Право на Тенерифе Лазарева Ирина

– Как же Катя там теперь? – вдруг спросила Алина. – Сдвинулись с мертвой точки?

Юля посмотрела на нее и в первый раз за вечер по-настоящему улыбнулась.

Через два дня после празднования дня рождения Юля была на работе и пыталась разобраться в тысяче писем, полученных ею за две недели больничного. Она допрашивала ассистентку о том, что та успела сделать, на какие письма уже ответила. Ассистент очень хорошо вела дела во время ее отсутствия и почти ничего не упустила. Вскоре они вместе ушли в шоурум смотреть образцы, которые им прислали с завода.

– Смотри, – говорила Юля, показывая ручку ножа, – здесь острый край у пластика, можно порезать руку. Ты не писала поставщику?

– Нет, не обратила внимания.

– Напиши, пожалуйста, давай сделаем фото. Пусть ответит, сможет ли он устранить этот дефект, если да, то нужен новый образец.

– Это же опять ждать недели две-три, – заметила ассистентка.

– А что делать? Такое качество нам не подходит.

Они тщательно изучили все образцы, сделали фотографии, записали все нарекания, а затем пошли обратно в кабинет. Там царила суматоха: пришел новый сотрудник, не юный уже мужчина, усевшийся за стол уволенного не так давно Алексея. Руководитель отделения представляла его всем, стоя рядом.

– Юлия, прошу ко мне, – бросила она недовольно через плечо.

Юля последовала за ней, внутренне готовясь к очередному предательству со стороны своего руководителя.

– Нам удалось в столь короткие сроки найти замену Алексею, прошу приступить к его обучению.

– Но Алексей не успел даже взять на себя роль руководителя направления, – выдохнула возмущенно Юля, – какие такие обязанности Алексея он будет принимать?

– Ваша задача, чтобы он был лучшим руководителем, чем Алексей, – холодно отвечала начальница, демонстративно усевшись за компьютер и начав отвечать на письма, показывая тем самым, что разговор окончен.

– В день увольнения Леши вы лично сказали мне, что эта должность наконец будет отдана мне, – напомнила ей Юля, и не думавшая уходить. Последние события начинали все сильнее действовать ей на нервы: она становилась все более импульсивной, намного быстрее теряла терпение. Со стороны могло казаться, что она стала истеричнее; пусть так, после всего, что обрушилось на нее, кто мог винить ее в том?

– Юля, милая, о чем вы говорите?! – воскликнула руководитель, отрываясь от экрана монитора и глядя на нее маленькими злыми глазами. – Вы ушли на больничный на две недели, а сколько вам еще таких больничных потребуется?

– Больничный был заранее согласован с вами! Если бы вы сказали «нет», я нашла бы выход, отправила бы бабушку, а сама с врачом через нее общалась.

– Теперь уже что это обсуждать, человек принят на работу. Это очень толковый, опытный специалист. И вообще, у вас должны быть сейчас другие приоритеты. Ваша дочь уже здорова? – спросила она якобы с заботой, но Юля не почувствовала в вопросе тепла.

– Нет, – отрезала Юля.

– Так занимайтесь ее здоровьем, это для вас должна быть задача номер один. Не мучьте себя замашками карьеристки, не разрывайтесь между семьей и работой.

Опять получалось, что она была плохой матерью, раз добивалась справедливого признания своего труда. Кукушка, для которой прирост к зарплате и должность значили больше, чем дочь. Как у ее руководителя получалось заставить ее почувствовать еще большую вину за происходящее? Что это был за природный дар так построить диалог, что всегда, всегда Юля выходила словно оплеванная из ее кабинета?

Юля не успела дойти до рабочего места, как ей кто-то стал звонить на Ватсап. Уверенная, что эта бабушка, она выскочила в коридор: мать звонила ей, только если у нее были новости от врача. Но это была не она, а всего лишь Женя, причем звонила она по видео.

– Привет, что случилось? – спросила Юля, разглядывая Женю в полутьме ее квартиры. Даже плохое изображение не скрывало беспорядок в зале.

– Да дети спят, вот решила набрать тебе, доехать до тебя никак не получается, сама знаешь, Эдик до девяти на работе, а родители мои приезжают раз в год к нам.

Юля подняла удивленно брови, почувствовав немного виноватый тон подруги. Она все еще ожидала услышать ответ на свой вопрос.

– Тут такое дело, – забормотала Женя тихо, чтобы никого не разбудить, – я общалась с Антоном. Ты его не так поняла, он вообще не хотел уходить из семьи. Он бы вернулся к вам, если бы ты проявила настойчивость. Говорит, что с той женщиной не собирался семью заводить.

– А зачем ты с ним общалась?! – раздраженно воскликнула тонким, нервным голосом Юля. – Я тебя просила об этом? Просила?

