Право на Тенерифе Лазарева Ирина

– Сейчас пройдите на административный этаж, там поставят печать. С этим документом и паспортами, полисами, свидетельствами о рождении вы должны как можно раньше поехать в отделение Минздрава по вашей области. Подадите заявление на квоту. К назначенному времени приезжаете к нам со всеми документами и вещами. Вот список анализов, которые вам нужно обеим сдать перед госпитализацией. Не тяните, прямо завтра подайте документы.

Юля торопливо просматривала огромные списки анализов, пока вдруг не взглянула на квоту – вызов стоял на дату через полторы недели.

– А я успею квоту получить за это время?

– Конечно! Главное, не тяните, прямо завтра подайте документы. Они вообще за два дня уже утверждают квоту. И начинайте сдавать анализы, некоторые из них делают по десять дней.

Они сами не успели понять, как оказались обе в машине, безмерно довольные, каждая в предвкушении чего-то особенного: Катя – вкусного обеда, а Юля – госпитализации дочери. Все-таки их медицина не была еще совсем мертва. Да, в регионах при обращении в больницу ты играл в русскую рулетку. Но здесь, в Москве, в федеральной больнице все было не так. По инерции здесь еще работали люди с честью, совестью и достоинством ученых, а не бизнесменов или просто уставших от кризисов пенсионеров в халатах врачей.

У Юли дух перехватывало от мыслей, роящихся у нее после встречи. Ей хотелось упорядочить их и придать им форму. Она знала, что соприкоснулась с чем-то поистине важным, важным даже по сравнению со своей большой проблемой. А на самом деле – по сравнению со своей маленькой жизнью.

Для этих докторов их профессия, открытия в науке, исследования – все было призванием, а финансовое положение – чем-то второстепенным. И они сохраняли в себе это чувство собственного достоинства, истинное, безусловное, несмотря на политику государства в отношении медицины, несмотря на сокращения, низкие оклады, недостаток в финансировании, нехватку порой элементарных вещей в больнице. Потому что они знали, что все статусы, чины, виллы за границей – все это закончится с последним телесным вздохом, ничего за собой не утащишь туда, во тьму. А наука, вклад в нее, вклад в жизни детей – останется на века, а вместе с ним и доброе имя доктора.

Удивительно, но сегодняшний день, явившийся логическим завершением кошмарного этапа Юлиной судьбы, показался ей счастливейшим за всю ее жизнь. Даже день, когда она узнала, что ждет ребенка, померк в сравнении с ним, столь безгранична была ее радость.

Они ехали по еще зеленой Москве, и сквозь серые облака внезапно вышло солнце, яркими лучами осветив черные окна офисных высоток, которые заблестели в ответ всеми цветами радуги. Сама Вселенная, а с ней и будущие, и ушедшие поколения их рода, казалось, благословили их, устремив на них свой взор, – пронеслась мысль, неизвестно откуда взявшаяся, в Юлином уме.

На следующий день Юля рано утром сбегала в поликлинику к терапевту, которая выписала все необходимые анализы без лишних вопросов, услышав о диагнозе дочери. Затем она сдала кровь и остальные анализы, а потом поехала в департамент здравоохранения подавать документы на квоту. Тем временем Людмила Петровна с Катей отправились в детскую поликлинику, надев маски и помазав носы «звездочкой». Это был первый выход Кати в общественные места за последние несколько месяцев, не считая поездки в НИИ.

Юля от волнения то и дело отвлекалась от работы; каким пустым казалось теперь все, что она делала! Словно для кого-то в целой Вселенной имело значение, выберет она сковородки красные или желтые, с антипригарным покрытием или керамическим, в качестве новинок ассортимента.

А рядом сидел коллега, вездесущий Алексей, которому она теперь формально подчинялась. Фактически она уже которую неделю пыталась ввести его в курс дела, разжевывая ему все процессы и всякий раз поражаясь масштабам его некомпетентности. Ее преследовало навязчивое ощущение, что Алексей не просто ничего не знал о сфере, в которую попал, когда пришел к ним в компанию, а в принципе не понимал смысла работы категорийного менеджера.

Он был уверен, что основное в его работе – это ответы на письма коллег, на их запросы. Всему остальному, а именно главной, созидательной части, он старался уделять минимум времени, словно боялся этой сложной, запутанной и ответственной работы по управлению ассортиментом и по его продвижению.

В обед, когда Алексей спешно убежал в столовую, она сидела одна за компьютером с чашкой кофе, от волнения у нее совсем пропал аппетит. Тогда одна из ее коллег подошла к ней и стала возмущаться:

– Я поражаюсь тебе, Юля! Мало того, что ты все проглотила, что юноша наш тебя «подсидел», так ты его еще и учишь с утра до вечера! У тебя своих дел, что ли, нет?

– Честно говоря, из-за этого дурацкого обучения я совсем погрязла в рутине. Если бы не ассистент, то ночевать бы мне здесь.

– А тебе это нужно? Ночевать-то здесь? – подначивала ее коллега.

Юля посмотрела внимательно в глаза уже немолодой женщины, по возрасту ближе к ее матери. Для чего-то она подошла и теперь пыталась возмутить ее спокойствие, но с какой целью? Вряд ли из чрезмерной заботы о ней самой, Юле.

– Но что же мне делать? Не обучать его, что ли? Я получила такое задание от своего руководителя, вот и выполняю.

– Святая простота! – взмахнула руками коллега, дивясь ее наивности. – Тебе не обязательно отказывать кому-то прямо. Делай вид, что учишь его. А сама учи так, чтобы он не потянул.

