает к себе. Не отсюда ли человеческое самосознание, типологически столь близкое потребности ощупать себя, очистить от всего внешнего, наносного, исторгнуть, словно из налипшей шелухи, ядро своего истинного «я»?

Очищение и рефлексия

Сознание, или рефлексию, можно определить как акт возвращения существа к самому себе, как вычленение в совокупности ощущений той самости, субъектности, которая и есть носитель этих ощущений. Одним из первых в психологии рассмотрением рефлексии занялся Адольф Буземан, который трактовал ее как всякое перенесение переживания с внешнего мира на самого себя. В этом смысле самоомовение – физический аналог и прототип рефлексии. Нет другой такой ситуации в наей обыденной жизни, когда мы последовательно воспроизводили бы все очертания собственного тела, как бы творили в воздухе его объемную модель. Моющая и мылящая рука выступает как орган самоощущения. Обычно она взаимодействует с внешней реальностью (брать, давать, трогать), а тут возвращается к собственному телу. «Всякая нечистоплотность кажется нам несовместимой с культурой. <…> Нас не удивляет, что употребление мыла кому-то кажется прямо-таки мерилом культуры», – писал Зигмунд Фрейд[417].

Самоочищение – это своего рода тактильный аналог наблюдению себя в зеркале. Один из признаков, по которому зоопсихологи и этологи определяют степень рефлексии у животных, является способность отождествлять себя с изображением в зеркале. Эта способность, обнаруженная пока что только у шимпанзе и орангутанов, проверяется так: на тело наносятся пятна, которые можно увидеть только в зеркале. Если животные пытаются их счистить, значит они узнают себя. Это еще одно свидетельство опосредованной связи рефлексии и чистки: видеть себя – касаться себя.

Рефлексия есть самоудвоение в зеркале собственного сознания, но первичной формой такого самоудвоения является совокупность метателесных акций, направленных на идентификацию собственного тела. Во многих языках, в том числе и русском, «схватить», «уловить» означает «понять»: мышление – схватывание, а собственно рефлексия – схватывание себя. Это «хватание себя», с целью отделить себя от не-себя, выступает как природное начало рефлексии. В акте самоочищения животное ищет и добывает себя, а не чужое. Животное может заниматься этой гигиеной подолгу, черпая в ней самоцельное наслаждение, как и человек черпает самоцельное наслаждение в культуре, находя в ней все более тонкие средства самоорганизации, отличения себя от не-себя и обретения себя в себе. Автоэротизм – удовольствие, доставляемое прикосновениями к собственному телу. Если эротическое удовольствие служит целям размножения и продления человеческого рода, то автоэротическое удовольствие может служить цели фильтрации грязи, создания культуры.

Груминг и семиотика границы

Научная литература об инстинкте чистки (grooming) среди животных относительно невелика[418]. В обобщающих трудах и учебниках по этологии этой проблеме уделяется всего несколько абзацев или строк, как правило подчеркивающих ее сложность и неизученность – на всем эволюционном пространстве от мухи до обезьяны. Ф. Хантингфорд приходит к выводу о том, что муха в процессе умывания, как сложная кибернетическая система, принимает целый ряд иерархически соподчиненных «решений», касающихся последовательности в очищении передней части тела, головы, ножек и т. д., и рисует сложную схему таких операций[419]. Как отмечают исследователи обезьян, «эпизоды чистки… занимали почти все время за период наблюдения»[420].

Внимание специалистов привлекает прежде всего тот загадочный факт, что чистка отнюдь не всегда связана с наличием грязи на теле животного. Часто этот процесс лишен прямой физиологической цели и служит скорее актом социального общения или механизмом нервной компенсации. Многие высшие млекопитающие проявляют наклонность к чистке «независимо от конкретной нужды. <…> Животное не ждет, пока его шкурка загрязнится, потускнеет или в ней заведутся паразиты»[421].

В некоторых животных сообществах, например у бабуинов, развит обряд взаимного очищения, который служит «наиболее частым и очевидным выражением „дружественности“»[422], а у многих видов птиц «первоначальной функцией охорашивания и груминга было соблюдение чистоты, но в ходе эволюции все больше возрастала важность другой функции – способствовать образованию брачных пар»[423]. Причем такая взаимная – парная или коллективная – чистка «направлена преимущественно на те части тела, которые наиболее труднодоступны для самого животного»[424], то есть дружеские и брачные узы поддерживаются неспособностью отдельной особи себя очищать. Эта «спрятанность» отдельной особи от самой себя оказывается стимулом привлечения другой, что создает своего рода прообраз диалогического отношения в мире животных: чистота, то есть выделенность себя, предполагает знание себя со стороны другого, ибо только со стороны я могу обрести завершение своего «я».

М. Бахтин назвал эту ситуацию, образующую основу культуры, «вненаходимостью».

Ведь даже свою собственную наружность человек сам не может по-настоящему увидеть и осмыслить в ее целом, никакие зеркала и снимки ему не помогут, его подлинную наружность могут увидеть и понять только другие люди благодаря своей пространственной вненаходимости и благодаря тому, что они другие. В области культуры вненаходимость – самый могучий рычаг понимания[425].

Как ни парадоксально, этот культурный концепт применим к природе, причем на первичном, материальном уровне: животное не может полностью вылизать себя – для этого ему нужен язык другого. Для саморегуляции своего бытия оно нуждается в партнере. «Для большинства приматов груминг (чистка) – важная социальная активность, функция которой – не только удаление паразитов с кожи, но также „общественное цементирование“, подтверждение социальных уз. Большей частью груминг происходит между близкими родственниками, но устойчивые взаимоотношения, подкрепляемые грумингом, могут существовать не только между родственниками»[426].

Сказанное выше о приматах относится и к примитивным человеческим обществам, где, по словам М. Л. Бутовской, груминг «является филогенетическим гомологом аналогичного поведения других приматов. Груминг наблюдается во всех традиционных обществах (в виде обыскиваний головы, выщипывания волос на теле, очистки кожи от отшелушившегося эпидермиса, выдавливания гнойничков и пр.) и занимает существенное время в бюджете времени ежедневной активности членов группы»[427].

В книге Робина Данбaра «Груминг, сплетня и эволюция языка» на большом полевом материале изучения приматов выдвигается гипотеза, что даже речь происходит от обрядов чистки, которая выполняет функцию скрепления социальных групп. Бабуины и шимпанзе живут группами по 50–55 особей и посвящают чистке одну пятую своего времени, но люди живут в еще более крупных коллективах. Даже если ограничить состав ближайшей социальной группы (на производстве, в армии и т. п.) размером 150 человек, для осуществления взаимной чистки каждому понадобилось бы 40 % времени, что практически неосуществимо. По мере того как группы разрастаются, непосредственный физический контакт между их членами становится невозможен – и уступает место «сплетне». Сплетня – это чистка языком, уже не в его осязательном, а произносительном качестве. Язык позволяет общаться одновременно многим со многими и облегчает установление и поддержание социальных контактов в большой группе. Члены группы обсуждают друг друга: кто хороший, кто плохой, кто с кем дружит и т. д. Язык – это способ «пeрeмывать косточки» ближним, «дешевая и сверхэффективная форма груминга»[428].

Культура часто определяется как многоуровневaя система языка, на котором человечество общается само с собой (внебиологический способ автокоммуникации человеческого рода). Но оказывается, что культура имеет отношение не только к языку как системе знаков, но и к языку как органу в ротовой полости. Как показывают современные исследования в области этологии и зоосемиотики, далеко не случайно, что один и тот же орган служит орудием груминга – и орудием символической артикуляции.

