Право на Тенерифе Лазарева Ирина
– Вы смелая! А я так боюсь, словами не передать! Аж все внутри замирает. Такая трусиха, боже мой!
Девушка продолжала вздыхать, рассказывая ей про последнюю авиакатастрофу, а Юля молча слушала ее, едва отвечая.
В это самое время во Франкфурте моложавый мужчина средних лет тоже отправился в путь. Он прибыл в аэропорт с небольшим чемоданом вещей и рюкзаком, прошел контроль. Прошел чрезмерно въедливый франкфуртский досмотр перед выходом к воротам, во время которого действующие строго по инструкции сотрудницы со смущенным видом должны были полностью прощупать пассажиров.
Уже давно привыкший к этим процедурам, Йохан спокойно пошел после досмотра в сторону своего выхода. Он хотел было купить кофе, но затем решил, что и так слишком волнуется, а значит, кофе плохо подействует на сердце. Он подошел к своему выходу, взглянул на табло, на котором большими буквами был написан город и аэропорт назначения: «Tenerife Sur», а затем сел на лавочку и стал что-то просматривать в телефоне.
Уставшие после очень долгого перелета с пересадкой, они стояли на мостовой перед домом, когда такси уже уехало, и перебирали ключи, которые им отдала Алина. Катя пыталась подсказать матери, какой именно должен отворить дверь в комплекс, но только запутала Юлю еще больше. Солнце с жаром ложилось на необыкновенно ровный и чистый булыжник мостовой, доставая до самых их сапог, еще зимних и слишком теплых для Тенерифе.
Они чувствовали себя грязными, потными в этой невероятно жаркой одежде для солнечного безветренного летнего канарского дня. И все же и пешеходы, и чистые окна домов взирали на них, казалось, приветливо и дружелюбно. Катя то и дело кружилась от восторга, глядя на ухоженные пальмы, которые были повсюду.
– Я не верю, что мы здесь! – воскликнула девочка.
Юля наконец открыла дверь, и они пошли искать квартиру. Алина говорила, что им нужно будет сразу же повернуть направо по открытому коридору, и очень скоро они найдут нужный номер. Юля отворила дверь, и они вкатили чемоданы в темную квартиру. Женщина тут же бросилась к окнам и стала поднимать металлические жалюзи со стеклянных дверей балконов и с окон на противоположной стене.
– Мама, да эта квартира просто райское место! – воскликнула Катя. – Намного красивее, чем наша!
Юля засмеялась.
– Да ведь это квартира Алины! Конечно, она будет красивой и уютной.
И действительно, за те пару поездок, что Алина здесь была, она смогла дополнить интерьер столькими приятными мелочами, будь то современные большие ковры на холодном кафельном полу или все необходимые вещи на кухне, такие как губки, тряпки, моющие средства, чай, соль, сахар.
На полочке аккуратно стояли даже неоткрытые пакеты с макаронами – здесь просто невозможно было умереть с голоду, даже в первый вечер. Теплые одеяла, стильное постельное белье, большие полотенца в шкафах… Оставалось только разложить вещи и купить самые необходимые продукты в магазине.
Юля оставила Катю раскладывать вещи, а сама пошла в магазин, который искала по указаниям Алины. Супермаркет Гипердино должен был быть слева от противоположного входа в их комплекс, и именно там он оказался.
В это время Катя, разобрав чемоданы, вышла на просторную лоджию длиной в две спальни. В гостиной раздался сигнал: это, верно, кто-то писал что-то Юле в Ватсап. Девочка стрелой подскочила к телефону, будто в квартире был кто-то, кроме нее, кто мог увидеть это сообщение. Катя стала прыгать от счастья, увидев, от кого сообщение. Затем она мгновенно набрала ответ, сообразила что-то – и ринулась в зону кухни.
Она поставила на плиту немного воды в маленькой кастрюле, а когда вода закипела – бросила в кастрюлю макароны. К приходу Юли легкий ужин уже был готов. Та подивилась такой самостоятельности дочери. После быстрой трапезы Кате не стоило труда уговорить мать пойти погулять, и вот они уже шли по набережной вдоль синего, ровного, безграничного океана.