– Я ради тебя ведь стараюсь, – оскорбилась Женя, – хочу помочь, тебе и так сейчас не сладко! Разве время сейчас разводиться, имущество делить? Тебе о дочери нужно думать, не только о себе.

Опять, опять этот упрек, преследовавший ее последние месяцы, а теперь дважды озвученный за день. Юля уже не сомневалась в своей никчемности как матери, а ведь еще недавно она считала себя хорошей мамой.

– Ребенку нужен отец, – не унималась Женя.

– Прекрати! – взвизгнула Юля.

– В чем проблема-то, я не понимаю? Он ведь сам хочет помириться!

– Я не буду ничего слушать! Не буду ничего обсуждать! – взвизгнула Юля и стала с силой жать на красную кнопку на экране, как будто одного раза было недостаточно, чтобы сбросить звонок. Она чувствовала такое бешенство, что, казалось, еще мгновение, и ее телефон полетит в стену и разобьется.

Она обернулась и увидела одну из своих пожилых коллег, с хитрой улыбкой идущую навстречу.

– Валерьяночки может, Юль? У меня есть. Ты же на работе все-таки.

– Вас забыла спросить! – взвизгнула вновь не своим голосом Юля.

Прорыдав какое-то время в пустом коридоре и с особенной злостью обдумав поведение руководства, Юля стояла теперь и размышляла обо всем, негодуя. Ей казалось, что она должна была непременно решить эту проблему, настоять на своем, вернуть контроль на ситуацией. Лишь только это произойдет – и она вернет контроль над всей своей жизнью, решит свою главную проблему, связанную на самом деле с одной лишь Катей. Поэтому ей думалось, будто теперь свет клином сошелся на ее повышении, и будь у нее новая должность – у нее будет все.

Но затем другая, все еще злая, но уже спокойная мысль прокралась в голову. Мысль эта была о том, что это повышение ничего не решит, как и никакое другое повышение в мире. Сделай они ее хоть генеральным директором, подари хоть миллион рублей, ничего от того не изменится: Катя все так же будет болеть, и будет болеть долго, беспросветно. И ее, Юлина, жизнь будет так же без будущего, без возможности строить планы на отпуск, радоваться и улыбаться. Происходящие события теряли смысл. Обдумав все это и наконец смирившись, Юля ушла в кабинет.

И все равно руки не слушались ее, мысли путались. Новый коллега с серебристыми волосами смотрел на нее с любопытством, ожидая, что она обратит на него внимание. Он даже несколько раз кхекнул, но напрасно. Юля замерла, как статуя, не шевелясь.

Она открыла Excel и стала заносить туда расходы на поездку на Тенерифе: единственное, что приносило ей радость теперь. Получалось купить билеты на двоих, уже шестьдесят тысяч. Но тогда они поедут всего на две недели. Тогда нужно, чтобы ее мать тоже поехала. Это еще тридцать тысяч. Снять квартиру на месяц – еще около тридцати тысяч, если снять самую дешевую. Если питаться экономно, то должно получиться так же, как и дома. Но на непредвиденные расходы все равно нужно отложить деньги, еще тысяч тридцать. На визу для бабушки около четырех тысяч.

Сто пятьдесят тысяч минимум! Юле стало нехорошо от такой цифры. Ей недоставало около ста тысяч. Даже если откладывать по двадцать тысяч в месяц, то копить придется еще пять месяцев. А она так хотела поехать с дочерью после выписки! Ей придется почти все накопления отдать за один месяц на море.

От Антона помощи не дождешься, это в лучшем случае. В худшем – теперь придется еще квартиру и машину делить на двоих. Какое теперь море, нужно было забыть об этом: если менять квартиру, то на однушку может не хватить, придется в долги залазить. Выходило, что в словах Жени был смысл: развод сковывал ей руки.

Переносить новости из больницы было намного легче дома. Хотя, конечно, Юля по-прежнему с замиранием сердца читала сообщения от матери об анализах, которые не ухудшались, но все же это было не то же самое, что каждый день делать тест-полоски самой, а затем бегать за медсестрами, выясняя, не готовы ли еще анализы. То, что биопсию Кате сделали, когда с ней была бабушка, было еще большим облегчением.

Юля не представляла, как бы она выдержала эту процедуру, как бы справилась с неконтролируемым волнением и страхом. Но вот из больницы стали приходить хорошие, насколько это было возможно в положении Кати, вести. Катя перенесла все легко, лежала после этого спокойно в кровати, не ходила, не дергалась, читала книги, значит, осложнений быть не должно. Бабушка каждый день занималась с ней уроками, читала новые параграфы, рассказы.