«…Процесс очищения сам вознаграждает себя, поскольку производит некоторую стимуляцию или усиление»[429]. Вот эта самовознаграждающая функция чистки и есть аналог или прафеномен всех культурных процессов, в ходе которых человек пропускает весь окружающий мир через набор фильтров – гигиенических, информационных и др. Знаменательно, что в русском языке само понятие «чистого» этимологически родственно понятию «цедить» – пропускать через фильтр. «Чистый» – страдательное причастие от «цедить»: «цедтый», то есть «процеженный»[430].

Культура как фильтрация. Семь уровней очищения

Состояние человека в культуре хорошо передается словами Ницше: «…крайняя чистота в отношении себя есть предварительное условие моего существования, я погибаю в нечистых условиях, – я как бы плаваю, купаюсь и плескаюсь постоянно в светлой воде или в каком-нибудь другом совершенно прозрачном и блестящем элементе»[431]. Этим прозрачным и блестящим элементом, которым омывает себя человек, не обязательно должна быть вода. Это может быть система общественных ритуалов, законы логики, правила нравственности… Важно лишь, чтобы этот элемент уносил с собой хаос, продукты распада. Феномен человека и построенной им цивилизации возможен потому, что животное чистит себя, но именно продолжая чистить себя, человек перестает быть животным.

«Фильтр» – одно из важных понятий современной культурологии. Культура есть система границ, каждая из которых наделена своей избирательной и пропускной способностью: отделять «свое» от «чужого». Культура как целое предстает, в семиотических терминах, как многослойная система фильтров – гигиенических, этических, ритуальных, информационных, многократно очищающих внутреннее пространство культуры от внешнего хаоса, «грязи» и «шумов» окружающего мира. Приведу высказывание Юрия Лотмана:

Функция любой границы или фильтра (от мембраны живой клетки до биосферы, которая, согласно Вернадскому, есть подобие мембраны, покрывающей нашу планету, и до границы семиосферы) состоит в том, чтобы контролировать, отфильтровывать и приспособлять внешнее к внутреннему. Эта инвариантная функция реализуется по-разному на разных уровнях. На уровне семиосферы она предполагает отделение «своего собственного» от «чьего-то чужого», фильтрацию того, что приходит снаружи и трактуется как текст на чужом языке, и перевод этого текста на свой собственный язык. Таким образом, внешнее пространство структурируется[432].

Характерно, что Лотман ссылается на Вернадского, само понятие «семиосферы» строит по образцу биосферы и находит аналог семиотической границы, как основополагающего фактора культуры, в клеточной мембране. Но если такое уподобление текста первичной клетке по-своему закономерно, то тем более целесообразно сравнивать те фильтры, которые используются в человеческой культуре и в поведении животных, поскольку здесь обнаруживается возможность уже не просто аналогии, но какой-то более существенной – генетической или даже исторической – связи. Не есть ли культура – ряд повышающихся уровней груминга, индивидуального и коллективного, то есть процесс непрерывной фильтрации, идущий от уровня физической гигиены до религиозных законодательств? Все разнообразные сферы культуры, включая науку, искусство, этику, оказываются фильтрами, осуществляющими самоочищение человека и человечества.

Можно условно выделить семь основных фильтров – этапов поступательного развития «очистительного» инстинкта. Одновременно это этапы выделения человека из природы: гигиенический, экономический, социальный, эстетический, этический, интеллектуальный и религиозный.

Гигиена – это чистота тела ради здоровья самого тела, самосохранения биологической особи. На этой стадии инстинкт действует как у животных, так и у человека, хотя у человека несравненно усложняется система искусственных фильтров, обеспечивающих чистоту организма: сюда включаются практически все изделия легкой, пищевой и фармацевтической промышленности. Особенно важна система диетических предписаний, включающая разделение всей пищи на «полезную» и «вредную», «чистую» и «нечистую», «кошерную» и «некошерную».

Второй фильтр, отделяющий свое от не-своего, – экономический: чувство собственности и система относящихся к ней прав и обязанностей. Любопытно, что во французском языке слово «propre» означает «собственный» – и одновременно «чистый», «опрятный», «чистоплотный». Инстинкт собственности – это сдвиг инстинкта чистоты за физиологическую границу. Собственность – это чистота нашего пребывания уже за пределом своего тела, в «своих» вещах, очерчивающих внешнюю границу нашего «я». Отсутствие собственности, общая собственность, присвоение чужой собственности – признак или причина нечистоплотности, и, наоборот, щепетильность, скрупулезность, аккуратность – качества хорошего собственника. По этологическим данным, у детей в два-три года чувство собственности вполне развито, причем самым важным является не размер собственности, а четкость и ясность ее границ. Этот же фильтр определяет проведение территориальных, государственных границ, через которые иностранное «процеживается» по определенным правилам (виза, таможня). Если правила гигиены определяют здоровье тела, то права собственности – здоровье общественного организма.

Третий фильтр – социальный, сословный, разделяющий разные классы и касты общества на основе чистоты крови или образа жизни. Например, касты в индийском обществе разделяются по признаку чистоты и нечистоты, так что представители низших каст занимаются «грязным» промыслом – стирают белье, обмывают трупы – и сами являются неприкасаемыми для высших каст, которым запрещено заниматься физическим трудом. В аристократических обществах «чистота породы» отделяет дворянство от плебса. Разделение «физического» и «умственного» труда, «синих» и «белых» воротничков также проходит преимущественно по линии «грязного – чистого».

Четвертый фильтр, где чистота уже не подчиняется физиологическим или утилитарным критериям, – это эстетика: чистота ради самой чистоты. Эстетическое, по Гегелю, – это идея, достигшая наиболее совершенного чувственного воплощения, следовательно наиболее очищенная от чуждых материальных вкраплений, нарушающих идею данного рода или вида. Быть красивым – значит отделить от себя все «не-свое», выявить свой внутренний образ, эйдос, стать вполне собой.

Следующий фильтр – этика. Самое чистое, гигиенически здоровое и эстетически прекрасное тело не обеспечивает чистоты души, которая требует освобождения как раз от низших влечений и побуждений, даже тех, которые направлены на чистоту самого тела. Нужно отделить от себя уже не вещественную грязь, а грязь вещественности как таковой. Отсюда императив скромности, умеренности, воздержания, с которого начинается культура, выделяющая человека из состояния дикости. Древнейший памятник афористики – египетское «Поучение Кагемни» (2980–2900 до н. э.), начало которого гласит: «Счастливым останется скромный». Благородная сдержанность противопоставляется природной необузданности.

Интеллект, или логика, – это следующий фильтр: способность очиститься от единичности, посмотреть на себя со стороны, с точки зрения всеобщности. На этой стадии важен сам момент разделения, посредством которого мыслящее существо отстраняется не только от извне пристающей грязи, не только от эманаций собственного тела, но и от эмоционально-экспрессивного «я», восходит над собственной субъективностью. По Декарту, ясность, отчетливость, самоочевидность – главный критерий рационального суждения: идея должна быть очищена от всего смутного, сомнительного. Правила логики – квинтэссенция чистоты, извлеченной из случайных, хаотических, произвольных отношений между предметами. Это интеллектуальное самоочищение, по-своему еще более радикальное, чем этическое.

Чистота в гигиеническом смысле принадлежит природе; в экономическом, социальном, эстетическом, этическом и логическом – культуре, состоящей из этих пяти основных компонентов. Наконец, есть еще чистота в сверхприродном и сверхкультурном, религиозном смысле. Она коренным образом отличается от предыдущих видов чистоты тем, что источник грязи обнаруживается здесь не вовне, а в себе, в самой глубине личности – как первородный грех, отпадение от божества, подверженность страстям, рабская привязанность к объектам природы и идолам общества.