К вечеру небо затянулось тугим слоем тяжелых туч, стало прохладнее. Но Юля любовалась видом на океан, пальмы, скалы, окаймлявшие их тихий городок. И все-таки ее собственные мысли, жившие в ней как вторая сущность, опять проснулись и стали стукать по нервам. Неприятно, назойливо, так не вовремя. Они напоминали ей, что не стоит радоваться, ведь ее счастье по-прежнему зависело от завтрашней утренней тест-полоски. И так будет каждый день, пока не пройдут первые две недели акклиматизации. Завтра утром опять будут подкашиваться колени от страха, а в животе будет все бурлить и булькать, пока она не увидит цвет полоски.
Можно было улететь на другой конец света, но все-таки невозможно было сбежать от самой себя. Страх, словно безликий дух, летел повсюду за ней, где бы она ни была; он уже давно стал ее вторым «я», диктовавшим ей мысли. Даже когда она не вспоминала про него, он напоминал о себе через покалывание в пальцах. Должен же быть хоть какой-то способ прогнать его! Страх ничего не менял, он не определял ее личность, не решал ее счастья. По сути, он ничего не привносил в ее жизнь, кроме несчастия.
Он, ненасытный, съедал ее радость, съедал ее жизнь…
И тут вдруг золотистый свет окрасил тротуар и стену гостиницы, вдоль которой они шли. Юля и Катя подняли глаза к небу: оно все так же, как и раньше, было затянуто серебристыми тучами. Но вдали, на западе, за самым краем туч заходящее солнце вынырнуло из-под облаков и стало тянуть к ним свои длинные алые лучи, растекающиеся золотой рябью по водной глади океана.
– Все небо в тучах, а солнце все равно есть, – сказала Катя вдруг, словно прочитав мысли матери. – Как странно.
– Да, верно, – сказала больше самой себе Юля. – Ничего не изменилось. Но изменилось вдруг все.
Закрыв глаза, она представила, как страх отделяется от нее и улетает в космос, впервые оставив ее один на один с самой собой. Ощущение бесстрашия непривычным образом распространялось на все вокруг: вот Юля смотрела на дочь и уже видела в ней не несчастного ребенка-инвалида, а просто хорошенькую девочку.
Вот она смотрела в добрые глаза пенсионеров, встречающихся на пути, и улыбалась в ответ, уже не думая, что они понятия не имеют о ее беде. Юля, наоборот, думала о том, что это она понятия не имеет о том, какие беды они пережили. Но если они со всем справились и продолжают улыбаться, то справится и она. И пусть свершится все, чему суждено свершиться, и даже худшее, но она не будет более страшиться этого.
Тут только Юля заметила, что Катя отстала от нее, потому что поглощена какой-то перепиской в ее телефоне.
– Катя, отключи сотовую связь и 3G! – воскликнула Юля. – Ты сейчас столько денег потратишь…
– Да у меня ничего и не работает, – уныло ответила дочь. – Все, отключила.
– Что же ты тогда там делала… – слова сорвались с губ Юли и повисли в воздухе.
В этот момент Юля повернула голову в сторону пляжа и потеряла дар речи: впереди стоял подтянутый европеец средних лет в шортах и рубашке с коротким рукавом. Уже довольно седые волосы сияли под косыми лучами заходящего солнца. Темные очки скрывали глаза, но даже они не могли скрыть его сходство с Йоханом.
Это было помутнение рассудка, галлюцинация, солнечный удар – что угодно, кроме правды, ни на что не похожей и несбыточной. Однако брат-близнец Йохана пошел ей навстречу, раскрыв объятия, в которые она не хотела бросаться, но, оступившись, все-таки упала в них: голова закружилась, и ноги сами по себе завернулись друг о друга. А Катя начала радостно прыгать, хоть и в первый раз в жизни увидела Йохана.
– Как ты… Как ты смог… – выдохнула, запинаясь, Юля, словно с трудом вспоминая английский. – Я не говорила тебе, где мы остановимся!
Но Йохан покачал головой, не поняв ее слов:
– Что ты имеешь в виду? Я получил твое сообщение с адресом час назад.
Юля тут же на автомате заглянула в Ватсап: он не лгал, она действительно отправила ему свой адрес. Она сама не ведала, что делала? Но намного более простое и оттого намного менее очевидное решение вдруг наконец пришло ей в голову.