– Я так не умею, – Юля не смогла себе даже представить, как она будет ерничать и уклоняться от разъяснений. – И потом, даже при том, что я его всему учу, не думаю, что он потянет такую должность.

– Еще как потянет, с тобой-то за его спиной! Такие нигде не пропадут. Думай сама, как тебе лучше.

Юле представилось, как потом эта же коллега будет за ее спиной всем рассказывать, что она специально не обучает Алексея, чтобы он завалился, если в конечном итоге она послушает ее совета.

– У тебя у самой дочь, тебе ее нужно поднимать, а не о других думать.

В этот момент Юля отвлеклась на телефонный звонок. Как странно, Катя обычно не звонила ей, а лишь писала в Ватсап. Наверное, вопрос по анализам.

– Мама, мне тут какая-то тетя позвонила и начала такие ужасы говорить, – заговорила Катя, голос ее дрожал.

– Какие ужасы? – Юля вскочила и выбежала в коридор, чтобы остальные сотрудники отдела не слышали их разговор.

– Говорит: «Твоя мамашка не видит, что ваш папа уже давно другую семью завел». Что ты слепая и глупая, если думаешь, что папа в командировки летает на выходных. Мама, у нее такой мерзкий голос был!

Юля замерла на месте, слегка покачиваясь и не понимая, зачем она это делает. Все, что говорила Катя, словно вышло из параллельной реальности – злого отражения их мира. Откуда могла взяться другая женщина в их семье, семье, которая столкнулась с такой бедой? Это было настолько неправдоподобно, что Юля мысленно ухватилась за спасительную ложь: это была очень скверная злая шутка, вот что это было. Катя начала всхлипывать в трубку. Внезапно хлысты ненависти ошпарили Юле нутро. Они били по живому, по самому нежному, по мякоти ее внутренностей. Ненависть эта была к самой себе – за свое бессилие, за неспособность оградить и без того больного ребенка от варварства взрослого мира.

– Неправда все, – заговорила она делано, не натурально, будто по бумажке, – что ты веришь каким-то обманщикам? Это кто-то из моих подруг подшутить решил. Глупо, мерзко, пакостливо. Забудь. У тебя есть дела поважнее. Тебе еще сегодня нужно уроки успеть сделать, вечером ведь учитель придет, а ты полдня в поликлинике провела.

– Я все сделаю, – всхлипнув в последний раз, ответила Катя, – это правда твои подруги были?

– Конечно, кто же еще, – Юля собралась и теперь уже так уверенно лгала, будто и сама верила своим словам.

Когда она ехала домой с работы, ей представлялось, что она сейчас спросит у Антона, что это была за женщина, и он начнет отнекиваться, врать что есть мочи, и она не сможет поверить ему, но и сделать ничего не получится – не выгонит, даже обозвать его не сможет: доказательств-то нет. Однако все вышло совсем иначе.

В самый разгар их откровенной беседы на кухне Антон смеялся ей в лицо, говоря:

– Ты будешь верить всему, что какие-то нелепые бабы несут тебе? Да она номер телефона перепутала, звонила совсем в другую квартиру.

– Она вроде бы сказала, что ты в командировки часто ездишь. Совпадение?

– А кто в командировки сейчас не ездит? Да половина людей ездят. Это прямо как пальцем в небо, – Антон смеялся так беззаботно, словно эта клевета его не оскорбила, не задела, будто так и должно было быть, чтобы его пытались оклеветать.

– Не знаю, – Юля пожала плечами, пытаясь подобрать аргументы, которые могли бы помочь ей вывести мужа на чистую воду, но они не приходили ей в голову. По всему выходило, что давешний звонок и правда мог быть ошибочным, как будто «не туда попали».

В этот момент раздался такой протяжный гневный звонок в дверь, как бывает, когда соседей затопишь или разбудишь дрелью в выходные, и они бегут скорее, чтобы остановить бесчинство. Антон пошел торопливо к двери, обрадовавшись возможности сменить тему разговора. Юля в этот момент выключила плиту и выкладывала тушеные овощи с мясом Кате в тарелку (после визита в Москву она стала давать дочери мясо), чтобы они остыли.

Та, услышав звон посуды, тут же влетела на кухню и набросилась на горячее. Юля даже не успела попросить ее не торопиться, чтобы не обжечься, потому что внимание ее привлекло совсем другое. Антон вышел на площадку, закрыв за собой дверь, но крики оттуда были все равно слышны в квартире.

– Уходи, говорю, подобру-поздорову! – с надрывом говорил Антон, хватая беременную молоденькую девушку за руки. – Я не разрешал тебе вламываться к нам!

Девушка пыталась ударить его или оцарапать ему лицо, но у нее ничего не получалось; когда-то, наверное, миленькое лицо ее перекосилось от ненависти и ярости. Большой живот мешал наброситься на Антона и устроить настоящую драку.

– Не уйду! – кричала она. – Сколько еще лапшу вешать мне будешь? Пусть она знает! Пусть ВСЕ знают! Бабник! Обманщик! Обещал развестись – разводись!

Очередной гормональный срыв привел к тому, что она не выдержала и явилась к Антону, решив раз и навсегда рассорить его с женой. Из-за этого же срыва она была не способна мыслить здраво, потому не смогла придумать ничего изящнее, чем устроить скандал прямо на лестничной площадке, чтобы все соседи смогли услышать, не только семья самого Антона.

– Иди лучше готовься рожать, че ты сюда приперлась? Меня ослушалась, значит? Иди давай, пока тебя не услышали, – хрипел Антон, с трудом удерживаясь от крика. Он уворачивался от ее пощечин и старался не сделать ей больно.