В основе религиозной чистоты лежит табу – запрет на прикосновение, который поначалу имел, возможно, элементарно гигиенический смысл. Запрещалось прикасаться ко всему грязному, низкому, заразному, что грозило физическому существованию рода. Но в какой-то момент смысл табу преобразился: человек почувствовал, что прикосновение к чему-то может пачкать не только его самого, – он сам может кого-то испачкать. Не только окружающее грязнее его – он сам грязнее чего-то высшего, более чистого, чем он сам. То, к чему нельзя прикасаться не из опасения загрязниться, а из опасения загрязнить, и есть священное. Если культура оберегает человека от чего-то внешнего, то в культе человек оберегает нечто высшее и внутреннее от самого себя. Такой переход от культурного к религиозному мог свершиться лишь через высшую точку культуры – интеллектуальное самоотстранение, в ходе которого человек перестал смотреть из себя и посмотрел на себя. Теперь, в беспристрастном и надличном состоянии ума, он смог рассмотреть свое «я» как то опасное, от чего исходит нечистота и что требует системы воздержания и запретов. Так возникло священное – высшая степень чистоты, по отношению к которой человек осознает себя нечистым, первородно греховным.

Таким образом, инстинкт самоочищения, возникая в животной особи, ведет ее за пределы природы, через все сферы культурного самоутверждения человека, – к тайне священного, к неприкосновенной чистоте божества.

Чистое и нечистое

Человек достиг наибольшего в искусстве самоочищения, даже, можно сказать, создан, как культурное существо, инстинктом чистоты. Но именно поэтому он постоянно ощущает не только окружающий мир, но и, главным образом, самого себя источником нечистоты. Инстинкт чистоты может вести к перфекционизму, к мучительной и порой самоубийственной мании совершенства. При этом даже животные порой воспринимаются как более чистые существа – именно потому, что они не противопоставлены окружающей среде и сами критерии различия между чистым и грязным для них снижены.

Андрей Синявский выразительно передает эту манию чистоты, приводящую человека даже к желанию смерти – как последнего очищения от самого себя, от неустранимой грязи своего физического существования:

Почему-то грязь и мусор сосредоточены вокруг человека. В природе этого нет. Животные не пачкают, если они не в хлеву, не в клетке, то есть опять-таки – дела и воля людей. А если и пачкают, то не противно, и сама природа, без их стараний, очень быстро смывает. Человек же всю жизнь, с утра до вечера, должен за собой подчищать. Иногда этот процесс до того надоедает, что думаешь: поскорее бы умереть, чтобы больше не пачкать и не пачкаться. Последний сор – мертвое тело, которое тоже требует, чтобы его поскорее вынесли[433].

И через несколько страниц: «Хорошо, уезжая (или умирая), оставлять после себя чистое место». И следующая мысль: «Господи, убей меня!»[434]

Путь от грязного к чистому далеко не прямой, на нем возникают попятные и круговые движения, когда чистота, возникая на одном уровне человеческого бытия, допускает и даже требует загрязнения на другом. Религиозные и этические понятия чистоты часто вступают в противоречие с гигиеническим и эстетическим. Так, св. Катерина Сиенская, преодолевая свое отвращение к язвам больных, за которыми ухаживала, заставила себя выпить чашу гноя. Религиозное очищение может не только пренебрегать правилами гигиены, но и закономерно приводить к ритуальной нечистоте, так что соединение плоти с грязью должно свидетельствовать о нечистоте самой плоти, которую превозмогает аскет или святой, намеренно «запускающий» свое тело.

В других случаях ритуальная нечистота, например посыпание головы пеплом в знак скорби, может служить знаком самоотождествления с прахом умерших – или орудием предотвращения смерти, как бы добровольной прививкой против нее. Мэри Дуглас описывает похоронный обряд африканского племени ньякюса, обитающего к северу от озера Ньяса: «…в обряде оплакивания активно поощряется грязь. Скорбящих забрасывают мусором… Добровольное приятие символов смерти – нечто вроде профилактики против действия смерти»[435].

Иными словами, грязь может активно использоваться и в культовом, и в культурном обиходе человечества, восстанавливаясь на одних уровнях, чтобы преодолеваться на других, так что процесс самоочищения постоянно создает помехи самому себе. Это подтверждается постоянно растущим количеством мусора и отходов, создаваемых культурой и подтачивающих ее собственное гигиеническое основание. Культура имеет свойство загрязнять себя тем самым, от чего она очищается, – подобно ребенку, размазывающему по лицу собственные выделения.

Именно благодаря интенсивности самоочищения человек из всех природных существ оказывается и самым чистым, и самым грязным. Можно даже сказать, что человека отличает от других существ не столько достигнутая чистота, сколько степень различенности чистого и нечистого.

Дом, Оболочка, Совесть, Сознание, Тело

Чтение – восприятие и понимание письменного текста; в более широком смысле – интеллектуальное и эмоциональное вхождение в тот мир, который знаково представлен в тексте, особенно художественном, создающем образ иного бытия.

Чтение – умножение миров

Сколько книг мы прочли – столько жизней и прожили! Книги переселяются в читателей, множат их личности и судьбы. После чтения чувствуешь какой-то гул, вошедший в твою тишину, веянье и отголосок иной жизни, вдруг пересекшейся с твоей. Литература – множитель миров, населенных воображаемыми двойниками: благодаря им ты оказываешься в многоголосом мироздании, вмещаешь все времена, характеры, судьбы. Родовая особенность человека в том, что, с одной стороны, он более индивидуален, более отличается от своих собратьев по биологическому виду, а с другой стороны, более универсален. Он обитает во многих мирах, и независимо от того, верна ли физическая гипотеза о множестве параллельных вселенных, она постоянно подтверждается литературой. Человек сочиняет истории и делится ими с другими, потому что ему тесно внутри своей истории, он существо многомировое.

«Мадам Бовари – это я», – сказал Флобер. Намеренно или нечаянно он повторил утверждение Людовика ХIV: «Государство – это я». Но какая разница! Государства Людовика давно уже нет, а каждый читатель романа «Мадам Бовари» может воскликнуть вместе с автором: «Эмма – это я». И даже перенести это чувство на самого автора по закону тождества: «Флобер – это я». Флобер господствует над всеми мирами и неисчислимыми душами читателей, где вместе с Эммой Бовари поселился и он, ее создатель

Заслуги читателей перед литературой

Кризис литературы может наступить из-за нехватки читающих в условиях, когда пишущих становится все больше. Общественное призвание читателя – все более редкое и героическое. Искусство чтения – чистое «искусство для искусства» – сходит на нет по мере того, как растут технические возможности и социальные амбиции каждого сделаться автором. Если раньше один писатель мог рассчитывать на внимание тысяч читателей, то вскоре может оказаться, что тысячи писателей борются за внимание лишь нескольких десятков читателей. По-настоящему бескорыстных, то есть читающих из любви к чтению, а не в обмен на то, чтобы их писания тоже читали. И тогда литература схлопнется в себя. Культура как коммуникативная система разрушается диктатурой выражения над восприятием, предложения над спросом. Нужно сделать позицию «потребителя» столь же привлекательной, социально и эстетически значимой, как и позицию «производителя».