– Катя, ты… Ты… ты же еще маленькая, как ты могла… – ей хотелось отругать дочь, но ее губы, казалось, теперь не умели не улыбаться, потому ни одного нравоучительного слова с них не сорвалось. Она только спросила: – Тогда, в больнице, ты тоже отправляла Йохану наш адрес?
Катя пожала плечами так, словно у нее с самого начала не было выбора: с такой нерешительной мамой нужно было брать инициативу в свои руки.
– Но ведь я проверяла Ватсап тогда, там не было никаких исходящих сообщений с адресом! – не унималась Юля, пока они шли вдоль набережной.
– Мама, уже давно в Ватсап можно удалять сообщения, – воскликнула Катя так громко да таким покровительствующим тоном, словно Юля была маленькой девочкой, которую нужно было всему учить.
Солнце тем временем склонялось все ближе к линии Атлантического океана, особенной багровой теплотой насыщая цвета вокруг, лица, улыбки, глаза. Казалось, невозможно было теперь насмотреться друг на друга, когда они все наконец были здесь, в самой заветной точке на планете.
После столь волнительной встречи начался самый обыкновенный, на первый взгляд, семейный отпуск, какой только может быть на острове вечной весны. Йохан, у которого на Тенерифе была квартира, арендовал машину и свозил Юлю и Катю в основные детские зоопарки: Loro park, или Парк орлов, Monkey park, или Парк обезьян, а также Jungle Park, посмотрели шоу с участием маорских львов, дельфинов, косаток, попугаев. Посетили они и удивительный Сиам Парк, очень похожий на природный заповедник с курортными зонами.
В остальные дни он каждое утро приезжал в их поселок, чтобы вместе с ними отдыхать на пляже. К концу первых двух недель Йохан уговорил Юлю продлить билеты ее матери и Кате до конца срока, разрешенного по визе, то есть еще на два месяца, оставив им ключи от своей квартиры. Юля согласилась, взяв только слово с Кати, что та будет прилежно учиться все остальное время. В мае Алина и Костя с детьми собиралась приехать ненадолго, обещали присмотреть за Катей и помочь Людмиле Петровне.
Как-то Юля с Катей и Йоханом гуляли по ухоженной набережной и решили выйти на дикие глыбы, образованные из старой засохшей лавы. Судя по разделениям в слоях этой лавы, вулкан извергался не один раз. Верхний толстый слой был еще ярко-оранжевым, а нижний стал совсем серым. Когда они ушли совсем далеко, к краю невысокого обрыва, где сильные волны с шумом и высокими фонтанами брызг разбивались о берег, Катя заметила пещеру.
Ее не было видно со стороны набережной, и прохожие каждый день ходили над ней, не подозревая, что в этом гроте жил самый настоящий человек. Юля даже узнала его: они часто встречали этого мужчину на улице. Он не был ни попрошайкой, ни бандитом. Это был просто пожилой человек, который сушил вещи в своей пещере и, судя по удочкам и сачкам, питался тем, что посылал океан: кальмарами, рыбой, крабами.
– Мама, он что, дурак? – спросила Катя.
Юля не сразу сообразила, почему дочь так грубо выразилась. Она только успела обрадоваться тому, что Йохан не понял ее.
– Ну он бездомный, бомж, – пояснила Катя. – Ты говорила, что лентяи и дураки становятся в итоге бомжами.
Тут только Юля поняла свою ошибку: она говорила, что лодыри превращаются в бездомных, но она не уточняла, что не только лодыри ими становятся. А ведь это уточнение меняло весь смысл. Как если сказать, что у безответственных людей дети болеют, но забыть уточнить, что… не только у них.
– Нет, Катя, его можно только пожалеть, – сказала Юля. – Кто скажет, почему он тут оказался? Мы не знаем его истории. Нельзя так осуждать людей.
Катя сразу изменилась в лице и больше не сказала ни слова о нем. Лишь задумчиво поглядывала в сторону пещеры, будто все пытаясь понять и представить, что это была за трагическая история.
Юля все эти две недели по вечерам, уложив дочь спать, думала о своем: она старалась забыть все, что было до этого момента. Все обиды, накопившиеся за долгие годы и не получившие выход: на Антона, руководство на работе, коллег, пассию бывшего мужа, первого врача Кати – словом, на всех, кто когда-либо принес ей или ее дочери страдания – должны были остаться за чертой, в прошлом, которое утратило для нее всякое значение.