Очень скоро настал тот момент, когда Катю перевели в интернирующий режим, что означало, что она стала принимать преднизолон не каждый день, а через день, то есть дозировка снизилась в два раза. С того дня Юля опять стала очень нервозной, каждый день звонила матери и напоминала про тест-полоски, поскольку та была очень забывчивой.

К огромному ее удивлению, все шло хорошо. Но только мать ее устала от длительной госпитализации. Шел уже ноябрь, и Юля решила, что скоро сама возьмет больничный и заменит ее. Перед работой она уже бегала сдавала анализы, а на выходных ездила навещать их. Тут к ней пришло сообщение. Она взяла телефон. Это был Антон.

– Нужно поговорить, можно заеду сейчас?

В эти выходные она вернулась поздно вечером в свой город, припарковала машину, зашла в квартиру, разделась и свалилась на кровать, уставшая после долгой дороги.

Юля в глубине души все еще надеялась, что он задаст вопрос о Кате, что она расскажет ему, как прошла биопсия, как она съездила в Москву, а самое главное, как Катя начала худеть после интернирующего режима. Немного, конечно, но уже заметно. Одежда стала широковатой, а глаза уже не казались такими узкими, как раньше, – щеки немного уменьшились. Потому она написала ему, чтобы приехал, а сама пошла пить кофе.

Но кофе был лишним, так как Антон пришел не с миром, сон и так как рукой сняло. Он был хмурый, недовольный, совершенно чужо теперь.

– Нам нужно что-то решать насчет квартиры, – заявил он с порога.

– Что решать? – поинтересовалась Юля, замирая. – Разве вам жить негде?

– Конечно, негде. Мы живем сейчас в квартире с родителями. Скоро сын родится. Нам нужна своя площадь.

– Что ты предлагаешь?

– Давай продадим квартиру и поделим пополам.

– Пополам? – переспросила Юля. – Мы купили эту квартиру, продав квартиру моей бабушки, добавив не очень много денег. Почему же пополам?

– Потому что имущество, нажитое в браке, делится на две равные части, – усмехнулся Антон, глядя теперь наглыми глазами на нее.

– Вот ты как заговорил, – прошептала Юля. Она сама была виновата в том, что когда-то согласилась продать квартиру бабушки, поменять двушку на трешку. Теперь ничего нельзя было изменить. – Ты можешь заработать себе на жилплощадь, можешь продать бабушкину квартиру своей новой жены, в конце концов. Вы уже расписались?

– Нет еще, она хочет свадьбу, как родит.

– Хочет белое платье и стройную фигуру?

– Типа того. Знаешь, сколько мне придется зарабатывать на новую квартиру? У бабушек ее квартир нет, они все живы и здравствуют.

– Но это не означает, что я отдам вам то, что принадлежало когда-то моей бабушке. Давай так: вот мы с тобой когда-то добавили одну четвертую к цене квартиры, чтобы поменять ее. Я вам одну четвертую и отдам, хотя мы эту сумму с тобой вместе копили, и по-хорошему это должна быть одна восьмая. Но я отдам одну четвертую.

– Откуда это у тебя столько денег? – с подозрением спросил Антон.

– У меня нет пока этих денег, но я займу, выкручусь как-нибудь.

– Так и что мне с ними делать? На них даже комнату не купишь. Нееет.

– Ты можешь взять ипотеку. Молодая семья и все дела.

– Какая еще ипотека, с ума сошла! Я кредиты не беру. Потом не рассчитаешься.

– Тогда комнату купите и копите на квартиру.

– У нас ребенок маленький скоро родится, нам нужна квартира, а не комната! – начал уже кричать Антон.

– Но это не мои проблемы, у меня своих хватает с Катей и больницами! – Юля тоже кричала теперь. – Решайте свои проблемы сами, а не за мой счет! Я бабушкино наследство не обязана вам дарить!

– А по закону обязана! – рявкнул Антон.

– Ты думаешь, закон на твоей стороне? Думаешь, в суде не учтут, что квартира покупалась с суммы, полученной от продажи наследства?

– Думаю, нет!

– Ну вот и зря! – кричала Юля наугад, вспомнив вдруг о какой-то знакомой, которая уже около десяти лет судилась с мужем и не отдавала ему квартиру, потому что у нее были документы, подтверждающие, что новая квартира была куплена со средств после продажи старой, которая была куплена ею еще до брака. – У меня есть знакомые, кто выиграл суд в таких случаях, и суд учел наследство.

– Ты в этом уверена? С чего ты решила, что тебе так же повезет теперь?

– Если мы начнем судиться, то этот процесс может затянуться на годы, – успокоившись немного, отвечала Юля. – Тебе это нужно теперь? Лучше полюбовно разделить все.

– Вот я и предлагаю полюбовно все сделать, по закону.

– По такому закону я не согласна. Я предлагаю учитывать закон о наследстве.