Как же поощрять романтиков и авантюристов чтения? Учредить почетное звание «Читатель-герой». Пусть писатели и издатели, осознав свои общие интересы, совместно учредят премию «За читательские заслуги перед литературой». Читателям должна присуждаться Нобелевская премия по литературе, ведь литература – общее дело писателя и читателя. Все почести до сих пор доставались только творцам: писателям, режиссерам, актерам, композиторам, исполнителям; но ведь вся их деятельность совершенно бессмысленна без тех, кому она предназначена. Среди читателей, зрителей и слушателей тоже есть свои гении, крупные таланты, а также середнячки и бездари. Гениальный писатель может быть бездарным читателем, и, наоборот, гений чтения не всегда способен написать хоть одну яркую строку. Между этими двумя способностями: художественным выражением и художественным восприятием – нет прямой корреляции. И поэтому «восприниматели» столь же важны для искусства, как и «выразители»; они заслуживают самостоятельного признания, поощрений и, быть может, даже табеля о рангах. Есть читатели высших рангов, способные воспринимать в текстах даже больше того, что писатели стремились в них вложить. И как мера продуктивности писателя мерится не только количеством, но и качеством написанного, так есть и читатели, глотающие по книге в день, и читатели, которые пригубливают и смакуют каждую строчку, как глоток драгоценного вина.

Чтение и жизнь

Известны величайшие писатели мира – а кто величайшие читатели? У кого брать уроки читательского мастерства? Нам интересно, в каких обстоятельствах рождалась та или иная известная строка, – а в каких обстоятельствах она читалась? Переворачивала жизнь? Как откликаются разные строки в жизни тех или иных читателей? Как они влюбляются, идут на войну, совершают подвиги и открытия под воздействием тех или иных страниц?

Кто-то прочитал у Пастернака («В больнице»), как смертельно больной обращается к Богу:

и вдруг перестает бояться смерти. Идет на смелый поступок, который может стоить ему жизни. И побеждает. Не написавший ни одного стиха, он, конечно, великий читатель. Он прострочил чужими строками свою жизнь.

А вот пара влюбленных. Он решил: надо уехать. Его ждет важное дело. Последнее свидание. Еле сдерживают слезы. Раскрывают томик Мандельштама «Tristia»:

И все становится ясным. Он не может уехать. Строки спасают любовь, а может быть, и создают новую жизнь.

И это только отдельные строки. Тем более целое произведение может определять личность и судьбу! Кто-то бредит лермонтовским «Выхожу один я на дорогу…» – и всю жизнь так и бредет одиноко по своей дороге, упрямо повторяя: «Уж не жду от жизни ничего я…» А кого-то совратил Печорин, и он пускается в экзистенциальный флирт и опасные эксперименты. Ему уже за сорок, а он все еще Печорин, надолго переживший своего литературного прототипа.

Мы сами не подозреваем, до какой степени книги творят нас. Может быть, именно в этом второй, обширнейший смысл латинского изречения: «Книги имеют свою судьбу». Судьба книги – это судьбы ее читателей. Кстати, полное изречение Теренциана Мавра таково: «Pro captu lectoris habent dua fata libelli»: «Книги имеют свою судьбу смотря по тому, как их принимает читатель». В нашем сознании раздается неумолчный говор цикад – цитат из всего прочитанного. Если мы совершаем необъяснимые для себя поступки и ищем, кто же нас подтолкнул к ним, – оглянувшись, мы часто можем заметить скромно удаляющуюся фигуру писателя. Кто виноват? Ну конечно Пушкин – все те, кто непрерывно кроят и перекраивают читательскую жизнь, как в старину парки пряли нити судеб. Все наши мысли и поступки пронизаны отзвуками литературных сюжетов, лирических признаний, драматических столкновений.

А с кем еще нам себя соразмерять? О ком мы знаем так много, как о Пьере Безухове или Дмитрии Карамазове, Анне Карениной или Сонечке Мармеладовой? О самых близких и то не знаем половины того, что знаем о каком-нибудь ничтожном Акакии Акакиевиче. В том и дело писателей – создавать для наших жизней всеобъемлющую резонансную среду, где мы можем угадывать свои прообразы, спорить с ними, воплощать их и перевоплощать собой. Уж на что своевольный был юноша Володя Ульянов, а кем бы он стал, если бы в один несчастный день его не перепахала одна далеко не лучшая русская книга (роман «Что делать?»)? А с ним – и всю страну, весь ХХ век.

Было бы драгоценно для общественного признания литературы собирать все случаи, когда то или иное произведение вдруг решающим образом действовало на читателя, меняло его жизнь. Рядом с антологией литературно-критических отзывов на Достоевского могла бы вырасти еще более важная антология «Достоевский в жизни читателей». Туда вошли бы, в частности, граффити на грязно-зеленых стенах лестничного пролета, ведущего в легендарную каморку Раскольникова в одном из петербургских «доходных домов». На подходе к чердаку можно прочитать (правописание сохраняется):

Родя мы с тобой

Родя мы тебя любим

Раскольников, ты наш кумир!

Родя! respect

Кто-то заранее готовит себя к испытаниям и к одиночеству сверхчеловека:

тяжолая жизнь – дорога сверхчеловека

я живу в пустыне

А кто-то уже готов перехватить у Роди орудие его сверхчеловеческих прав:

Гони топор, Родя!

И только один упрек звучит с этих обшарпанных стен, да и тот скорее ласково-шутливый:

Ты зачем старушку замочил. А?

Плохо это или хорошо, но этим мыслям предстоит воплотиться в жизни тех юных читателей, которые сейчас для забавы изобразили их на стене – а потом изобразят делами. Или же они дочитают роман до конца, довообразят себя целиком: от «преступления» до «наказания», – и тогда опыт чтения войдет в их жизнь как прививка против того вируса своеправия, который пожирает все человечество в последнем сне Раскольникова?

Читатель как произведение

Понятие «литературного произведения» намного шире, чем обычно трактуется. Это не только то, что произведено в литературе, но и то, что произведено самой литературой. Читатель – тоже литературное произведение. Есть люди, в большей или меньшей степени «произведенные» литературой, но вряд ли кто-то из образованных или хотя бы умеющих читать может похвастаться тем, что целиком создан природой или самим собой. В общении с человеком всегда чувствуешь степень его «написанности» – и часто беседа происходит на уровне тех слов, высказываний, которыми каждый из нас стал благодаря литературе. Вот этого сочинил М. Булгаков. А того – Э. Хемингуэй или братья Стругацкие. А вот этого угадать сложнее: в нем слышится Серебряный век, но и постмодерн тоже. А от этого, увы, раздается только шелест газет.

Так что не будем скрывать от себя или стыдиться друг друга: все мы – слегка сочиненные. В отличие от персонажей, сочиненных целиком, читатели сочиняют себя в творческом союзе с писателями. Чичикову или мадам Бовари уже никуда не деться от своих создателей, Гоголя или Флобера. А у читающих есть широкий выбор потенциальных соавторов. Мы свободны сотрудничать с Гомером и Шекспиром, с Данте и Бальзаком, с Гёте и Толстым в тончайшем искусстве самосотворения. По собственной воле мы можем смешивать разные стили, добавлять чуть-чуть чеховского или бунинского, оттенять Руссо Вольтером, углублять Камю Кафкой, а к густому мазку Л. Толстого прибавлять тургеневской прозрачности. Читатели – вольные персонажи, сами выбирающие себе авторов и привлекающие целый их сонм, величайших гениев мировой литературы, для создания всего лишь одного персонажа – самого себя. Только в создании этого единственного персонажа – самого читателя – возможно сотрудничество таких непохожих, несовместимых авторов, как Данте и Бальзак, или Платон и Ницше, или Достоевский и Набоков. Каждому стоит «вчитаться в себя», как в одного из персонажей. Создан ли ты усилиями гениев – или ты продукт массового чтива?

Порой писателями становятся лишь для того, чтобы прочитать наконец ту книгу, которую еще никому не довелось написать. Достоевскому чего-то не хватало в Гоголе, ему чудился в Башмачкине кто-то другой, некто Девушкин, – вот почему он написал «Бедных людей». Жажда чтения несуществующих книг создает их авторов. Как война есть продолжение политики иными средствами, так писание есть расширение читательского опыта иными средствами. Писатель – это неутоленный или разочарованный читатель: он пишет то, чего ему не удалось прочитать у других. И горе той литературе, которая забывает о читателях – своих главных произведениях.

Возможное, Книга, Письмо, Слово, Творчество

Есть люди, которые умом создают себе сердце, другие – сердцем создают себе ум: последние успевают больше первых, потому что в чувстве гораздо больше разума, чем в разуме чувств.

Петр Чаадаев

Чувство – это внутреннее эмоциональное состояние человека, которое определяет его субъективное, оценочно-волевое отношение к окружающему миру.

Чувство и эмоция

Сама по себе эмоция стихийна и непроизвольна, это спонтанная, нейрофизиологическая реакция на определенную ситуацию, часто выраженная в поведении, мимике, жестах. Когда же эмоции выходят за предел конкретной ситуации и начинают устойчиво относиться к данному явлению, они переходят в чувства. Например, можно испытать эмоцию страха, если тебя задерживает полиция, – а можно испытывать чувство страха перед полицией вообще или перед властью как таковой. Эмоции – от чего, а чувства – к чему или к кому. Любовь – это чувство, возникающее из эмоций радости, удовольствия, восхищения, которые вызывает у нас данный человек. В принципе, одни и те же переживания могут быть эмоциями, если они вспыхивают инстинктивно и ситуативно, – или чувствами, если они складываются в стабильное отношение к предмету.

Чувство – это своего рода обобщение эмоций, придание им регулярности, и в этом оно сродни мышлению, которое тоже обобщает, оперирует понятиями и категориями. Между чувством и мыслью, конечно, есть та разница, что чувство не скрывает своей субъективности и прямо выражает отношение личности к предмету, тогда как мысль судит о предмете как таковом, предполагая неучастие, отстраненность субъекта. Сравним два высказывания: «Я люблю Н.» и «Н. – прекрасный человек». Первое выражает чувство, второе – мысль. Но грань между субъектным и объектным не всегда можно четко провести даже в точной науке (таковы, например, парадоксы наблюдателя в квантовой физике). Тем более она легко стирается в философии. Поскольку чувство может быть направлено на такой широкий круг явлений, как природа, искусство, общество, государство, в этой области предельных обобщений оно встречается с философией как наиболее обобщенной формой мышления.

Мировые, или философские, чувства

Среди многообразия чувств можно выделить такие, которые обращены к миру в целом, к законам бытия, к природе человека и благодаря своей универсальности поднимаются до ранга философских. Мировая скорбь, всесветная скука, вселенская радость, философская надежда… Чувство потерянного времени, если не успеваешь выполнить намеченное, – это просто чувство. Но меланхолия всеобщей бренности и обреченности, неумолимого хода вещей, разрушающего все привычное, – это философское чувство.

У философски чувствительного человека отношение к миру превращается в эмоциональную драму, в мыслительную страсть. Его мучают, радуют, потрясают не отдельные явления, а мироздание в целом. Екклесиаст – книга философических чувств и переживаний. «И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо все – суета и томление духа!» (Екк. 2: 17). Это мысль или чувство? Очевидно, чувство, коль скоро оно выражается словами «возненавидел», «противны стали». Но предметом этого чувства являются не отдельные лица и события, а «жизнь» как таковая и «все дела, которые делаются под солнцем». И разрешается это чувство обобщающей мыслью: «все – суета и томление духа!» Мысль и чувство переходят друг в друга, поэтому можно говорить о философском умо-настроении или мысле-чувствии.

В пушкинской трагедии Сальери испытывает к Моцарту не житейскую, но философскую зависть: зависть алгебры к гармонии, чувство величайшей несправедливости, доходящее до философского негодования. Мир неправильно устроен, если гуляке праздному достается гений, в котором отказано великому труженику. «Нет правды на земле… Но правды нет и выше!»

Философическими могут быть боль и скорбь, если они переживаются за все человечество. «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Это начало радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» стало началом и всей русской философии, которая замешана на чувстве страдания и сострадания, на карамазовском вопросе о детской слезинке.

Диапазон философских чувств чрезвычайно широк:

Философское презрение – презрение к тем мелким обстоятельствам, частностям, жизненной суете, которые отвлекают от главного, от поиска смысла жизни, от выполнения своего высшего предназначения.

Философский гнев – гнев против несправедливого мироустройства, которое одним дает все, другим ничего, праведных мучит, а нечестивых ублаготворяет.

Философское беспокойство – это тревога об ускользающем смысле целого, о том, что мир лежит в обломках и мысль не может собрать его воедино.

Философский страх – страх перед бытием, потому что оно непознаваемо, или перед небытием, потому что оно опустошительно, страх за свое маленькое «я», несоизмеримое с бесконечностью мироздания.

Философская грусть – грусть о том, что все проходит, нет ничего вечного под солнцем, даже великие дела и люди обречены на забвение и живая собака лучше мертвого льва.

Философское умиление – умиление перед слабым и малым, наделенным внутренней силой и величием. Именно такой род чувств лежит в основании даосизма, китайской мудрости, утверждающей, что гибкое и податливое сильнее твердого и жесткого.

Философская мука описана в «Идиоте» Достоевского:

Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. <…> Каждое утро восходит такое же светлое солнце… каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно,не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо…

Любое чувство, достигающее универсальности, может стать философским. Вообще, философски значимая граница проходит не между мыслями и чувствами, а между единичными, эмпирическими – и бытийными, обобщенными, всеохватными мыслями и чувствами. «Ваня – дурак» – мысль не философская, а «род человеческий глуп» – философская. Точно так же обида на грубого, надоедливого соседа не входит в диапазон философских чувств, а горечь от несовершенства мироздания – входит. Философично не только мыслить о радости, но и испытывать радость, если эта радость обращена не к конкретным событиям или ситуациям, но к мирозданию в целом, к законам бытия.

Призвание философии – формировать не только наши мысли, но и чувства; не только интеллектуально объяснять мир, но делать нас чувствующими гражданами мироздания, то есть восходить от переживаний житейских, ситуативных – к мирообъемлющим. Эту задачу можно описать стихами Уильяма Блейка:

Чувство более сопряжено с целостной личностью и завладевает ею более бытийно и событийно, чем отвлеченная мысль. Философия, которая ограничивается только мыслями, суждениями, силлогизмами, анализом понятий, не достигает уровня мудрости, то есть не выполняет своего предназначения. Недаром в библейских Притчах Соломоновых Премудрость представлена прежде всего в полноте своих чувств, как радость и веселье перед лицом Бога, и она разделяет эту радость со всеми любящими ее. Великие философы были открыты мирообъемлющим чувствам и страстям, которые и определили масштаб их мысли. Без переживания мысль мелка и тавтологична. Чувство, вложенное в понятия, но из них логически невыводимое, отличает синтетические суждения от аналитических. Сравним аналитическое суждение: «Все холостяки не женаты» – и синтетическое (апостериорное): «Все холостяки несчастливы». В первом связь понятий основана только на логическом анализе, во втором – на эмоциональном опыте.

Призвание философии именно в том, чтобы мыслями раздвигать область чувств, придавать им всеобщность – и чтобы чувствами раздвигать область мыслей, придавать им действенность. «Чувствительное сердце есть богатый источник идей…» – писал Николай Карамзин («Чувствительный и холодный»). Философии необходимо пройти курс сентиментального воспитания, чтобы, по выражению исихастов, «погружать ум в сердце», переживать то, что она мыслит. Воспитание предельно емких чувств, относящихся к миру и к человеку, – важнейшая часть философского образования.