– Ничего не было до настоящего момента, все началось только сейчас, – много раз повторяла Юля, представляя себе темноту, в которую обращается все прошлое. Это было ее единственное оружие против собственного страха, вцепившегося в ее разум клещами и не желавшего отступать. Все, что Юля могла ему противопоставить, – плохая память. Но и это было не так уж мало.
Тенерифе отнял ее способность к прошлому, и каждое раннее утро было первым; перед завтраком она поила Катю неторопливо водой, и ничего в груди больше не сжималось при этом. А затем, когда Катя приносила ей баночку с мочой, Юля делала тест-полоску, а внутри нее уже ничего не замирало, не умирало, не обжигало, в животе не бурлило, а в глазах не темнело.
Как-то они прогуливались по своему городку втроем, когда уже темнело и круглый блин солнца, как сливочное масло, растекался в розовом закатном небе. Юля чувствовала необыкновенную расслабленность в теле и совершенное безмыслие. Не было тревог и щемящих мыслей о зыбком будущем, словно она забыла, кто она и зачем попала на остров. Иностранцы и соотечественники особенно улыбались ей сегодня, радуясь ее безмятежному лицу с разгладившимися морщинами. Они все, как один, ловили ее взгляд и тут же здоровались с ней: кто по-русски, кто по-испански, кто по-английски.
Юля почувствовала, что вдруг стала красива той загадочной и непреднамеренной красотой, о которой так редко писали наши классики. Те самые классики, которые все подмечали в жизни и такое явление тоже не могли пропустить. Ничего в ней не изменилось: она не помолодела, не вернула былую мягкость черт и упругость кожи, но Юля вся сияла, каждая линия ее лица и каждый изгиб тела, и этого было достаточно, чтобы люди хотели быть с ней или хотя бы ловить ее взгляд и зачем-то думать о ней.
И в этот час совершенной расслабленности Юля вдруг увидела их маленький городок совсем другим: новым и внезапно открывшимся ей, как открывается чужой человек, когда ты добр к нему. Она подмечала каждую мелочь, каждый пустяк, и за каждой такой подробностью воображение ее мгновенно рисовало целую историю.
Вот пожилой, высокий, сильный и жилистый англичанин, явно работяга, явно не голубых кровей, в старой засаленной одежде, с видавшим виды рюкзаком, садится устало на лавочку, на которую он присаживается каждый вечер в одно и то же время. Юля просто не замечала этого раньше. У него нет ни друзей, ни приятелей, и каждый вечер он проводит здесь, на улице, в толпе, сидя за ноутбуком. Он смотрит на нее глубоким взглядом, проникающим в душу, а Юля – о, она уверена! – Юля отвечает ему тем же. Она знает его печаль, не зная о нем ничего. А он – знает ее печаль. Просто из-за того, что их взгляды пересеклись.
Вот идет человек из пещеры. Европеец, но вряд ли испанец. Хоть и бурый от загара, он каждый день прогуливается в одно и то же время. Ему просто необходимо быть среди людей, потому что он не заводит друзей стыдясь своего статуса бездомного.
И так каждый человек, каждая семья раскрылись ей по-новому (всех здесь не вместить, да и ни к чему). Юле было жаль их всех, и всех хотелось обнять и обласкать, и всем сказать доброе слово. Она мысленно растекалась по асфальту вместе с лучами заходящего солнца и вбирала в память запахи – смесь из разных ресторанов и кухонь, приправленную неприятными кошачьими ароматами, – а также яркий цвет пестрых тропических растений и звуки шумной многоголосой улицы.
Из какой бы кто ни был страны, из какой бы кто ни был культуры, все эти люди стали дороги Юле, оттого что причастны к ней. Их приезд сюда необязательно означал победу над требовательной и подчас несправедливой жизнью, победить которую можно было, наверное, лишь умерев… Однако каждый из них все же отстоял свое право на Тенерифе. А это было уже что-то.
Когда приехала Людмила Петровна, она внезапно переменила свое отношение к женихам Юли и с большим волнением ждала встречи с Йоханом, даже боялась произвести на него плохое впечатление, опасалась навредить отношениям дочери с ним. Оттого она все время в его присутствии говорила какие-то неправдоподобные вещи про себя, про Юлю, про их жизнь, приукрашивая ненужные детали, – к счастью, Йохан не понимал ее слов, а Юля старалась переводить не дословно.