Антон бросил вороватый взгляд на дверь в их квартиру и застыл на месте, получив, наконец, увесистый удар по лицу. На пороге стояла Юля и смотрела на них стеклянными глазами, в руках ее повис половник, с которого стекал жирный мясной сок прямо на коврик у входной двери.

– Ты пожила, теперь моя очередь! Вот так! – презрительно выкрикнула девушка с высоко задранным носом и пошла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вниз по лестнице.

До того беспечный взгляд Антона сменился на виноватый и заискивающий. На лицо натянулась глупая задабривающая улыбка, сделавшая его внезапно столь чужим и отвратным, словно он был неприятелем, который почему-то живет у них в квартире на равных с ними правах.

Когда Костя объявил Алине о своем сюрпризе, она была подавлена; глубокое смятение не позволило ей даже проронить слова благодарности. Она лишь пробормотала что-то вроде: «У меня бы спросил сначала». Но, как всякий влюбленный, пусть даже заново влюбленный, Константин не придал значения ее тону, списав его на скуку Алины. А сюрприз он приготовил не просто неожиданный и приятный, но и крайне продуманный.

Для начала он пригласил ее родителей на две недели к ним, купил им билеты, а затем приобрел билеты на эту же дату для них двоих – на Тенерифе. Таким образом, осенью, когда дети пойдут в школу и сад, они вдвоем должны были поехать в романтическое путешествие, которого у них не было уже много лет.

С того самого момента, в ожидании поездки, Алина прошла все стадии эмоционального неприятия этого сюрприза. Сначала она была подавлена из-за того, что не испытала радости от новости: не было волнения, предвкушения, замирания сердца. Тогда к чему было путешествие? Затем ей стало казаться, что поездка лишь усугубит положение дел: сейчас Костя не подозревал, что ее что-то гнетет, потому как их обоих многое отвлекало: кого работа, кого быт, дети, общение с ними.

Там же они останутся вдвоем, совершенно одни, у них появится в десять, если не в двадцать раз больше свободного времени, и они будут обязаны проводить его вместе. Ей стало страшно от одной мысли, что она будет круглые сутки с ним, ведь муж по-прежнему был ей противен. Чужой, неуважаемый, ненужный, вот каким он был теперь для нее. Что же хорошего оставалось в Константине, из-за чего она так цеплялась за него? Этот вопрос не давал Алине покоя.

Почему тогда, весной, она приняла решение бороться за него? Она совершенно не могла вспомнить, потому как теперь ей хотелось оставить его. Неужели все сводилось исключительно к его деньгам? Одна лишь жадность, собственническое чувство, что накопления и имущество, причитающиеся ее детям, достанутся какой-то другой молодой девице без образования, – получалось, только это было ее главной мотивацией «не рубить дров», не ломать их семью.

Она силилась вызвать в себе те таинственные чувства святости семейных уз, про которые без устали твердила Женя, но не могла. Алина видела их с Костей лишь как двух чужих друг другу людей, которых почти ничего не объединяло теперь.

Алина поняла, что поездка поставит точку в их отношениях, потому что она не выдержит этого испытания – целых две недели непрерывно врать, натягивать улыбку на лицо, – все эти унижения станут невыносимыми для нее. Боязнь поездки сделала ее вконец нервозной, и в аэропорту она начала истерически кричать на сотрудницу таможенного контроля, которая потребовала, чтобы она сняла кроссовки и положила их на ленту, тогда как Косте таких требований не предъявили. Костя, уже начинавший уставать от ее нервозности, начал шипеть ей в ухо:

– Ты с ума сошла? Нас сейчас снимут с рейса, довыпендриваешься!

– И ты заодно с ними? – гаркнула в ответ Алина.

После этого они сильно поругались, нисколько не заботясь о том, что вокруг была масса других пассажиров, ставших невольными свидетелями этой крайне некрасивой семейной ссоры. Потом в полете они едва разговаривали друг с другом, уткнувшись в экраны телевизоров, меняя фильм за фильмом. Они приехали, как обычно, не слишком поздно: было всего шесть часов вечера, можно было еще целый вечер потратить на что-то романтичное, как и планировал Костя до полета, однако теперь они просто приняли душ по очереди и легли спать.

Алине не спалось, она вышла на широкую лоджию и стала смотреть на черное звездное небо. Это был конец. У нее не было больше сил сопротивляться своей натуре: ничто в мире уже не могло сделать Костю милым и дорогим, как когда-то. Почему он так поступил с ней?

Ей казалось раньше, что если она будет всегда идеально красивой – с ногтями, покрытыми гель-лаком, со свежей укладкой, стройной, подтянутой, спортивной, будет следить за кожей и делать постоянные процедуры по ее омоложению, то он никогда не посмотрит на молодых ушлых девиц в поисках «папиков». Ее вновь стала преследовать мысль о том, что она что-то упустила, и это главное уже давно маячило перед глазами, только она не могла распознать, что это было.

Неужели все дело было в ее манерности, в ее избалованности, в холености, неужели только в этом? Если бы она была такой же неухоженной, но умной и порядочной, как Юля, к примеру, то он бы не изменил? Глупости, тут же возражала себе Алина, ведь он изменил ей не с такой, как ее подруга. Он выбрал женщину в миллион раз хуже, чем Юля, чем она сама. Вопрос, мучительный, изводящий ее день и ночь, так и остался без ответа.