Без понимания чувств мы не поймем и хода истории, тех величайших событий, которые происходят под их воздействием. Маркс писал, что когда идеи овладевают массами, они становятся материальной силой. Но массами овладевают не просто идеи, а идеи-эмоции, всеохватывающие чувства, которые равнообъемны и равномощны идеям, относятся к коллективному опыту, распространяются на жизнь общества или всего человечества. Исторические процессы в не меньшей степени, чем индивидуальное поведение, диктуются страстями, только иного масштаба. Революцию совершает философское чувство несправедливости мироустройства, озлобленности на существующий порядок вещей. Научными открытиями движет удивление перед загадками мироздания. В основе художественных произведений и технических изобретений лежит радость обретения свободы, позволяющей преодолевать сопротивление вещества и преображать мир.

Сложные чувства, их слияние и раздвоение

У чувств есть своя динамика и парадоксы. По аналогии со свободомыслием можно говорить о свободочувствии. Свободомыслие – это мышление, избегающее догматов религии и идеологии, бунтующее против общепринятых мнений. Свободочувствие – это свободная жизнь чувств, не подчиненных эмоциональным штампам и элементарному двоичному коду (любит – ненавидит, радуется – страдает, счастье – горе, смех – слезы). Многие люди никогда не испытывали таких чувств, как светлая грусть, сладкая боль или веселое горе, и даже не имеют ясного представления об этих слитных переживаниях.

Между тем чувства могут входить в столь же сложные комбинации, как и идеи. Например, в православной духовной традиции есть такое понятие, как «радостопечалие», означающее, что радость и печаль не сменяют друг друга, а сосуществуют в неразрывном единстве. «С усилием держи блаженное радостопечалие святого умиления, и не преставай упражняться в сем делании, пока оно не поставит тебя выше всего земного и представит чистым Христу», – призывает Иоанн Лествичник.

Еще одно слитное чувство можно выразить неологизмом «стрАдость»: радость и страдание в их неразрывности. Великая музыка, поэзия, драма передают это всеохватывающее чувство полноты жизни, круговорота радостей и страданий, взаимно преображенных. Наибольшая радость рождается из глубины страдания, как воскресение возможно только из глубины смерти. Страдость как бы вбирает в себя другие чувства, соединяет, симфонизирует их, как слитное переживание и превозможение самого раскола бытия/небытия. Согласно этимологическому словарю Фасмера, «радость» и «страдание» даже связаны общим корнем, который выступает также в «родить». Рождение – это и есть страдание, переходящее в радость. Общее между всеми этими понятиями – «страда», предельное усилие, порыв, напряжение всех сил, которое разрешается в чувстве освобождения. Радость тем и отличается от счастья или блаженства, что она не спокойна, не самодостаточна, это – порыв, мгновенный взлет на высшую ступень бытия. У Шиллера в «Оде к радости» – и в ее музыкальном воплощении у Бетховена в Девятой симфонии: «Там парят ее знамена / Средь сияющих светил, / Здесь стоит она склоненной / У разверзшихся могил». При этом страдость отличается от вышеупомянутого кроткого радостопечалия, поскольку и печаль не тождественна страданию. Радостопечалие – чувство тихое, смиренное, а страдость – бурное, деятельное, дерзновенное, по-своему титаническое.

Эстетическое двоечувствие – схождение и взаимоуничтожение противоположных аффектов страха и сострадания, вызываемых трагедией, – отозвалось в аристотелевском понятии катарсиса. Оно получило дальнейшее развитие в «Психологии искусства» Л. Выготского: задача искусства – привести читателя в парадоксальное состояние, когда то же самое, что вызывает его ужас или печаль, заставляет его радоваться и смеяться. «…Закон эстетической реакции один: она заключает в себе аффект, развивающийся в двух противоположных направлениях, который в завершительной точке, как бы в коротком замыкании, находит свое уничтожение»[436].

Двоечувствие приобретает философский характер, когда направлено на мироздание в целом. «С помощью пространства Вселенная охватывает и поглощает меня, а вот с помощью мысли я охватываю Вселенную» (Б. Паскаль). Научное открытие новых физических законов, параллельных вселенных и т. д. может вызывать у мыслящего человека двойственное чувство: затерянности, одиночества, космической агорафобии – и вместе с тем радости духовного овладения мирозданием.

Не воспринимать эти слитные чувства – все равно как не воспринимать смешанные или переходные оттенки цветов (лиловый, сиреневый, багровый): это своего рода эмоциональный дальтонизм. Лексикон чувств и без того беден, в нем не хватает многих слов, но и существующие слова, даже широко употребляемые в литературе, остаются для некоторых читателей пустым звуком. Свободочувствие – это и полночувствие, способность чувствовать за пределами и «поперек» всех стандартных эмоциональных классификаций, ощущать горькое в светлом и радостное в печальном, смешивать, как художник, все краски на палитре чувств. Это не значит – форсировать, вымучивать из себя заданные чувства, подчинять свою эмоциональную жизнь каким-то общепринятым нормам, рассудочным заданиям. Нужно просто развивать в себе эмоциональную тонкость, чувствительность, чтобы различать такие оттенки, к которым мы сейчас слепы и глухи.

Двоечувствие может проявляться не только в возвышенно-эстетических, философских или религиозных, но и в самых повседневных формах. Порой об опасности впервые узнают, когда она уже миновала. Например, случайно обнаруживают и благополучно удаляют опухоль, при этом одновременно испытываешь и ужас за себя прежнего, и радость за себя нынешнего. В сущности, мы должны были бы постоянно испытывать такое двойственное чувство: мы есть, а могли бы и не быть (не зачаться, не родиться, умереть в детстве, попасть вчера под машину). Или: меня увольняют с работы, я теряю постоянный доход, но приобретаю свободное время для самореализации. Такая вот «распялка чувств». Если постоянно «распяливать» себя на этом двоечувствии, вырастет субъективно переживаемая ценность жизни, но эмоциональная перегрузка может оказаться слишком высока.

Среди сложных чувств можно выделить также противочувствие – чувство, возникающее вопреки эмоциональному смыслу ситуации, в противоречии с собственной причиной и условием. Например, скука и раздражение возникают в условиях, располагающих к радости и торжеству; душевный подъем – в ситуации несчастья и крушения всех надежд; оцепенение и равнодушие – в ситуации, располагающей к переживанию горя. Противочувствие следует отличать от описанного выше двоечувствия, когда два противоположных чувства возникают одновременно. Противочувствие – не противоречие между чувствами, а противоречие между чувством и вызвавшей его ситуацией.

Чувства, как и мысли, и высказывания, могут быть саморефлективными, самореферентными, обращенными на себя. Надстраиваясь друг над другом, они образуют уровень метаэмоций. Изучение эмоциональных реакций родителей на эмоции их детей началось в 1997 году, когда возник и сам термин «метаэмоция» (американский психолог Джон Готмэн). Но более глубокий уровень – это селф-эмоции, чувства, обращенные человеком на свои собственные чувства. Например, можно испытывать «любовь к любви», стремление постоянно испытывать и возобновлять в себе это чувство (филофилия). И наоборот, можно испытывать негативные чувства к собственной влюбчивости – боязнь испытать любовь, страх перед эмоциональной зависимостью (филофобия). Некоторым людям нравится культивировать само состояние страха, подогревать его в себе всякими жуткими фантазиями, фильмами ужасов (фобиофилия). Наконец, бывает и такое чувство, как страх пережить страх во время тяжелых испытаний, боязнь собственного малодушия (фобиофобия). Как видим, возможны все четыре варианта сочетания позитивных и негативных чувств с позитивными и негативными чувствами к ним самим. «Филия» и «фобия» представлены во всех вариантах своих сочетаний (любовь к любви, страх перед страхом, страх перед любовью, любовь к страху). И это только простая арифметика чувств, а ведь возможны и более сложные сочетания, когда, например, человек испытывает удивление по поводу той грусти, с какой он относится к переживанию собственной радости, и т. п.

Не всегда обилие чувств – свидетельство их глубины. Есть и такое явление, как суечувствие (ср. суеверие, суесловие) – склонность много и сильно переживать по ничтожным поводам, принимать близко к сердцу пустяки и мелочи, волноваться ни о чем. Суечувствие может быть заряжено как положительными, так и отрицательными эмоциями, от любви до гнева. Влюбчивость, восторженность, умильность, мечтательность, прекраснодушие – проявления позитивного суечувствия, а обидчивость, раздражительность, вспыльчивость, тревожность, подозрительность, боязливость – негативного. Известно, что юность – пора суелюбия, когда чувства вспыхивают быстро, как солома, и так же быстро гаснут. Один из первых литературных образов суечувствия – в стихотворении Н. Некрасова: «Мы с тобой бестолковые люди: / Что минута, то вспышка готова! / Облегченье взволнованной груди, / Неразумное, резкое слово» (1851). Сатирический образ суечувствия – в рассказе М. Зощенко «Нервные люди», где буря самых пламенных чувств в коммунальной квартире разразилась из-за ежика для чистки примуса. «Народ очень уж нервный. Расстраивается по мелким пустякам. Горячится».

У чувств есть свой собственный ум – способность соразмерять силу чувств со значимостью их предмета. Самые сильные чувства могут быть глупыми, суетными, если они обращены не по адресу или предмет их недостоин. Однако чувства нужно отличать от настроений, которые вообще не направлены на какой-то предмет, а характеризуют целостное состояние личности.

Грусть, Желание, Жуткое, Любовь, Настроение, Обида, Ревность, Тоска, Удивление, Ум, Умиление

Чудо – сверхъестественное событие, которое отклоняется от законов природы и не поддается рациональному объяснению.

Следует подчеркнуть, что понятие «чудо» предполагает действие естественных законов, без которых и «сверхъестественное» было бы лишено смысла. Если бы все возникало произвольно, неизвестно откуда, вне связи причин и следствий, вне хода эволюции, тогда пришлось бы говорить не о чуде, а о полном хаосе, или энтропии, где нет и не может быть ни законов, ни чудес.

Если предположить, что источник чудес – воля Творца, то почему она нарушает те же законы, которые сама создает, и действует системно и антисистемно? Вероятно, по той же самой причине, по какой для передачи значения нужны как минимум два знака: 1 и 0, а для изображения – два цвета (для фигуры и для фона). Бытие двуязычно, обращается к нам на языках законов и чудес.

Самое радикальное из всех возможных различий – это различие бытия и небытия. Поэтому наибольшие чудеса происходят на этой границе – как возникновение чего-либо из ничего, рождение младенца, исцеление неизлечимо больных или воскресение из мертвых.

Чудо как правило и как исключение

Есть два рода чудес, точнее, два отношения к ним. Можно воспринимать чудо как нарушение естественных законов жизни. А можно воспринимать саму жизнь и ее естественные законы как чудо. Если на ветках дуба вдруг зацветут розы – это чудо. Но такие чудеса случаются крайне редко, хотя обычно их больше всего и жаждут для обретения веры. Однако то, что огромный дуб вырастает их крохотного желудя, в котором уже заключен весь его ствол, и корни, и крона, – это не меньшее чудо, чем розы на дубе. По сути, это даже более фундаментальное чудо, поскольку оно являет себя в форме правила, а не исключения. Если мы направим свое внимание на эту чудесность правил, на чудо рождения, жизни, мышления, любви, творчества, то вере не нужно будет ждать подкрепления от вторичных чудес-исключений[437].

Не все сущее, конечно, чудесно, но его признак можно усмотреть в рождении нового, во всем том, что является неизвестно откуда. Ребенок, со своей вполне определенной личностью, являющийся неведомо откуда; гениальная строка, приходящая в ум поэта; душа, необъяснимая из материального устройства мира; человеческая цивилизация, невыводимая из эволюции природы; да и само бытие, невыводимое из небытия… Творение мира из ничего, Большой взрыв, создавший нашу Вселенную, – чудо из чудес, и научный разум замирает перед этим событием сингулярности, дальше которого не может заглянуть физика.

Старинный философский вопрос, идущий от Парменида к Лейбницу и дальше к Хайдеггеру: почему нечто есть, а не, напротив, ничего нет, – разрешается именно чудом возникновения чего-то из ничего.

Если чудесного так много в природе, то тем более это оно проявляется в духовной жизни. Об этом размышляет Левин в толстовской «Анне Карениной». Ему напоминают о некоем старике Фоканыче, который живет не для брюха, не для пользы. «Он для души живет. Бога помнит». Это, казалось бы, простейшее указание надуховную природу человека побуждает Левина переосмыслить все его долгие поиски смысла существования: «А я искал чудес, жалел, что не видал чуда, которое бы убедило меня. А вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех сторон окружающее меня, и я не замечал его! Какое же может быть чудо больше этого?»

Что может стать чудом? Услышанное, увиденное, прочитанное – если оно вдруг открывает тебе твое предназначение. Встреча с человеком, который вдруг окажется для тебя открытием на всю жизнь, – в ожидании этого чуда мы пропускаем через свою жизнь массу чуждых людей. Может быть, по-своему ярких, но все дело в угле зрения. На свете много случайностей, и каждая из них может восприниматься как чудо, надо только так настроить свой зрительный (и умозрительный) прибор, чтобы увидеть вспышку света на этой грани, как вспыхнул отблеск солнца на простом оловянном сосуде в глазах мистика Якова Бёме – и ему «в этот миг смысл бытия таинственный открылся»[438]. Попав в незнакомое место, вдруг чувствуешь себя счастливым, наедине со своим «облаком, озером, башней», как в одноименном рассказе В. Набокова.

Чудесное и должное

Священные книги обычно соединяют в себе описание чудесного и предписание должного, и это далеко не произвольная связь: между невозможным и необходимым. Должное – это необходимое, которого нет, хотя оно и не может не быть. Мы не говорим: «планеты должны вращаться вокруг Солнца» или «вода при кипении должна превращаться в пар», поскольку необходимое в данных случаях не только не может не быть, но и есть. Когда же мы говорим: «люди должны любить друг друга», то это такая необходимость, которая не составляет часть действительности. Если мы считаем, что люди не могут не любить друг друга потому, что они братья и у них общий Отец, или потому, что они представители одного рода «разумных существ» (возможны разные обоснования), мы определяем необходимоe как должное: то, чего нет, но что не может не быть.

Напротив, чудесное – это такое невозможное, которое определяется как существующее: то, чего не может быть, но что есть. Например, воскресения из мертвых не может быть согласно законам природы, и если это невозможное все-таки происходит, это называется чудом.

Между должным и чудесным есть глубокое структурное сходство:

Должное: то, что не может не быть, но его нет.

Чудесное: то, что не может быть, но оно есть.