Но уже через день после ее приезда наступил момент расставания с заветным островом, когда первым улетел на работу Йохан, а затем Юля. Она хотела проводить его до аэропорта, но он настоял на том, чтобы она не моталась обратно на такси, а осталась дома. В тот вечер, сразу после его отъезда, Юля с Катей пошли на пляж, который всегда пустел очень рано – не позднее шести вечера, хотя было еще тепло и часто ветер стихал именно в это время.
Юля не представляла, как она будет жить дальше, не зная, когда она услышит его голос. Он обещал позвонить сразу как прилетит, но сдержит ли слово, не забудет ли? Но Йохан не сдержал слова. Он позвонил намного раньше, еще из аэропорта, сразу после того, как прошел паспортный и таможенный контроль и досмотр, чтобы признаться ей, что он уже безумно соскучился.
Эпилог
Спустя год
Поздно вечером Юля переписывалась на форуме с соратницами по несчастью, с которыми познакомилась еще в первую госпитализацию в НИИ. Они с удивлением спрашивали ее, как она не побоялась сначала увезти Катю на Тенерифе, а затем и вовсе переехать в другую страну.
– Неужели не страшно было? – спросила ее женщина с ником Smerkala.
– Страшно поначалу, – отвечала Юля, – Но знаешь, на Тенерифе как раз произошел переломный момент в моей жизни и моем сознании. Я очень много медитировала по ночам, благо смена обстановки способствовала. Я где-то читала, что мы утрачиваем наши силы к изменению реальности из-за того, что наше сознание замусорено мыслями – самыми бытовыми и, главное, бесконечными. Попробуй не думать ни о чем хотя бы минуту, и поймешь, что это невозможно! Но именно после того, как ты очищаешь разум от мыслей на две минуты, сразу после этого ты можешь менять реальность, загадывать желания и делать так, чтобы они сбывались.
– И получалось? Я как-то пробовала смотреть на свечку и не думать, так такая пошлость лезла в голову, что лучше было начать думать, чем слушать этот вздор.
– Вот именно! Я долго искала способ заткнуть в себе этот словесный поток. И потом нашла. Я представляла себе бескрайнюю звездную ночь в начале времен. Когда не было прошлого, все только началось, будущее было сокрыто, а значит, мыслей не было. И вот мы первые существа на Земле, смотрели на звезды и ни о чем не думали. А затем мы перемещались в людские тела. И вот я открываю глаза в ночи и вижу себя в этой комнате, незнакомой. А рядом лежит ребенок, неизвестный мне. Я не знаю своего прошлого и прошлого ребенка. Я познаю этот мир с нуля. И в этой новой жизни мой неизвестный ребенок здоров, потому что у него, как и у меня, нет прошлого. В этот-то момент и загадываю желание и убеждаю Вселенную в том, что Катя здорова. Наши потомки из других измерений и тысячелетий слышат меня и помогают – такова сила Рода. И по многу раз представляю себе, что прошлого не было: нет никаких прямых доказательств, что оно было, кроме наших достижений и приобретений, но и они могут быть нарисованными. Отсекаю прошлое любыми способами, отсекаю обиды, боль, неприятие других людей. Самые злостные обидчики становятся нейтральными людьми, все становится – безразлично, и все – едино. А утром просыпаешься свежий, как огурчик, настроение прекрасное, в памяти больше не ворошишь обиды, несчастья, которые тебе принесли другие люди, никого в мыслях не ругаешь больше. И так каждый день – каждый день полная эмоциональная и мысленная перезагрузка, ты освобождаешься не только от страха, но и от всех отрицательных эмоций в принципе.
– Какая ты молодец все-таки, я бы так не смогла, – писала ей подруга Smerkala.
– У каждого свой путь, свой способ, своя молитва. Ты же помнишь, я тебе рассказывала про Надежду, которая обращалась к нетрадиционной медицине и выходила дочь так, что она теперь не принимает препаратов в принципе, что с ее диагнозом невозможно.
– Так-то это все так, но врачи пугают, что все эти гомеопаты и прочие еще больший вред могут нанести.
– Могут. А могут и в больнице вред нанести, нам же ведь назначили неправильное лечение вначале.
– Это да. Кому же верить?
– Только материнскому сердцу, – отвечала Юля. – Оно одно ответ на все.