Было бы лучше, если бы Костя погиб: тогда она смогла бы сохранить к нему хоть какие-то теплые чувства. Алина тихо заплакала, представив себе это. Значит, она еще не до конца разлюбила его… Ей вспомнились слова Юли о том, что болезнь и смерть все расставили бы на свои места. Да, она любила его, конечно, не так, как в юности – без замирания сердца, без вздохов, нисколько не боготворила его, как когда-то.

Но он стал ей родным за эти годы, близким человеком, лишь одно ее унижение и обида не давали ей увидеть этого. Но как она могла простить, как могла она забыть? Стало быть, одна ее память станет виновницей их дальнейших несчастий – развода, дележа имущества, психологической травмы детей, ее одиночества, статуса «разведенки».

Она вновь устремила взгляд на черное с крапинками небо, которое смотрело на Землю и тысячу, и миллион лет назад, и все так же холодно и покойно будет взирать на нее столько же лет спустя. Как она все это время хотела раздуть свою беду до масштаба Вселенной, а у нее все не выходило. А не выходило потому, что она не замечала, что то была не Вселенная, а только ее маленькое сердце, ее маленькая душевная рана!

И только теперь она отстранилась от самой себя, своей жизни и поняла наконец, что суть ее жизни не была сутью всего, и что суть жизни всего вокруг была за пределами ее крохотного тела.

Алина просидела так около часа, не перебирая более в уме свои обиды и душевные раны. Она впервые позволила себе ни о чем не думать, ведь у нее было столько свободного времени в эти две недели, она еще успеет и подумать, и попереживать. Потом раздвинулась стеклянная дверь, и на лоджию вышел Костя, так и не сумевший уснуть.

Все это время он тоже мучился, ворочался в кровати, пытаясь унять стук сердца. Он чувствовал, что Алина ему дорога, даже несмотря на то, что она смешила и порой отталкивала его своими грубыми мещанскими замашками. И все-таки он вынужден был признать, что в последние дни она стала меняться. Стала более серьезной, уже не пересказывала ему новости из мира звезд или шоу «Пусть говорят». Значит, она могла отбросить все это напускное, значит, душа ее еще не окостенела. Он должен был вернуть ее расположение, должен был убедить ее быть прежней, юной, искренней, отзывчивой, способной на глубокие чувства.

Вдобавок ко всему на Костю давила его собственная ложь. В груди было тяжело и тесно из-за нее. Пришла пора признаться самому себе. Он глубоко вздохнул, глядя в грустные глаза Алины, сияющие каплями отражавшихся в них звезд. Он казался себе неискренним, неестественным, подленьким, трусоватым. То липкое ощущение грязи, что преследовало его с момента начала отношений с Тоней, было не просто чувством вины, не просто стыдом за то, что опустился до уровня такой вульгарной женщины. Нет, та липкая грязь была – его отношение к себе. Он не видел в себе настоящего человека.

Почему-то, то ли дело в воспитании, то ли в советских корнях, то ли в советской и русской культуре, он всегда верил в то, что нужно быть настоящим человеком, и страшно – им не быть. И вот теперь он им не был. Значит, самое плохое случилось с ним. Было глупо снова винить во всем жену. Нужно было нащупать путь назад, в прошлую жизнь, к прошлому «я».

– Ты не замерзнешь здесь? – спросил он нежно, потрогав кисть ее руки, словно проверяя, холодная она или нет.

– Нет, не замерзну, – нервно засмеявшись, ответила Алина.

Костя сел на диван рядом с ней и положил руку на спинку дивана так, чтобы почти приобнять ее. И тут же снова подумал, что он изменился. Недавние события, его интрижка, тайные встречи, ложь то одной, то другой женщине все-таки непоправимо изменили его. Он не чувствовал в себе целостности. Он знал, что в любой момент его может накренить то в одну, то в другую сторону. Он по-прежнему был способен на низость, на пошлые мысли. От этого он то ли вздохнул, то ли проскрежетал зубами.

Алина не поняла этого звука и настороженно посмотрела на него: «Неужели будет опять ругаться?» – пронеслось у нее в голове. Она так устала от ссор.

Но он улыбнулся ей и прильнул губами к ее волосам. Костя сделал глубокий вздох, уже без скрежета, без внутренней досады. Это был легкий, мечтательный вздох. Алина расслабилась. Его мужской запах без привычных дезодорантов и туалетной воды показался ей таким родным, совсем не отвратным, и она слегка наклонилась к нему, чтобы положить руку ему на живот.

Вскоре после омерзительной сцены на лестничной площадке к Кате пришла учительница из школы, но девочка сама открыла ей дверь и провела к себе в комнату. Юля заперлась в спальне и не выходила оттуда, а Антон, поначалу переживавший из-за случившегося, походил суетливо по гостиной, а затем лег на диван, закрыв лицо руками, словно его раздирали противоречивые мысли. Минут через десять он убрал ладони с лица, протяжно зевнул и от скуки включил телевизор.

Через час он захрапел, проснулся внезапно от своего храпа, заволновался вдруг о жене, открыл ложкой замок в спальню. В полумраке ее не было видно – кровать была застелена, около зеркала тоже никто не сидел. Сделав несколько шагов вглубь, он стал четче видеть предметы вокруг. Он нашел Юлю, сидящую на полу за кроватью. Она сидела, словно парализованная, уставившись неподвижным взглядом в полумрак.

– Юль, ну хватит плакать тут, – сказал Антон как можно мягче, – пойдем уже.

– Я и не плачу, – ответила хриплым голосом Юля.

– Не плачешь? – удивился Антон.

– А что толку плакать? – ответила Юля. – Ты думаешь, я из-за себя, что ли, переживаю? Будто мне есть дело до того, что ты изменил мне?

– А разве нет?

– Ты и раньше это делал. Правда, без беременностей обходился, – усмехнулась горько Юля, задубевшими от напряжения ладонями растирая лицо. – Нет, милый мой, мне уже все равно это. Я только одного не пойму: ты вроде бы неплохой человек, добрый, мягкий временами, не самый подлый.

– Ну, спасибо, – фыркнул Антон.

– Но как же ты мог крутить роман на стороне, когда у тебя ребенок в тяжелом состоянии в больнице? Когда все будущее твоей дочери под вопросом?

– Да ладно тебе, все у нее в порядке будет.

– Да что ты! – воскликнула в ярости Юля, вскакивая с пола и устремляя на его лицо в темноте гневный взгляд. – Дети с такими болезнями могут очень быстро попасть под пересадку почек! И где их взять, даже одну? Очередь бесконечная, либо нужно денег платить столько, сколько мы ни в жизнь не накопим. А даже если накопим, после пересадки болезнь снова начинается…

– Да ладно тебе, вон, преподаватель в их школе тоже без почек, просто гемодиализ раз в неделю и все.

– И сколько лет он так прожил? – даже в темноте видны были искры ярости, летящие из Юлиных глаз.

– Не знаю, я не считал.

– Пять-семь лет, наверное? Самое удивительное, непостижимое для меня, просто необъяснимое: ты ведь все это знал! Я тебе все это говорила, много раз повторяла, но тебя это ведь не касается, тебе ведь плевать на все, что происходит с твоей дочерью: ну, подумаешь, стала весить в два раза больше, ну, подумаешь, жутко токсичные таблетки глотает пригоршнями, ну, подумаешь, может дойти до трансплантации. Как, как можно было все это время думать о чем-то другом, кроме здоровья дочери? Я не понимаю! У нормального человека ни одна мысль не способна была бы пролезть в мозг, кроме как мысль о том, что можно предпринять, как можно помочь дочери, родной твоей дочери, оказавшейся в таком бесконечном треше, обещающем годы мучений. Но тебе, получается, все это время было плевать на ее болезнь…

– Нет, мне не плевать, что ты такое говоришь, – стал защищаться Антон, но как-то уж очень вяло.

– В самом деле не плевать? – засмеялась с жутким, оскорбительным сарказмом в голосе Юля. – И в чем же это выражается? В чем выразилась за все это время твоя забота?

– А в чем она должна выражаться? Нет, это ты мне скажи! Почему я должен защищаться? – теперь уже Антон начал терять контроль над собой, переходя на крик. – Ты скажи, в чем конкретно ты меня обвиняешь?

В удушающей темноте комнаты было слышно лишь их злое сопение – и ничего больше, словно во мраке растворились все другие события, оставив только это – неиссякаемую злость друг на друга.

– Мне нечего тебе сказать, – выдохнула внезапно тихо Юля, – если ты дожил до поздних лет, не уяснив для себя столь простые вещи, то уже никогда не уяснишь. Съезжайся со своей девицей, раз она так хочет тебя в качестве мужа. Мы с тобой больше жить не будем.

– Ха! Что значит: съезжайся с ней? А может, я не хочу с ней жить? Она меня подловила, специально «залетела».

– Ну вот ей об этом и скажи. А мне это неинтересно.

– Я хочу остаться с вами.

– Ты не сможешь не дать развод, мы не в девятнадцатом веке живем. Я подам документы в суд, а дальше уже все автоматом идет. Это подумать только! Теперь, в преддверии нашей госпитализации, которую мы столько времени ждали, словно манну небесную! Теперь вскрылись такие вещи!

Юля трясла головой, не в силах понять, как такое могло произойти.

– Не подавай на развод, – сказал тихо Антон.

– Как ты не понимаешь, – вдруг заговорила Юля о чем-то своем. – Все это было большой ошибкой. С самого начала. Я ложилась спать со зловонным трупом наших отношений каждую ночь, зажимая нос, вместо того чтобы отвезти его на кладбище. И все внушала себе: завтра пахнуть не будет, завтра не будет мерзкого липкого на дне души. Как будто завтра воскресение случится. Неужели я этого не понимала? Как могла я этого не понимать? А потом труп этот решил забрать с собой в смерть и мою дочь.

– Как это смерть? Что ты несешь? Я, наоборот, на стороне жизни. У меня новый ребенок родится.

– Нет, это ты не понимаешь, – покачала головой Юля. – Ты несешь смерть.

Антон тяжело вздохнул, как вздыхают мужчины, когда считают, что женскую логику не одолеть.

– Не подавай на развод, – голос его снова стал мягким, упрашивающим, – мы ведь семья, как ни крути. Если я сейчас уйду от вас, пока Катя болеет, это же не по-мужски будет. Бросил больного ребенка, называется. Я хочу быть хорошим отцом, я исправлюсь.

– Да, твой папа будет очень разочарован, – угадав его мысли, усмехнулась Юля, и тотчас ей стало жаль его отца, очень порядочного человека, который и впрямь тяжело воспримет последние события и который, в общем-то, был не виноват в прегрешениях сына. Усмешка тут же сошла с ее лица. – Хоть он и воспитывал тебя, он не может заставить тебя поступать так, как поступил бы он. Ты волен совершить столько ошибок, сколько тебе вздумается.

– Не горячись, я тебя прошу, – продолжил Антон. Было видно, что она угадала его мысли; он думал о том, как будет стыдно рассказать его отцу обо всем, – давай возьмем тайм-аут, ты подумаешь. Я не хочу уходить из семьи.

– А ребеночка твоего кто поднимать будет? Или ты на две семьи собрался жить?

– Она сама «залетела» от меня, сама пусть и поднимает.

Он так беспечно отмахнулся от своего будущего чада, что и впрямь можно было поверить, что он способен так легко бросить свою пассию.

– Хорош же отец! – снова со злостью прошептала Юля.

– Ну так ты чего, ужин-то приготовила? – не выдержал Антон, давно ожидавший чего-то съестного. Ему показалось, что Юля уже остыла и можно было жить как прежде, словно ничего не было.

Но тут Юля, которая почти никогда не выходила из себя за все те годы, что он знал ее, просто рассвирепела. Она стала толкать его и кричать диким, не своим голосом:

– Убирайся! Пошел вон отсюда! Собирай свои вещи и чтоб духу твоего не было! Иди к своей проститутке!

– Успокойся, успокойся, – стал бормотать Антон, от неожиданности попятившийся назад.

– Убирайся! – вновь закричала Юля, видя, что он не собирается уходить.

Антон посмотрел на нее долгим взглядом, словно осуждая ее за все случившееся, а не себя.

– Значит, этого ты хочешь, – сказал он наконец. – Что же, будь по-твоему.

Он не стал собирать вещи, просто оделся и ушел. Юля, словно во сне, достала один чемодан, собрала в него услужливо основные вещи Антона и поставила его на порог. В это время учительница вышла из комнаты Кати, и они столкнулись в коридоре. Та бросила быстрый взгляд на чемодан и тут же отвела глаза, будто она не слышала, что всему этому предшествовали ссора и уход Катиного папы. Юля раскрыла было рот, чтобы что-то сказать, объяснить, но замешкалась, подбирая выдуманные оправдания, и ничего, кроме слов благодарности за урок, не смогла пробормотать.

Поздно вечером, когда Катя должна была уже спать, Антон пришел за чемоданом. Юля не вышла в коридор. Она услышала, как он открыл дверь, прошумел чемоданом, а затем захлопнул с силой дверь, и этот шум поднял Катю. Она с вскриком вскочила с кровати и бросилась к входной двери, где уже никого не было.

– Папа! Папочка! – закричала она и побежала на балкон. Юля выскочила из комнаты и побежала за ней. – Папа, вернись! – кричала Катя с заледеневшего балкона, рыдая.

Но темнота двора скрыла лицо Антона, и было неясно, увидел он дочь или нет и как отреагировал. Очевидным было только то, что он ничего не крикнул в ответ. Юля в несколько мгновений успела затащить дочь домой и запереть балкон, чтобы та не простыла, тем более накануне госпитализации. Катя еще долго рыдала, уткнувшись в мать. А Юлю душила ни на что не похожая обида, что ее несчастного больного ребенка кто-то посмел предать, а она ничего не могла с этим поделать. Они так и заснули на большой кровати в родительской спальне.

Глава седьмая

Наступила середина осени в их городе, со снежной слякотью, перемежающейся с заморозками и ветрами, почти ураганами. До госпитализации оставалось всего несколько дней, и Юля запретила Кате выходить на улицу, чтобы та не простыла перед поездкой: в больницу не принимали детей с инфекциями.

И хотя последние дни они жили в предвкушении обследования и назначения нового лечения для Кати, даже в этот короткий срок с ними произошли неприятности: Антон заявился после работы и стал требовать у Юли, чтобы она отдала ему свою машину.

– Это моя машина, я купила ее на свою зарплату, – разъяснила ему Юля, хотя он наверняка и так помнил об этом.

– Ну и что, я вам квартиру оставил. Мне тогда полагается машина.

– Но ведь и в квартире вклад твой небольшой: основная часть поступила с продажи квартиры моей бабушки. И потом, мы квартиру еще официально не поделили, – возразила Юля.

– Ха! Но ведь не вся. А сколько я денег потратил на вас с Катькой, чтобы вас прокормить во время твоего декрета? А деньги на шмотки? Забыла, что ль?

– Ты хочешь подсчитать теперь, сколько мы ели? А мы разве все эти годы были не в браке? Не семьей? А дочь не твоя вдруг стала? Ты хотя бы близко понимаешь, как нам сейчас нужна машина? Мы едем в Москву надолго. Нужно будет постоянно довозить какие-то вещи. Без машины это просто невозможно.

– Ничего сложного на электричке проехать, – фыркнул Антон.

– Лучше бы сказал, когда начнешь алименты платить.

– Тебе на гульки не хватает, что ль? – рявкнул Антон.

Ключи от машины Юля так и не отдала мужу, но он, уходя, обещал вернуться, забрать все то, что ему «причиталось», а про алименты так ничего и не ответил.

О, как она ненавидела его! Как она желала ему зла за все, что он сделал ей и Кате, за его предательство, измену. Она думала так, пока ехала на работу. А потом качала головой. Нет, не за предательство Юля ненавидела его больше всего, а за его равнодушие. Она колотила бы его до полусмерти, если бы это помогло, лишь бы заставить его любить Катю и переживать за ее здоровье так, как она любила и переживала. Но не было в мире способа заставить его плакать над дочерью, как плакала она. Все было бесполезно. Она была беспомощна перед этим океаном совершенного безразличия, что бился о стенки души Антона. Равнодушие – непревзойденное оружие, оно сильнее самого мощного чувства и самого высокого стремления.

А главное, Юля думала сейчас, пока ехала, что это была на самом деле ее вина. Это она выбрала такого мужа и отца для Кати. Она должна была предвидеть, что с пустым человеком дети все равно вырастут безотцовщиной. Размышляя об этом, Юля ненавидела и себя. Свою слабость, бесхребетность, свой глупый выбор – ведь она всегда знала, когда делала неправильный выбор, но все равно не останавливалась. Что это было за вечное тупоумие в ее голове? Как можно знать – и все равно делать?! Как?!

С совершенно испорченным настроением Юля приехала на работу, а там ее ждал сюрприз: ее новый «босс» Алексей, которого сделали руководителем ее же направления, собирал свои немногочисленные вещи в пакет, ни с кем не разговаривал в отделе, словно все вокруг принимали активное участие в заговоре против него.

На Юлю он глянул с едва скрываемой злобой, будто ей в ту же минуту достанется его место и именно она была главной в перевороте. Она ничего не сказала, включила компьютер и стала ждать, когда загрузится система. Алексей собрал все свои вещи и вышел из отдела, не прощаясь. К Юле тут же подскочила одна из ее коллег и стала шептать ей в ухо:

– Представляешь, его уволили!

– А за что? И почему так внезапно?

– Я не знаю, но говорят, он сорвал огромную сделку из-за своего хамского отношения к клиентам.

– Разве он напрямую общался с клиентами? А куда смотрел менеджер по продажам?

– Да нет, – подскочила одна из девочек, – он позвонил и наорал…

– Юля, зайдите ко мне, – прозвучал на весь отдел голос их начальницы, по лицу ее было видно, что она слышала обсуждение в отделе.

Через мгновение Юля была в ее кабинете.

– Как вы знаете, Алексей был уволен, не буду называть причины, скажу лишь, что связано это с некорректным отношением к партнерам. У нас была запланирована командировка для него на выставку, он должен был завтра лететь. Сейчас секретарь должна найти билеты для вас, потом перебронирует гостиницу на ваше имя.

– Постойте, но ведь это командировка в Германию? – воскликнула Юля с испугом. – Я в понедельник ухожу на больничный на две недели, вы же знаете!

– До понедельника вы уже вернетесь, что за паника вообще?

– Когда вернусь? На выходных? А как я дела здесь передам? Почему нельзя просто отменить командировку, ведь у нас не было никаких задач на этой выставке.

– Руководство так решило – значит, так надо. Дела сегодня все передайте. У вас весь день есть для этого. Возражения не принимаются. Когда вы вернетесь, мы поговорим о том, чтобы вы стали руководителем направления, поскольку Алексей не справился с поставленной перед ним задачей.

Юля вышла из кабинета, не понимая, радоваться ей или нет. Все было слишком внезапно, слишком не вовремя; отнюдь не командировкой ей сейчас хотелось заниматься, а совсем другим: готовиться к госпитализации и поездке в Москву, переживать развод с Антоном, возможно, успеть подать заявление в суд.

Вместо всех этих важных дел она должна была поехать в Германию, чтобы слоняться по бесполезной выставке дорогих, хоть и качественных, китайских товаров, произведенных под брендами европейских стран. Безусловно, они были намного лучше всего их ассортимента, но потому были им совсем не по карману. Да и кто в России стал бы их закупать, когда при желании можно было напрямую выйти на тех же самых производителей в Китае.

Но категорийный менеджер должен быть в курсе всего, что происходит на рынке, потому для руководства компании было так важно, чтобы кто-то полетел. Юля уже жалела, что во время последней командировки ей сделали годовую визу, которая еще действовала и позволяла ей без всяких проблем лететь теперь в Европу.

Даже элементарно получить справку от терапевта, что она не контактировала с инфекционными больными, Юля не сможет: справка делалась не ранее чем за три дня до госпитализации. Придется в понедельник сначала идти в поликлинику, а затем только ехать в Москву.

А еще она будет контактировать с тысячами людей из разных стран, несущих нетипичные для их региона инфекции со всего мира. Она пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем, но не могла: не было логики ни в этой поездке, ни в дурацких справках, требуемых при поступлении в больницу.

Отель Юли располагался в пригороде Франкфурта, и каждый день она отправлялась на выставку на такси: так было дешевле, чем брать гостиницу в самом городе вблизи Экспоцентра.

Один проворный молодой человек в первый же день познакомился с ней и предложил ездить туда и обратно вместе, чтобы поделить их расходы пополам, а по командировочным отчитаться так, как будто они ездили в одиночку.

Юля сначала было заикнулась сказать Максиму, так его звали, что ей компания не нужна, но затем вспомнила, что она разводится с Антоном, а значит, нужно теперь очень сильно экономить: неизвестно, сколько он потребует денег с нее, чтобы продать ей свою долю в квартире.

А впереди была еще поездка в Москву с множеством непредвиденных трат. На фоне всего этого безденежья казалось столь странным, что она впустую прожигала деньги компании в этой бестолковой поездке.

В первый же день она прошлась по основным залам, где все было как всегда: красивые дизайны, цвета, различные интересные находки в товарах для дома, но все эти товары предназначались для дорогих кухонь, для состоятельных покупателей – совсем не для их ценового сегмента.

И если год назад она из чисто профессионального интереса изучала все новые эргономичные товары, позволяющие быстрее справляться с домашними хлопотами, то теперь ей все это опостылело. Да и что могло теперь сравниться по значимости с предстоящим обследованием Кати? Она часто закрывала глаза, мысленно переносясь в будущее, где ее дочери уже помогли.

Вечером Юля приехала в гостиницу все с тем же молодым человеком. Она выскочила из машины и хотела побежать в свой номер, но Максим ее окликнул:

– Юля, а ты ужинать не собираешься? Давай потратим командировочные?

– Нет, честно говоря, не собиралась, я лучше пройдусь по городку, куплю что-то в магазине. Боюсь, командировочных на обед и на ужин в ресторане не хватит. А ты сходи поужинай.

– Нет, давай я лучше тогда с тобой прогуляюсь. Во сколько встречаемся?

– Давай через полчаса, – ответила Юля нехотя. «Вот же прицепился», – пронеслось у нее в голове.

И действительно, через полчаса, попив чаю в номере, Юля спустилась вниз, где Максим уже поджидал ее. С Катей ей поговорить в эти полчаса не удалось, ведь в номере не было Wi-Fi: по какой-то неведомой причине в Германии даже дорогие отели предоставляли доступ к интернету за отдельную плату.

– Ты не замужем? – спросил он, прервав молчание.

Они шли по вечерним улицам немецкого поселка, где невероятно аккуратные дома с небольшими участками сменяли друг друга. Им встречалось много людей – и иностранцев, и соотечественников. Все они приехали сюда ради выставки.

– Замужем, – ответила прохладно Юля, – ты ведь тоже женат.

Она бросила недвусмысленный взгляд на его руку с кольцом.

Он инстинктивно спрятал ее в карман. Максим был ей весь неприятен: бегающий, блуждающий его взгляд, и эти маленькие, как щелки, глазки под густыми черными бровями вызывали недоверие, беспокойство. Тон его голоса, скользящие глаза – все говорило о том, что ничего в ней не было ему интересно.

Он привязался к Юле лишь потому, что командировка длилась всего три полных дня, а значит, ему нужно было использовать любую возможность, чтобы оправдать поездку. Даже если это означало, что придется остановить свой выбор на такой серой мышке, как Юля.

Она глядела на него и дивилась лишь одному: как Максим не понимал, что и он не был Ален Делоном, что он, напротив, был ничуть не более примечательным и выразительным, чем она. Сравнение себя самой с этим поверхностным, не очень умным человеком заставило Юлю грустить еще больше.

Они завернули за угол большого дома и почти столкнулись с пожилой русской парой, допытывавшей очень респектабельного немца на ломаном английском.

– Я не понимаю, что он говорит, Саш, а ты понял?

– Конечно нет, ты же у нас по-английски шпрехаешь! – возмутился ее супруг. – Что он говорит?

– Да он пытается объяснить, как пройти, но я не понимаю. Блумен Страс твенти-три, хау то гоу? – женщине казалось, что если она будет громко кричать, то они быстрее придут к взаимопониманию.

Максим рассмеялся, когда они проходили мимо.

– Блумен Страс! – и я бы не понял, будь я на его месте.

Юля вдруг остановилась и замерла в нерешительности.

– Может, им помочь? С переводом, я имею в виду. Немец хорошо говорит по-английски, нужно просто на русский перевести.

– Да ты чего, сами пусть разбираются. Это их проблемы! – Максиму не терпелось пройти дальше.

Юля очень не любила выставлять себя этакой палочкой-выручалочкой, потому она часто стеснялась предлагать свою помощь, когда о ней никто не просил. Ей казалось, что в такие моменты на нее будут смотреть так, будто она хочет выделиться на фоне других. Она сделала шаг в сторону Максима, но взгляд ее по-прежнему не мог оторваться от лица немца, уже не юного, но очень моложавого и подтянутого мужчины. Глаза его светились достоинством и порядочностью; она будто никогда раньше не встречала таких людей, и ей нестерпимо захотелось помочь, даже если ее осудят за это другие. Она подошла к ним и перевела все то, что немец говорил.

– Идите сейчас прямо, через два перекрестка, на третьем перекрестке поверните налево, и там нужно будет пройти совсем немного – около двухсот метров. Там и будет ваша гостиница.

– Ох, спасибо, дорогая, – ответила очень интеллигентная женщина, – а то мы уже полчаса тут плутаем, вышли из гостиницы, вроде бы запомнили, как идем, а обратно пошли – где-то не там свернули, и все!

– Спасибо вам преогромнейшее! – сказал ее супруг.

– Да не за что, это вы вот человеку скажите, – смутилась Юля, кивая в сторону немца, с интересом слушающего русскую речь. – Thank you very much for your help (Спасибо Вам большое за помощь).

– Oh, you are totally welcome (Всегда пожалуйста), – ответил немец, улыбаясь ей. – Where are you from? (Откуда Вы?)

– I am from Russia (Я из России), – ответила Юля и из вежливости уточнила и у него: – Do you live here? (Вы здесь живете?)

– Yes, I do, I work in Frankfurt. This is a lovely neighbourhood, much better than a big city and close to the city too. This is actually why I chose this place to live. Is it your husband? (Да, здесь. Я работаю во Франкфурте. Это приятный район, намного лучше, чем в самом городе, к тому же близко от него. Поэтому я и остановил свой выбор на нем. Это Ваш муж?)

Юля внезапно вспомнила про Максима, все это время со скукой на лице наблюдавшего за ними.

– Oh no! (О нет!) – выдохнула Юля, тут же испугавшись своей неучтивости. – We met here at the exhibition (Мы познакомились на выставке).

– What is your name? (Как вас зовут?)

– You can call me July (Можете называть меня Джули), – ответила она. Теперь было совершенно невежливо не спросить его имени. – What is your name? (А Вас как зовут?)

– Johan (Йохан), – ответил немец, – July is a beautiful name (Джули – прекрасное имя).

– Really? I always kind of hated it (Правда? Я его всегда терпеть не могла).

Юля поморщилась, словно от стыда за свое простоватое имя.

– I think in Russian it is Julia (Кажется, по-русски правильно будет Юлия), – задумчиво произнес Йохан.

Страницы: «« « 4567891011 » »»