На этих двух парадоксах строятся религиозные тексты, где «должное» и «чудесное» постоянно дополняют друг друга. В модусе чудесного выступает действие Бога по отношению к человеку, в модусе должного – действие человека по отношению к Богу. Чудесными являются события в жизни Христа, должными – действия людей, к которым обращается Христос. Чудесное и должное устремлены навстречу друг другу, поскольку невозможное со стороны Бога уже есть, а необходимого со стороны людей еще нет. Чудо произошло, а должное не исполнено. Должное и чудесное предполагают и усиливают друг друга, как наибольшее напряжение в отношениях между существующим и несуществующим. Tаков узел религиозных отношений – связь двух миров. Невозможное – то, чего не может быть в нашем мире, потому что оно – иное; необходимое – то, без чего не может быть наш мир, потому что оно иное. Таким образом, и должное, и чудесное обозначают предельно интенсивное отношение данного мира к иному, как существование невозможного и несуществование необходимого.

Отсюда ясно, насколько тщетны попытки очистить религиозные тексты от чудесного и оставить в них одно только должное – протестантская «демифологизация» Священного Писания в духе Льва Толстого или Рудольфа Бультмана. В том смысловом поле, где развертываются библейские события, должное не может быть отделено от чудесного. Должное определяется как восходящая воля человека по отношению к Богу, а чудесное – как нисходящая воля Бога по отношению к человеку (прощение, исцеление, спасение, воскресение). Нельзя вычеркнуть одно и оставить другое: этическая сторона Библии тесно связана с ее мистической стороной. Если же вычеркивать чудесное на том основании, что оно невозможно и служит лишь нравственным символом и стимулом для выполнения человеческого долга, тогда на том же основании можно вычеркивать и должное. «Необходимое, которого нет» – такое же противоречие в понятиях, как и «невозможное, которое есть». Только на уровне этих парадоксов возможно понимание религиозных текстов.

Чудесное и наука

Сама жизнь – чудо, в том смысле, в каком определяет это понятие Словарь В. Даля: «Чудо – всякое явленье, кое мы не умеем объяснить, по известным нам законам природы». Источник жизни до сих пор неизвестен науке. Самое вероятное предположение – что она занесена на Землю из космоса (панспермия), где ее возникновение опять-таки остается загадкой, решение которой, таким образом, откладывается в пространстве и времени. Чудесное – бытие того, вероятность чего предельно мала. Один из величайших математиков ХХ века Курт Гёдель полагал, что «формирование человеческого тела на протяжении геологических эпох по законам физики (или любым другим подобным законам), начиная со случайного распределения элементарных частиц и полей, столь же невероятно, как случайное разложение атмосферы на ее составляющие»[439].

Чудом является и возникновение жизни на наших глазах: растения из семени, человека из спермы и яйцеклетки. Методом перебора вариантов невозможно не только воссоздать человеческий организм, но даже воспроизвести краткий осмысленный текст. Подсчеты показывают, что если обезьяна печатает на компьютере, нажимая произвольно по одной клавише в секунду, то для случайного сложения букв в английский артикль «the» ей понадобится 35 часов, а для воспроизведения 23-го псалма («Господь – пастырь мой…»), одного из самых кратких в Библии, состоящего на иврите из 603 букв, понадобилось бы 101017 лет. Чтобы оценить величину этого числа, достаточно указать, что возраст нашей Вселенной определяется примерно 1010 годами.

Айзек Азимов подсчитал вероятность случайного образования из аминокислот молекулы гемоглобина: один шанс из 10190 (напомним, что вся вселенная состоит порядка из 1080 элементарных частиц). Астрофизики Фред Хойл и Чандра Викрамасингх заключают:

…Жизнь не могла возникнуть случайно. Мириады обезьян, стучащих громогласно и произвольно по клавишам пишущих машинок, не могли бы дословно повторить произведения Шекспира по той простой причине, что вся наблюдаемая вселенная недостаточно велика, чтобы вместить необходимые для этого эксперимента орды обезьян, пишущие машинки и корзины для бумажного мусора. То же самое относится и к живой материи. Вероятность стихийного образования жизни из неодушевленного вещества составляет один шанс из множества, выражаемого числом с сорока тысячами нулей. Ни на этой планете, ни на любой другой не было первичного бульона, и если начало жизни не случайно, она должна быть созданием целеполагающего разума[440].

В известной книге Нассима Талеба «Черный лебедь» (2007) описываются редчайшие, непредсказуемые события, происходящие вопреки всем вероятностям и ожиданиям и оказывающие огромное воздействие на судьбы индивидов и всего человечества. Метафорически такие события именуются «черными лебедями», поскольку последние редко встречаются в природе. Задним числом специалисты пытаются рационализировать эти явления, вписать их в ряд закономерностей, установить причинную связь. Но каждое событие – черный лебедь – взрывает любую закономерность и оказывается столь же внезапным и непредвиденным, как предыдущие. Среди «черных лебедей» последнего столетия: Первая мировая война, распад Советского Союза, стремительное развитие Интернета, пандемия коронавируса… Такие события нельзя ни предвидеть, ни избежать, можно лишь научиться сглаживать их негативные последствия и усиливать позитивные. В духе этой концепции резонно предположить, что не только конкретные исторические события, но и жизнь в целом, возникшая около 4 миллиардов лет назад, и Вселенная, возникшая почти 14 миллиардов лет назад, – это тоже черные лебеди, поскольку они необъяснимы из предыдущего или вообще не имеют предыдущего; ведь лишь с рождением Вселенной и возникает само время.

Когда-то религия рассматривалась как область чудес и фантазий, а наука – как единственно точное и доказательное свидетельство о мире. Но современная наука открывает миры, которые не уступают в чудесности самым необузданным мифологическим фантазиям древних. По мере того как наука заглядывает по ту сторону наблюдаемой материи, в те области, которые еще недавно считались фиктивными или чисто интуитивными, традиционное ее противопоставление религии отпадает. Каждый смелый шаг науки убеждает нас в том, что, перефразируя Гегеля, действительность чудесна, а чудесное действительно. Чудесен невидимый ген, «пралогос» всего живого. Чудесны элементарные частицы, которые выступают еще и как статистические волны. Чудесны черные дыры – и белые, которые пока еще не открыты. Чудесен вакуум, порождающий из себя энергию виртуальных частиц. Чудесно, что из взаимодействия наблюдателя и объекта с каждым квантовым событием возникают параллельные, ветвящиеся миры, и наша Вселенная, возможно, – лишь один из них. Чудесен кот Шредингера, одновременно живой и мертвый. Чудесно, что можно создавать клоны и гибриды разных живых существ. Чудесны компьютеры, созданные людьми, но способные перерабатывать информацию, превышающую вместимость человеческого мозга. Чудесна Всемирная паутина, передающая мгновенно наши мысли и облики на любые расстояния. Чудесны виртуальные миры, которые по степени своей чувственной достоверности все более приближаются к реальным.

Конечно, нельзя забывать, что у чудесного есть свои степени и оттенки и оно требует не бездумного восхищения, но способности трезво понимать и ценить каждое отдельное чудо на шкале вероятного-невероятного, объяснимого-необъяснимого.

Мы все больше убеждаемся в том, что наука и религия призваны совместно создавать как можно более интересное, захватывающее повествование о мироздании в целом, включая духовную жизнь, возможные вселенные, жизнь после смерти. В этой «авантюре разума» религия и наука сопутствуют друг другу: религия предъявляет прозрения, догадки, откровения, тогда как наука, даже выдвигая самые «безумные идеи», кропотливо работает над поиском доказательств, чтобы сделать невероятное – несомненным. Таким образом, сообща они могут охватить все мироздание в соотнесенности его тайн и ключей, загадок и разгадок, чудес и очевидностей.

Бессмертие, Вера, Возможное, Интересное, Ничто, Событие, Творчество, Удивление