Она постаралась завершить переписку, потому что не любила открывать свои мысли посторонним: как бы ни был полезен ее опыт для других, вряд ли кто-то услышит и поймет ее, вряд ли кто-то повторит ее путь. Никто из людей не любил наставлений; что же, у каждого своя воля.
В новой однокомнатной квартире Антон не смог сделать ремонт, на который так надеялась его новая супруга: денег хватило только на то, чтобы поклеить новые обои на неровные стены. Ветхие белые облупившиеся двери он покрасил, но из-за большого количества обкрошившейся краски в старом слое их поверхность стала еще более неровной.
То же произошло и с окнами. А потом эти и без того несимпатичные рамы пришлось подклеить утеплителем, так как иначе зимой квартиру продувало насквозь. На кухне было очень неуютно: предыдущие жильцы очень плохо убирались последние тридцать лет, отчего когда-то диковинный заграничный гарнитур был сплошь покрыт засохшим жиром и плесенью. Все это нужно было просто снести и вынести из квартиры.
Ванную с туалетом они хоть как-то отмыли, но потом перестали мыть: ведь жене его было не до уборки, а сам Антон боялся дотрагиваться до таких древних, заржавевших санузлов. У них могли бы остаться хоть какие-то деньги, хотя бы на туалет и ванную, если бы его жена не решила рожать по контракту в самом дорогом роддоме города, а потом не потратила декретные выплаты на очень неплохую коляску и кроватку.
С рождением ребенка их финансовое положение ухудшилось: расходы с каждым днем росли. Сначала они стали постоянно покупать в аптеке бесконечные лекарства: каждый раз, когда они показывали ребенка педиатру, врач выписывал 5–6 препаратов, причем каждый раз новые.
Затем им пришлось закупать смесь, так как ребенок отказался от груди. Смесь «Малютка», которую давали бесплатно в поликлинике, сразу вызвала аллергию, пришлось покупать импортную. К этому еще добавились расходы на бесконечные памперсы, одежду. Жена кричала, что ребенок должен быть только в зимних и осенних комбинезонах Kerry, а Антон не мог понять, как можно было отдать треть зарплаты за вещь, которую ребенок будет носить всего три месяца.
Зарплаты зачастую не хватало, и приходилось занимать у знакомых и коллег за неделю-две до получки. Теперь он уже корил себя за то, что они расписались и вписали его имя в свидетельство о рождении, вместо того чтобы оформить пособие матери-одиночки.
Сегодня был выходной, а это означало, что можно было наконец расслабиться. Проснувшись ближе к 12, Антон сразу сел за компьютер, не умываясь и не бреясь. Впереди его ждал огромный виртуальный мир игр. Жена несколько раз подходила к нему и пыталась сорвать с него наушники.
– Ты поможешь мне с ребенком или как? – она держала визжащего ребенка с таким видом, словно он был чужим и она не знала, как с ним сладить.
– А че он орет-то?
– А я почем знаю? Ты отец, займись хоть немного сыном, весь день просидел за компьютером! Можно мне отдохнуть?
– Я ничем не помогу все равно, – пожал плечами Антон, зевая. – Со мной он так же будет визжать. Ты мать, ты и занимайся. Я и так всю неделю работаю.
– А я, по-твоему, не работаю? – крик жены перекрыл визг ребенка.
Но Антон уже не слушал ее. От этих разговоров он начинал проигрывать, и нужно было скорее наверстывать упущенное. В перерыве между раундами он зашел на Фейсбук, и тут же покраснел: первый пост, который он увидел, был пост Юли. На фотографии она была вместе с Катей в очередном немецком городе, Дортмунде.
Она часто размещала такие посты, словно они каждые выходные куда-то уезжали, как будто ее новый муж был настолько обеспеченным, что мог содержать и жену, и приемную дочь, и брать их в путешествия.
А еще ему казалось, что она намеренно хвасталась перед всеми своим богатством. Ему хотелось бы видеть, что худое лицо Кати несчастно, чтобы убедиться, что она страдает вдали от родины и отца, под опекой чужого человека. Но лицо ее, хорошеющее с каждым разом, словно по заказу, сияло на всех фотографиях.
Судя по всему, ей было совершенно все равно, что ее родной отец прозябал в нищем городе. Временами Антон задавался вопросом, почему после того, как Юля выставила его вон, он не вспоминал о дочери, словно не испытывал никакой тоски по ней.