Они оба смотрели друг на друга глазами, полными ярости. В них не было ни следа былой любви, былой связи. Столько лет прожить вместе, а теперь не испытывать друг к другу ничего, кроме брезгливости и отвращения, это было чудно, – пронеслось в голове у Юли. Как она ненавидела его, как она не выносила самый его вид, его напыщенное сладострастное лицо, его полные похотливые губы, тупой пустой взгляд его серых глаз.

На мгновение она закрыла глаза, живо рисуя свое мрачное беспокойное будущее. Ко всем ее переживаниям добавится беготня по судам, траты на адвокатов, бесконечные ходатайства и апелляции. Ее знакомая, которая выиграла аналогичное дело, была юристом по профессии, поэтому легко справлялась с судами, а Юля была не сильна во всем этом.

Уступить ему квартиру, чтобы только он отстал от них, не мотал нервы? Жить в однушке, но зато в своей? Она вспомнила о бабушке, жившей когда-то еще в той, старой хрущевке, к которой она так любила ходить в гости, и ей стало обидно за нее. Обидно, что она отдаст единственное, что та с дедом заработали в советское время – квартиру, – какой-то девчонке, пытавшейся использовать мужчин и разбивать семьи.

Ей внезапно стало жаль даже Антона, этого глупого, совершенно никчемного человека. Вот он хочет жениться, купить квартиру за свой счет. А потом девочка выгонит его, отберет полквартиры, еще и на алименты подаст. И так и будет он бегать без угла. Но он этого не понимал. Злой, тяжело дышащий, он наконец ушел, а Юля еще долго не спала, не спала до того невыносимого состояния, когда звуки собственного сердцебиения шумят в голове, заставляя то и дело ворочаться в постели.

За то время, что Катя провела в больнице, Юля успела сделать только одно: оформить развод с Антоном. Теперь она стала официально одинокой женщиной, или свободной, но последнее слово язык не поворачивался говорить, даже про себя: слишком привыкла она к статусу замужней женщины, пусть от статуса этого было мало проку. Если бы развод случился еще год назад или раньше – она бы сильно переживала, сомневалась бы в своем решении, пыталась бы, вероятно, вернуть Антона.

Но после всего, что случилось с Катей, Юля не могла переживать из-за потери мужа. Равнодушие стало ее средой обитания, и где бы она ни была, что бы ни делала: будь то работа, или подруги, или бывший муж – она, как рыба, плавала в этой своей новой среде, лишь изредка вспоминая, что когда-то внутри было не так пусто.

И вот Юля вновь легла в больницу к Кате, чтобы дать матери немного передохнуть. Уже здесь она узнала, что дочери выбрали и назначили новый препарат.

– Доктор, – спросила Юля во время обхода, – а что за новый препарат Катя принимает? Селлсепт, кажется.

– Да, селлсепт, – удивилась врач. – А разве вам бабушка не сказала про него? На совещании было принято решение начать с него. Это отличный препарат, с относительно небольшим количеством побочных действий. И детям вашего возраста, как правило, он подходит.

– В каком смысле? – испуганно спросила Юля. – На нем может быть хуже?

– Нет, хуже на нем вряд ли будет, – умело скрывая раздражение, ответила доктор. Она лишь чуть повысила тон, потому как немного устала от бесконечных расспросов родителей, понимающих ее слова совсем не так, как нужно было. Они не интересовались единственно важным вопросом в данной ситуации, а именно статистической эффективностью препарата. – Речь идет о том, что в большинстве случае подросшим детям на нем удается уйти от преднизолона. Для нас сейчас главная задача – уйти от преднизолона, так как это очень токсичный препарат с большим количеством реальных побочных действий. Помимо снижения метаболизма, у многих детей на нем развивается катаракта, остеопороз и многие другие заболевания. Со временем они развиваются у всех детей.

– Ясно, – вздохнула Юля.

– Катя только начала его принимать, – по смущенному виду Юли доктор поняла, что ей нужно еще раз проговорить всю дальнейшую схему лечения, – и мы должны проверить общие анализы крови, убедиться, что она хорошо его переносит, проверить анализы мочи, а затем мы вас выпишем. И уже дома вы начнете снижать преднизолон по нашей схеме.

– Еще снижать? – переспросила Юля, невольно начиная ковырять шею ногтями.

– Да, потому что наша задача сейчас – уйти от преднизолона, – вновь повторила врач, опять-таки скрывая раздражение, а у Юли в голове начинало, казалось, что-то просветляться. – На селлсепте вы должны уйти от преднизолона. Только с этой целью он назначен Кате. Если на нем не удастся уйти от преднизолона, то в нем нет никакого смысла.

– А как же потом? Если какие-то вирусы, инфекции? – вдруг дрожащим от страха голоса начала говорить Юля. – Преднизолон сейчас нас страхует от рецидивов, а потом ведь не будет.

– Селлсепт должен вас страховать от рецидивов, особенно при слабых инфекциях. Если в течение полугода все будет хорошо, то вы продолжите его пить. Если он не будет вас страховать от рецидивов, тогда, боюсь, в нем не будет смысла, нужно будет менять препарат. Но давайте настраиваться на лучшее – на то, что он вам подойдет.

– Вот как! – сказала Юля.

До нее с новой силой дошла суть новой терапии: впереди были несколько месяцев еще более сильных страхов и ожидания. «Выплывем-не-выплывем», – пронеслись в ее голове откуда-то взявшиеся слова, и она сникла, ссутулилась. Катя в это время была на уроке с преподавателем, приходившим к детям отделения, и ничего не слышала: доктор всегда старалась обсуждать все без детей.

– Скажите, а вот заключение биопсии… – замялась Юля, подбирая слова, – там написано, что у Кати болезнь минимальных изменений с признаками фокально-сегментарного гломерулосклероза.

– Да, все верно, – подтвердила врач.

– Это очень плохо?

– У вас не такой большой процент клубочков поврежден, всего один процент. Но тут нужно еще следующее понимать: при биопсии берется лишь крошечная часть клубочка из нескольких разных мест. И конечно, может так получиться, что биопсия занижает или завышает этот процент.

Юля вздохнула.

– А эти клубочки, свернувшиеся клубочки, они уже никогда не восстановятся?

– Маловероятно. Конечно же, наука может продвинуться вперед, и наши данные могут измениться. В конце концов, в данном заболевании еще столько черных дыр, столько вопросов без ответа. Важен не столько вид диагноза, сколько наличие стероид-чувствительности или, наоборот, резистентности.

– А у нас что?

– Пока что у вас проявляется стероид-резистентность.

– Да, точно, – Юля вспомнила теперь, ведь она это прекрасно знала.

– При стероид-чувствительности прогноз более благоприятный. Тем не менее, даже при стероид-резистентности существуют разные течения заболевания. В большинстве случаев дети и взрослые ведут нормальный образ жизни, просто регулярно наблюдаются у врачей: сначала у нас, а потом во взрослых нефрологических отделениях.

Юля на секунду задумалась. Она знала, читала о случаях, когда дети за пять – десять лет уже имели сниженные функции почек и нуждались в трансплантации. Тем не менее на форуме она читала про женщину, которой было тридцать лет и у нее был такой же дебют, как у Кати, а теперь она вела обычную жизнь, почти не вспоминая о болезни. Наверное, именно это и имела в виду доктор; как же ей хотелось, чтобы у Кати все было, как у той молодой женщины!

– А нам назначили селлсепт, потому что он как раз при ФСГ применяется? – после раздумий спросила Юля.

– Нет, – опять немного раздраженно отвечала врач, – вы должны понимать, что вне зависимости от диагноза лечение всегда примерно одинаково, потому что существует не так много разновидностей препаратов для нефротического синдрома, их всего несколько.

– То есть если бы у нас была просто болезнь минимальных изменений, нам бы тоже назначили селлсепт?

– Да, безусловно.

– А почему нам не назначили циклоспорин, вроде бы его всегда сначала пробуют?

– Циклоспорин имеет больше побочных эффектов, более того, он нефротоксичен. При его приеме нужно не только раз в месяц контролировать концентрацию препарата в крови, но и после двух лет применения делать снова биопсию, чтобы убедиться, что он не нанес серьезных поражений почкам.

– Боже мой! А при селлсепте ничего такого нет? И концентрацию не нужно отслеживать?

– Нет, селлсепт в этом плане безопасен и намного более удобен, нужно только общий анализ крови сдавать раз в месяц, чтобы следить, что не падает уровень лейкоцитов, в первую очередь нейтрофилов.

– Но у него статистическая эффективность не такая высокая, как у циклоспорина?

– Повторюсь, для детей постарше, как Катя, он чаще срабатывает хорошо, чем у детей младшего возраста. Поэтому у вас есть все шансы.

Когда врач ушла, Юля задумалась над тем, почему все обсуждалось не при ребенке. Значило ли это, что современные врачи верили в силу самовнушения? Они опасались, что обсуждение болезни при ребенке внушит ему еще большую немощность, потому все разговоры вели в отсутствие детей? Или же просто не считали нужным омрачать детство всеми этими серьезными диагнозами и их последствиями?

А если все-таки дело было в самовнушении, то значит, имел место и эффект плацебо? Стало быть, если Юля наконец возьмет себя в руки и перестанет как-либо упоминать их медицинские проблемы при дочери, перестанет ныть, вздыхать, то это может хоть чуть-чуть, но повлиять на состояние дочери? А если она начнет говорить ей, что Катя идет на поправку? Но тогда, если что-то потом случится, дочь поймет, что Юля лгала ей, и уже не поверит больше. Цель оправдывала средства?

Юля все больше ковыряла лицо, которое было похоже теперь на лицо подростка – с язвочками, прыщиками, участками подсохшей кожи. И все-таки цель оправдывала средства, и теперь она как никогда осознала, что все, что она делала и говорила до этого, было неправильным, импульсивным, даже глупым. Кате нужно было выздороветь всего лишь один раз, и в этот один раз поверить должна была сначала сама она, Юля, без всяких на то оснований, без доказательств, без научных открытий, без религиозной веры, которой в ней по-настоящему никогда не было. Она должна была взять из ниоткуда огромный кусок веры и превратить его в свою новую среду обитания, в свой новый кислород.

Когда Катя вернулась в палату вместе с другими девочками, она впервые увидела свою мать спокойно читавшей книгу на телефоне, без нервных подпрыгиваний на кровати и контролирующих взглядов, казавшихся наполовину безумными. Юля забрасывала этими взглядами Катю, ее одежду, маску – всякий раз, как та выходила из палаты или возвращалась в нее, всякий раз, как в комнате открывалось окно, всякий раз, как Катя брала что-то холодное из холодильника.

– Доктор уже была? – спросила девочка.

Юля кивнула головой.

– Она придет еще меня посмотреть?

– Честно говоря, не спросила, – ответила Юля, – мы так увлеклись беседой.

– А она что-то новое сказала? – удивилась Катя.

– Она рассказала про дальнейшую схему лечения, сказала, что ты идешь на поправку и анализы очень хорошие. Скоро вылечишься.

– Да ладно! – воскликнула Катя, зардевшись от радости. – И что, смогу в школу ходить?

– Со временем – конечно. Но пока что нужно соблюдать меры предосторожности, пока дома будем отсиживаться.

Юля с удовольствием посмотрела на опавшее лицо дочери. Пусть она еще не пришла в былую форму, но все же изменения, происходившие с фигурой Кати, невозможно было не заметить. Теперь она была просто плотной, упитанной девочкой, похожей на себя в прошлом.

На этой неделе к ним в палату положили девочку-подростка, к которой каждый день приезжала пожилая женщина. У нее было простое русское красивое лицо с правильными чертами, которые не портило ни время, ни чуть заметная полнота. Она, очевидно, брала больничный на работе и оставалась на весь день с дочерью. Вечером она ехала домой, в Подмосковье.

Пока дети были на уроках, Юля решила завязать с ней разговор.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Юля.

– Надежда, а вас? – ответила женщина, обрадовавшись, что кто-то из палаты обратил на нее внимание.

– Юлия. А вы мама или бабушка?

– Мама, – ответила, усмехаясь, Надежда.

– Извините, просто здесь кто с мамами, кто с бабушками, не разберешь.

– Да ничего, – отвечала как ни в чем не бывало женщина, – это поздний ребенок, поэтому так. Я родила ее в сорок пять.

– Ох ты, боже мой! – вырвалось у Юли.

– Да, а потом с полутора лет по больницам.

Тут только Юля подметила про себя, что лицо Надежды было напряжено, словно на нем была непроницаемая маска, лишь пальцы ее правой руки, царапавшие левую руку, выдавали ее переживания.

– А сейчас что принимаете?

– Ничего, – сказала, словно отрезала, Надежда.

– Как ничего? Никакого вообще препарата?

– Никакого.

Юля покачала восхищенно головой.

– У вас, наверное, болезнь не очень тяжело протекала? А то с кем ни общаюсь, тут все постоянно на чем-то.

– Нет, у нас очень тяжелый дебют был. Нас кждые два месяца из больницы в больницу переводили, пока мы сюда не попали. В одном НИИ на нас вообще крест поставили, сказали забирать домой, ждать, когда все органы откажут.

– А здесь, получается, выходили?

– Да, здесь удалось вывести в ремиссию.

– Это вы плохо на преднизолон отвечали?

– Мы на преднизолон вообще не отвечали, – снова резко ответила Надежда.

– То есть как? Совсем? – Юля знала наверняка, что Катя плохо отвечала на преднизолон, но совершенно не могла себе представить, каково это было совсем не отвечать на него.

– Так вот! Не отвечали, не реагировали.

– И вам альбумин постоянно переливали?

– Да, постоянно, каждый день, почти шесть месяцев.

Юля совсем растерялась. Она пыталась понять, как такое было возможно: вся эта история противоречила тому, что она успела прочитать про самые тяжелые формы заболевания. Дети с таким течением попадали под трансплантацию в течение нескольких лет. А дочь Надежды не принимала теперь никаких препаратов. Что-то не сходилось.

У противоположной стены лежали на кроватях другие мамы и равнодушно слушали их разговор, словно они не видели ничего необычного в словах Надежды. Среди них была Лена, беспечная женщина возраста Юли, которая особенно раздражала ее своим хорошим настроением и беззаботной улыбкой.

Юля начала чесать нервозно спину, подбирая слова, чтобы задать вопрос Надежде, и как раз в этот момент в палату ворвались дети, прервав их беседу. Юля осталась один на один с этой загадкой, моментально въевшейся в ум и не отпускавшей ее.

Поздно вечером, когда все дети спали, Юля вышла в коридор. Ей не спалось. Где-то в конце коридора сновали подростки. Они старались разговаривать шепотом, чтобы медсестра не ругала их, но у них плохо получалось. То и дело кто-то начинал громко смеяться или кричать.

Вдруг Юля увидела соседку по палате, женщину ее возраста. Она лежала с мальчиком четырех лет.

– Ты тоже не спишь? – спросила Юля и села рядом. Она тут же стала делиться своими переживаниями, которые копились в ней целыми днями и наконец нашли выход: – Как же так, столько детей кашляет, сопливится. Катя уже один раз здесь заразилась и переболела. Но сейчас ее переводят на новый препарат, а преднизолон отменяют. Поскорее бы выписаться, чтобы она ничем не заразилась. Ведь дозировка будет снижаться!

Женщина вытащила наушники из ушей. У нее было простое лицо, без косметики, но оно сразу запоминалось: яркие брови, вечная насмешливая улыбка. Она производила впечатление человека, не привыкшего переживать за других, да и вообще переживать. Жизнь словно неслась мимо нее со своим дурдомом, а она осталась в самой себе. Казалось, даже собственный сын ее не волновал, его судьба. А ведь ее ребенок лежал с тем же диагнозом. Чему было радоваться, спрашивала себя Юля.

– Ты паникер еще тот, – улыбнулась женщина. – Вас скоро выпишут. На такой дозировке преднизолона, как сейчас, вы пока застрахованы от инфекций. Не переживай из-за ерунды. И потом, если что-то случится, то какая разница: здесь или дома? Вы же не сможете 2 года без инфекций. Так не лучше ли сейчас узнать, подошел вам препарат или нет?

– Как у тебя все легко и просто, Лен, – сказала Юля. Ее задело, что соседка по палате назвала ее паникером. – Скажи, ну неужели можно не переживать, не паниковать, когда все так идет?

– Юля, я первое время тоже сходила с ума, не поверишь. Была как ты. Но человек должен надеяться на лучшее.

– Как можно надеяться, когда тут такие страшные истории рассказывают? То один, то второй пациент под пересадку попадает… А пересадка имеет шанс всего 50 %. И как тогда жить дальше?

– Есть такое. Но есть и чудесные случаи исцеления.

У Юли мурашки пошли по телу. Она вспомнила Надежду.

– Знаешь, что считается главным при исцелении? – спросила Лена.

Юля помотала головой.

– Нужно убить свой страх. Его вообще не должно быть. Когда мы боимся, мы посылаем запрос во Вселенную, просим преподнести нам урок, чтобы отработать его и перестать бояться. Мы сами навлекаем на себя беды, когда боимся.

– Допустим, – сказала Юля. – Это похоже на правду. Но почему не со всеми это происходит? Неужели другие люди, у кого все хорошо, не боятся?

– Потому что такие, как мы с тобой, кто переживает по любому поводу, такие впечатлительные и ранимые люди… имеем связь со Вселенной намного более тесную. Она сразу слышит нас, напрямую. Поэтому нам с тобой и нужно быть очень осторожными в мыслях и желаниях. Мы слишком тонко чувствуем этот мир.

– Но как, как убить в себе этот чертов страх? Мне кажется, я вся соткана из него. Он неотделим от меня. Как можно не бояться, когда на кону вся жизнь дочери?

– Да, я понимаю, это кажется… невероятным, – согласилась Лена. – Но чтобы убить в себе страх, мы должны смириться со своей участью. Принять нашу болезнь и ее самый плохой исход. Сказать мысленно: «Мне все равно, даже если это произойдет». Понимаешь, мы все время думаем, что настоящая жизнь – вот она за углом, сейчас начнется, как только исцелится наш ребенок. Так?

– Ну да, конечно, а как же еще? – сказала Юля.

– Но все не так! Жизнь не имеет хеппи-энда. В любой момент может что-то случиться, даже когда мы исцелились. Может заболеть кто-то еще: наши родители, мы сами. И что, опять мы будем несчастны, опять страдать целыми днями? Да так вся жизнь пройдет! Все, так до самой смерти! Счастье должно быть не потому что выполнены какие-то условия, а потому что оно есть в нас – само по себе. Однажды, в первую нашу госпитализацию сюда, я встретила у лифта женщину с ребенком-олигофреном. Девочке было лет четырнадцать. Так ее мать мило общалась с подругой, между делом играя в «ку-ку» со своей дочерью-подростком. Тогда я увидела, что эта мать, у которой вся жизнь положена на служение ребенку, у которой ситуация еще хуже, чем у меня… Но она спокойна, она счастлива. Она – нормальная. Как такое возможно? Да потому что счастье должно быть внутри человека. Все у нас в голове.

– Но как? Как она этого добилась? Как научиться счастью? Это все слова…

– Юля, пойми, что ребенок существует вне тебя. Он – не ты. Ты и без того жертвуешь всем ради него. Никуда не ездишь, нигде не бываешь, не можешь строить карьеру. Подумай только, вот ты хоть раз говорила себе, что все, теперь, когда дочь заболела, ты должна быть идеальной мамой? Этаким ангелом с крыльями?

– О чем ты говоришь? – не поняла Юля.

– Вот ты кричишь на дочь?

– Что ты! Разве что иногда… Но я стараюсь изо всех сил…

– Вот! – воскликнула Лена. – Об этом я и говорю! Мы все пытаемся отрастить себе крылья, стараемся контролировать себя. Этого от нас все и ждут. Но мы не ангелы, мы простые люди, Юль. Вот и весь секрет. И иногда – нет, часто! – мы выходим из себя, кричим на детей. И даже чаще именно на таких детей, на бешеных, на истеричных, которые сидят на преднизолоне. А окружающие, кто не знает, смотрят на нас, как на демонов. До пофиг, что смотрят! Их бы в нашу шкуру… Все это вранье, когда кто-то дает интервью и рассказывает, какой он чудо-родитель для своего ребенка. Я раньше верила всему, когда читала. Сейчас – нет, – Лена горько усмехнулась, сказав это. – Все-таки мы существуем отдельно от наших детей, они – сами по себе, мы – сами по себе. Мы только помогаем им расти и выздоравливать. К тому же страх портит качество нашей жизни. Он съедает нашу жизнь за нас. С ним мы не живем, а существуем, а ведь жизнь проходит. Так оставь хотя бы маленькую часть для себя – внутри себя, – этот мир пусть будет только твоим, не ребенка. Там, в себе – будь счастлива.

Юля хотела спорить, хотела не соглашаться. Столько эгоизма было в словах этой матери, что она, быть может, никогда не согласится с ней.

Но против воли Юли что-то в душе откликнулось на слова Лены. Та словно заставила ее чуть приоткрыть футляр, в который Юлю с Катей загнала болезнь, и выглянуть наружу. И она увидела окружающие предметы: деревья, дома, улицы, города, страны, – уже без ярлыков «запретно». Весь прошедший опыт Юли, вся ее жизнь предстала перед глазами совсем в другом свете, и ощущения, неясные, опять тревожные, восстали внутри нее не только против Лены, но и против себя самой.

Но одна идея пульсировала, одна выделялась среди других. Так вот что это было! Лена, беспечная Лена, которая раздражала ее все эти дни, как бельмо на глазу, своим счастьем, – эта самая Лена не была равнодушной себялюбкой. Она была точно таким же человеком, как и она, Юля.

На следующий день к ним в палату заглянула преподаватель по английскому и обратилась к Юле:

– Вы мама Кати?

Катя даже вздрогнула, боясь, что та пожалуется, что дочь не справляется с программой удаленно.

– Я хотела отметить, что у Кати очень большие способности к английскому. Для девочки ее возраста и на удаленном обучении это просто феноменально. Вы где-то еще занимаетесь? – Катя села обратно за стол и продолжила делать домашнее задание, зардевшись.

– Вы знаете, – начала оправдываться Юля, – я просто сама закончила иняз и занимаюсь с ней периодически английским. Школьная программа мало что дает. Ну и она еще сама находит в интернете иностранные сообщества, заводит себе друзей по переписке. Даже по Ватсап потом общается с ними. В наше бы время такое подспорье в обучении!

– Это очень хорошо, продолжайте заниматься. Катя продвинутый ребенок. Успехов вам.

Юля кивнула в благодарность головой, слушая ее, как в тумане. Преподаватель ушла. Вскоре телефон стал разрываться от сообщений в Ватсап. Просматривая их, Юля стала вся чесаться от волнения. Антон писал ей:

– Привет. Моя новая жена (мы расписались) хочет, чтобы мы поскорее поделили квартиру. Ей скоро рожать. Нужна определенность с жильем.

– Ок, но на тех условиях, что я озвучивала.

– Да нет, давай по справедливости. Поделим пополам.

– Это не по справедливости.