Порой ему хотелось скучать, он даже насильственно вынуждал себя думать о ней. И если на какое-то мгновение ему удавалось начать тосковать по ней, то тут же на смену этому робкому ощущению где-то глубоко внутри приходило острое понимание того, что ему просто-напросто все это было не нужно. Тоска по дочери, да еще нездоровой дочери, с которой он все равно не будет больше вместе, – для чего ему эта печаль? К чему? Ничего не приходило на ум.
Более того, он не мог найти ответа, зачем ему вообще была дана дочь и для чего он когда-то стал отцом – непонятная, навязанная роль. Нет, Антон бы лгал себе, если бы продолжал убеждать себя в том, что Катя ему еще была хотя бы отчасти дорога. Он знал про себя, что любит Катю только тогда, когда она рядом. Когда она далеко – в душе его нет никаких чувств к ней. Отрезанный ломоть, вот что она для него.
Он еще несколько раз пролистал фотографии Юли с дочерью. «Какое, однако, самодовольное лицо у нее!» – подумал он, разглядывая улыбку своей бывшей жены. На миг ему показалось, что этот пост был выложен для него одного, чтобы задеть его, чтобы вызвать в нем зависть. Даже Катя – и та вдруг выздоровела, словно хотела показать ему, что без него и ей лучше.
Антон закрыл глаза, полностью отдаваясь внутренним ощущениям: кипяток зависти ошпарил все внутри, лишая его способности думать и чувствовать что-то еще. Через несколько минут он оправился от болевого шока и открыл глаза, но черные круги застилали все вокруг, и он уже не видел экрана компьютера перед собой.
Как и всякий эгоистичный, недалекий и слабый человек, Антон обладал весьма удобным качеством: проблемы и беды окружающих казались ему всегда ничтожными, а свои – непреодолимыми. Если кто-то болел, он знал, что нужно щадить этого человека, но не потому, что ему было жаль его, а потому что другое поведение вызвало бы осуждение окружающих. Справиться с осуждением многих сложнее, чем с осуждением одной жены, поэтому лучше было не рисковать.
Но при этом Антон никогда никому не давал времени болеть долго. Если прошло несколько месяцев – значит, человек выздоровел и его уже можно не щадить, ему можно завидовать, можно втайне желать ему зла. Если Катя похудела – значит, она выздоровела и ее тоже можно не щадить, как, собственно, и Юлю. Хотя в действительности люди так быстро не выздоравливали, а Кате… Кате было суждено бороться с болезнью долгие мучительные годы, и он бы знал это, поддерживай он настоящую отцовскую связь с ней.
Удивительное дело: когда он жил с Юлей и Катей, Антон странным образом сдерживал в себе все эти естественные позывы, всю эту расползающуюся черную плесень злости и зависти. Но теперь, с новой женой, совсем не такой принципиальной, как Юля, он наконец освободился и дал своим позывам разгуляться. Эта мысль рассердила его: она не льстила ему, оттого была неприятна. Но и опровергнуть ее сразу не получилось – доводов не нашлось, и это было тем более досадно.
Вдруг Антон не выдержал и вскочил из-за стола. Жена сидела на диване и пыталась смотреть телевизор и писать что-то в телефоне, а ребенок постоянно лез к ней и хныкал, теребил ее, добиваясь внимания.
Антон подошел к дивану, сел рядом с ней, взял ребенка на колени, отчего тот перестал плакать. Антон стал щекотать сына до тех пор, пока он не заулыбался тем неповторимым умилительным образом, каким умеют улыбаться лишь грудные дети. Поймав улыбку малыша, он сделав несколько селфи с ребенком, затем посадил сына на пол, ребенок стал снова кричать. Антон же пошел писать пост в Фейсбук с гордым хештегом #ПапаРодкин, по своей фамилии «Безродкин».
В это время на весенней улице, рядом со школой, столкнулись две подруги: Марина и Женя. Они смогли улыбнуться друг другу по-настоящему, а не так кисло, как в былые времена. Женя вела за руку двух сыновей, а старший шел немного впереди. Мальчики подросли, стали спокойнее, и Женя выглядела умиротворенной.
– Вы куда идете? – поинтересовалась Марина.
– Да мы к педиатру на прием, на три приема, если честно.
– Сегодня же суббота? Вы заболели?
– Да нет, здоровы, тьфу-тьфу. Наша педиатр сегодня дежурит, вот мы к ней и записались. Мы сдавали анализы для медкарт, осталось только ей отнести, чтобы она все завершила.
– Ясно, а для чего это? – Марина зевнула, ведь она, далекая от детских тем, совершенно не поняла значимости слов подруги.
– Медкарты нужны для оформления детей в садик, – пояснила ей Женя.
– В садик?! – переспросила Марина и поперхнулась, закашлялась. Но, прочистив горло, она довольно заулыбалась.
– Да, буду на работу выходить. А ты куда идешь?
– А у меня тут дела есть, – Марина с большим трудом удержалась от подробностей; она по-прежнему не готова была ни с кем делиться своим самым сокровенным.
На том и расстались: Женя с детьми пошла дальше вдоль школы, а Марина свернула, перешла дорогу и углубилась во дворы, направилась к старому муниципальному зданию. Сегодня там был короткий день, потому она пошла пораньше. Поздоровавшись с охранником, Марина прошла в кабинет, ставший ей почти родным за последние годы, хоть и сидели в нем самые равнодушные люди. В это утро на месте был всего один специалист: та самая «новенькая» девушка, теперь отработавшая больше года в опеке.
– Здравствуйте, здравствуйте, – вежливо встретила она Марину. – Надумали чего?
– Да, – с порога заявила Марина с некоторым торжеством, – дайте мне любого ребенка. Скиньте ссылки на тех, кого прямо завтра дадите. Я выберу из тех, кто есть.
– Но вы же понимаете, что это будут очень тяжелые дети, – торопливо заговорила специалист, – здоровых днем с огнем не сыщешь.
– Понимаю, – выпалила Марина, – все понимаю.
– Ну и зачем вам такая ноша? – специалист начала улыбаться, словно намекая на что-то.
«Как же быстро заматерела-то», – пронеслось в голове у Марины. Девушка, как всегда, намекала на взятку, но Марина ничего давать ей не собиралась, лишних денег у нее не было ни копейки, а если бы и были, потратила бы лучше на ребенка, чем на чиновников.
– Это уже мои проблемы, от вас жду только ссылки, в наставлениях не нуждаюсь, уже не девочка я, сама сообразить могу, что к чему.
– Это все прекрасно, – отвечала как ни в чем не бывало специалист, – но мы должны быть уверены, что вы справитесь со сложным ребенком. Просто так отдавать кому попало инвалидов мы тоже не можем.
– Слушайте, вы просто скиньте ссылки, я выберу ребенка, подам заявку. А дальше вы уж одобряйте или не одобряйте. Можно как-то пропустить фазу того, что вы меня отговариваете от усыновления?
– Вы прямо сразу усыновить хотите, не опеку? – поразилась девушка, ведь опека предполагала пособия от государства, а усыновление – нет.
– Да, – отрезала Марина, ничего не объясняя. Чутье подсказывало: чем меньше говоришь, тем меньше уловок останется у чиновницы, чтобы уводить беседу в никуда.
– Уж что-то чудно слышать такое. Любого ребенка, еще и усыновить сразу. Вы такая адекватная, что мне вас даже жалко, – пожала плечами, словно от бессилия, специалист, но базу анкет детей все-таки открыла.
И хотя шаг этот дался Марине с трудом и она не только радовалась предстоящим переменам, но и страшилась их, – она вышла из здания опеки окрыленной, а не подавленной, вопреки своим давешним опасениям. Словно тяжелый груз с души сошел, да мосты к беззаботной холостой жизни были сожжены. Менять что-то было поздно, стало быть, и думать и переживать тоже уже смысла не было. Она справится с любым ребенком теперь, просто потому что у нее не было другого выбора. И у нее был Виталий, который готов был поднять какого угодно ребенка с ней.
То ли пример Юли, которая смогла встать на ноги и лечить больную дочь, то ли Роман, навсегда разбивший ей сердце, но что-то заставило ее поверить в себя. Марина уже точно знала, что больше так не полюбит, как любила Романа, потому интерес к любовным приключениям пропал совсем. Настала пора начать жить, а не существовать в предвкушении начала «настоящей жизни», и делать то, о чем она всегда мечтала, но долго откладывала, – растить детей.
Читать бесплатно другие книги:
