Право на Тенерифе Лазарева Ирина
– That’s right! (Совершенно верно!) – удивилась она. Максим прокашлялся, напоминая о себе. Юле пришлось свести диалог на нет, чтобы не быть невежливой по отношению к соотечественнику. – Ok, it was nice meeting you. Have a good night! (Ну ладно, была рада познакомиться. Хорошего вечера!)
– Thank you, you too. It was nice meeting you (Спасибо, Вам тоже. Рад встрече).
Казалось, Йохан был немного расстроен, что она так быстро ушла. Максим же начал с раздражением рассуждать, когда они ушли достаточно далеко:
– Чего он прицепился к тебе?
– Просто задал самые общие вопросы, – пожала плечами Юля.
– Да, но что он хотел-то от тебя? – не унимался Максим.
Она бросила на него изучающий взгляд: неужели несколько минут, которые она уделила другому мужчине, превратили ее из серой мышки в красавицу? Она посмеялась про себя, но больше с горечью, потому что сама в это мало верила. Она также не верила, что немец мог проявить к ней какой-то интерес, скорее это был диалог вежливости, не более.
Он был очень привлекательным мужчиной, одет с иголочки, ухоженный, умный. Она на его фоне в сером потрепанном шерстяном пальто, купленном, когда Катя была еще малышкой, с плохо уложенными волосами, которые она вдобавок ко всему еще очень давно не стригла (ведь с болезнью Кати Юля почти нигде не бывала, кроме работы), без какого-то умелого макияжа, выглядела очень блекло.
Еще ее смешило всеобщее отсутствие проницательности у мужчин: словно никто не понимал, что ей уже давно совершенно все равно, как она выглядит, что она надевает и тем более как оценивают ее окружающие. Будто вся ее жизнь свелась в одну-единственную крохотную точку, в которой заключалась огромная Вселенная. И эта точка была ее дочерью.
– Эти немцы такие все чопорные, так любят порядок, – продолжал Максим, – один мой знакомый рассказывал, что его родителей депортировали из Германии из-за того, что они взяли немного песка из строительной кучи для своих грядок. Это вроде как уголовная статья! Представляешь! За все поборы, налоги, даже налог на сбор дождевой воды. Моему знакомому счетчики на бак прикрутили. Как люди здесь живут, непонятно. Никакой жизни.
– Выглядят они намного спокойнее, чем русские. Умиротворенные, вежливые, – не смогла не возразить Юля, которая до сей минуты изо всех сил старалась не вступать с ним в дискуссию, – и уж бедными никак не назовешь.
– Это только видимость, – воскликнул Максим.
– У нас даже и этой самой видимости нет, – покачала головой Юля.
– Да ладно! Москва намного богаче этого Франкфурта выглядит! И зарплаты у нас больше, если учитывать, что налоги меньше.
– Не все россияне живут в Москве, знаешь ли. Если ты когда-нибудь доедешь до нашего города, то побываешь в совершенно, – она сделала акцент на последнем слове, – другом мире.
Они дошли наконец до магазина, где Юля взяла себе свежеиспеченный хлеб и сыр, и пошли обратно. Максим очень навязчиво уговаривал ее взять напополам бутылку вина и распить в номере, но она сухо отказалась. Однако даже после этого он все равно уговаривал ее зайти к нему в номер, попить чай. Юля не ответила, лишь помотала головой. От его болтливости у нее разболелась голова, и она с трудом заснула этой ночью.
Последующие два дня прошли в таком же режиме: Юля слонялась по выставке, насилуя свои глаза, глядела на дорогие продукты, которые были неприменимы в ее работе. Ей казалось, что время остановилось, и эти два дня были вечностью. Усталая после трех дней выставки, она летела ранним субботним рейсом с пересадкой в Москве. Забавно было то, что в понедельник утром они снова поедут в Москву, но уже с Катей.
Когда она подошла к стойке регистрации, там было подозрительно мало людей; посмотрев на табло, Юля поняла, что нужно было еще почти час ждать, когда начнется регистрация. Но она не стала отходить, решила остаться в начале очереди. Впереди стояло несколько мужчин, очевидно, возвращавшихся после выставки обратно, как и она.
Но тут один из них повернулся и посмотрел прямо на нее, отчего щеки ее зарделись, столь неожиданной оказалась встреча. Это был тот самый Йохан, с которым она случайно познакомилась на улице два дня назад. Он улыбнулся ей, поздоровался, отвернулся, постоял какое-то время, словно в нерешительности, а затем подошел к ней вместе со своим небольшим чемоданчиком.
– Такое совпадение, – сказал он по-английски, – вы тоже летите в Москву?
– Ну, я только пересадку в Москве сделаю на пару часов, а затем в свой родной город лечу, – Юля почувствовала, что лицо ее вновь стало гореть, словно она была юной школьницей, разговаривающей с мужчиной.
– Послушайте, до регистрации еще час, может быть, выпьем кофе, присядем где-нибудь?
По лицу его словно прошло волнение, что было чудно: Юле казалось, что такой привлекательный мужчина, как Йохан, не имел ни одной причины для стеснения. Произнеси он эти слова с большей уверенностью, и она бы точно отказала: не до знакомств ей было теперь, от Максима и то не знала, как отделаться.
Юля обернулась назад и вдруг увидела, что по направлению к стойкам шел тот самый Максим, высоко задрав нос, словно он собирался лететь в бизнес-классе. Юля почувствовала, как у нее скрутило что-то внутри: она не вынесет еще минимум три часа общения с этим несносным человеком. Даже полчаса утром и вечером были тягостными.
– Пойдемте! – сказала она резко и побежала вместе с чемоданчиком в противоположную от Максима сторону. Йохан, удивленный ее прытью, последовал за ней.
Они сидели в кофейне, где Юля не смогла не начать расспросы:
– Расскажите, зачем летите в Москву?
– Вообще-то я езжу в Москву несколько раз в год, – ответил Йохан, оказавшийся очень словоохотливым. – Видите ли, я работаю генетиком и время от времени инструктирую русских специалистов по настройке нашего оборудования.
– Правда? – выдохнула Юля. Тут и пришло объяснение, почему Юлю так поразили его умные глаза. – А кто же покупает ваше оборудование у нас?
– Разные университеты, институты.
– Это просто невероятно! Значит, вы доктор?
– Да, у меня медицинское образование. Я учился много лет. А теперь имею докторскую степень.
– А в Москве вы уже бывали, да? – спросила Юля.
– Да, уже несколько раз. А вы не из Москвы?
– Нет, вообще-то я из маленького городка недалеко от Москвы, около 4 часов на поезде. Во Франкфурт приехала на выставку как продукт-менеджер. Расскажите побольше о своей работе – для чего именно нужно ваше оборудование?
– У нас большое количество моделей, начиная с очень сложных и заканчивая самыми распространенными: для анализов слюны и крови, – Юля озадаченно смотрела на него, боясь, что ничего не поймет из его объяснения. – Каждый день открывают все больше генов, все больше модификаций. К примеру, мы находим модификацию определенного гена, и это означает, что люди с данной модификацией больше склонны к конкретному заболеванию.
– Склонны? – переспросила Юля.
– Значит, у них риск заболеть выше, чем у других, – попытался объяснить более доходчиво Йохан.
– Но как… – Юля подбирала слова, чтобы озвучить ускользающую мысль, – но откуда вы знаете, что у них риски выше? То есть это не точно?
– Не точно. Но мы можем утверждать, что вероятность выше, основываясь на статистике.
– То есть это зависит от количества людей, которые участвовали в исследовании?
– В какой-то степени да.
– Значит, вам приходится разбираться в разных заболеваниях человека, – Юля печально вздохнула. Мысль возвращалась к ее насущной теме.
– Ну, речь идет не только о болезнях. Ученые открывают гены, отвечающие за наши эмоции тоже.
– Правда? – удивилась Юля. А потом сама смутилась своего глупого вопроса: ведь характер во многом определялся генами, и она это знала.
– К примеру, недавно открыли ген, отвечающий за эмпатию, ну, или можно называть ее симпатией. Существуют некоторые модификации этого гена, при которых человек не способен испытывать эмпатию.
– Но как это все устроено? – Юля потрясла головой, поражаясь все больше. Она пыталась представить себе то, о чем он говорил, но пока не могла.
– Что происходит в нашем мозге, когда мы сочувствуем другому человеку, испытывающему боль? Те же самые нейроны, что и у страдающего человека, активируются в нашем головном мозге. И потому мы и чувствуем ту же эмоцию. А когда в данном гене есть модификация, нейроны не становятся активными, и человек не сопереживает.
– Теперь я поняла! – воскликнула Юля, пораженная тем, что она смогла разобраться и понять его.
– Кроме всего прочего, эмпатия отвечает и за отсутствие материнского и отцовского инстинкта в человеке.
– То есть некоторые люди генетически не способны испытывать привязанность к своим детям?
– Именно так! – Йохан обрадовался, что она поняла его.
– Но скажите, означает ли это, что всех этих людей… которым плевать на своих детей из-за этого гена… что их можно оправдать? Потому что они не виноваты?
– Ну, как ученый я знаю, что все наши эмоции и переживания – результат химических процессов в организме. Поэтому, в какой-то степени – да, мы можем найти оправдание всему. Дело в том, что мы все разные. Что для нас легко, может быть очень сложным для другого.
– Вы имеете в виду, что им сложно любить своих же детей?
– Да.
– Но это же уму непостижимо. Это снимает с них всю ответственность.
– Нет, все-таки я имею в виду другое. Как ученый я могу объяснить процессы, которые побуждают человека поступать так, а не иначе. Но как человек я не могу это сделать. Я бы не спешил никого оправдывать. Наверняка есть множество процессов, которые еще не были описаны. И однажды мы можем найти доказательство тому факту, что не все зависит от генов или гормонов.
– Именно так я и думаю. Если бы я была ученым и исследовала это все, я все равно бы не оправдывала грех. Предательство есть предательство. Малодушие есть малодушие.
В этот момент Юля посмотрела в свой телефон и случайно увидела, что уже прошел час, а значит, регистрация уже началась. Еще хотелось поскорее сменить тему, чтобы Йохан не увидел, что ее глаза заблестели от влаги. Они направились к стойкам, где скопилась очень длинная очередь путешественников, возвращающихся из командировок.
Затем прошло еще несколько удивительных часов почти непрерывного общения между ними – сначала в аэропорту, затем в самолете. Юля сама не понимала, как согласилась на нечто подобное: на своей личной жизни она уже давно поставила крест. Да и глупо было ждать, что кто-то может заинтересоваться ею теперь. Она чувствовала себя именно такой, какой видел ее Максим: невзрачной, усталой, усохшей, неухоженной – в общем, совершенно неинтересной противоположному полу. А если она была такой сейчас, когда ей еще не было сорока, то что ждало ее дальше?
Но все же Юля рассказала вкратце Йохану о том, что с мужем больше не живет и что у нее есть дочь. Она ничего, тем не менее, не поведала ему о болезни Кати, как не упомянула и о том, что они сами скоро приедут в Москву, да надолго. Он же сказал, что не был женат, потому как слишком долго учился, затем стажировался; у него были недолгие отношения, но ничего серьезного из них не вышло.
Когда они расстались в Шереметьево и Катя пошла на свой следующий рейс, она с тоской посмотрела на Йохана, уверенная, что теперь она точно не увидит его больше. Одна мысль ей не давала покоя: как кому-то невероятно повезет, если Йохан когда-нибудь все же создаст семью. Есть такие счастливые женщины в мире, кто связывает свою жизнь с такими порядочными и умными мужчинами, верно, есть, но ей никогда не бывать в их рядах.
Вот и настал самый долгожданный день за последние полгода. Рано утром Юля с Катей отправились в Москву, собрав как можно больше вещей с собой: книги, учебники, компьютер, одежду, продукты. Когда сели в машину и уже начали отъезжать, Юля остановилась и вновь перепроверила списки анализов, убедилась, что она все документы взяла.
Огромная очередь в приемной больницы шла невероятно долго, и все это время они провели в холле. Маленькие дети носились по холлу, изнывая от скуки двухчасового ожидания, которая побуждала их пытаться что-то сломать или отломить: будь то панели радиаторов, или игровой домик рядом с окном, или стулья, или плинтусы у стен. В очереди было два таких же полных ребенка, как Катя, и Юля подумала, что, верно, они тоже поступят в их отделение, с тем же заболеванием.
Со всех сторон доносился детский кашель, и Юля почти сразу начала нервничать. Катя, словно ничего не замечая вокруг, читала книгу, изредка постанывая, что она умирает с голоду.
– Я только что тебя кормила, – отвечала Юля, словно молитву говорила, – потерпи немного, зайдем в палату, там поедим.
В большой палате все койки были заняты, и им досталась последняя. К их удивлению, детям и родителям давали одну кровать на двоих. Но она была намного шире, чем в их городской больнице, да и матрас был намного лучше, настоящий медицинский. Катя стала требовать еду немедленно. Весь этот день дочь от тоски больничной обстановки ела еще больше, чем обычно. Юля чувствовала, что из-за накатывающейся волны стресса у нее нет сил настаивать на соблюдении диеты, и она даже разрешила дочери есть хлеб из столовой.
В отделении было много детей, заболевших ОРВИ или гриппом, но поскольку в больнице не было инфекционного отделения, то перевести пациентов было некуда, в итоге в зимние месяцы было тяжело не заразиться вирусом. Юля недоумевала, зачем они получали справки об отсутствии инфекций.
Соседки по палате постоянно открывали окно или дверь. Неизвестно, что было хуже – простыть из-за окна или подцепить инфекцию от ходящих по коридору пациентов с кашлем. Юля, ввиду своего очень безответного характера, пыталась вежливо просить остальных матерей не открывать так часто окна или двери, но на все свои просьбы встречала доводы против:
– В духоте, наоборот, заболеем!
– Для сердца плохо!
В коридор Катя выходила только в маске, а остальные дети из их палаты выбегали без масок. «Если они в коридоре подхватят инфекцию, то мы об этом узнаем только через два-три дня. За это время и нас заразят. Так и начинаются эпидемии». Юля почувствовала, как у нее вновь начало покалывать пальцы рук.
На второй день они стали сдавать анализы. Сначала это были обязательные для всех отделений обследования, такие как кардиограмма, общий анализ крови. Далее должны были следовать уже специализированные назначения: УЗИ почек, мочевого пузыря и брюшной полости, рентген кистей рук и ног, биохимический анализ крови, суточные анализы мочи, общий анализ мочи.
Лечением их занималась другая врач, не та, к которой Юля попала на прием. Но последняя тщательно контролировала их ситуацию, обсуждала Катину историю вместе с другими научными сотрудниками на ученом совете. Юля и дочь часто встречали ее в коридоре, и она, к их радости, каждый раз узнавала их и здоровалась.
Юля изо всех сил старалась забыть об опасности инфекции, не думала об этом: читала книгу, смотрела мультики вместе с дочерью, разговаривала с соседками по палате. Однако тревога не оставляла ее, и теперь она по два раза в день делала тест-полоски Кате, чтобы убедиться, что их бледно-зеленый цвет не становился ярче.
Всякий раз, когда Катя приносила ей баночку, Юля чувствовала, что внутри нее все замирает, а в животе начинается невыносимое бурление. В сознании билась одна мысль: «А если сейчас будет ярко-зеленой? Что тогда? Только бы не зеленая!» Дрожащими руками она быстро опускала тест-полоску в баночку и тут же доставала, будто от того, что она пробудет там на мгновение дольше, она может стать зеленее. Но пока что все было более-менее чисто.
– Зачем вы делаете тест-полоски? – спросила одна из соседок по палате. – Все равно ведь постоянно суточные сдаем и общий анализ мочи.
– Для успокоения, – ответила сухо Юля.
Как она могла объяснить им, что боялась, что их безответственные действия приведут к тому, что Катя заболеет и у нее начнется обострение? От Юли не скрылось то, что остальные смотрели на нее с неодобрением, словно она была той еще чудачкой. И поздно вечером у Юли случился нервный срыв: она начала кричать на соседок по палате, обвиняя их в том, что они оставляют дверь на ночь открытой, и из противоположной палаты к ним может занестись инфекция. Те в ответ обозвали ее истеричкой, решившей измучить их духотой.
Сцена вышла крайне неприятная. Юля кричала все больше и больше. Женщины оказались острыми на язычок и не давали ей спуска, распаляя ее еще больше. Она чувствовала свое бессилие против них, потому что была в меньшинстве и потому что они были наглее.
Одновременно Юля понимала, что вышла за все рамки приличия, тем более в детской больнице. Но она не могла остановиться, ей самой казалось, что она обезумела, что она больше никогда не будет разумной, как прежде. Лишь мягкий, исключительно вежливый голос медсестры, подскочившей в темноте к ней, вернул ее в сознательное состояние, и она начала успокаиваться.
– Мы уезжаем, это невозможно, у вас здесь все болеют, что это за больница такая?
– Куда вы сейчас поедете ночью? – говорила медсестра.
– У меня машина во дворах припаркована, – отвечала охрипшим голосом Юля.
– Ну и что? Охранник вас не выпустит без выписки.
– Тогда дайте мне выписку! – говорила Юля, а сама уже понимала, что сейчас медсестра убедит ее. Как странно, что за все это время, как Катя заболела, слезы только подступали к глазам, но она никогда не плакала по-настоящему, навзрыд, как плакала, когда была девчонкой. Будто все внутри стало сухим, стальным, крепким. Даже сейчас, в момент истерики, она знала, что все равно выдержит, все равно вынесет, как бы ни кричала и ни паниковала.
– Вы только поступили, вам сейчас никто выписку не сделает. Давайте завтра утром все обсудите с вашим врачом. Сейчас ночь, ничего нельзя сделать. Утро вечера мудренее.
Так медсестра постепенно успокоила ее.
Но соседки все равно испугались Юли, решив, что она «ненормальная», и дверь всю ночь была закрыта. Утром Юле стало жутко стыдно за прошедшую ночь. Но была и другая мысль, не дававшая ей покоя: после всех этих невзгод с Катей, после отцовского предательства ее мужа, может, она и правда стала истеричкой?
Могла ли она теперь мыслить здраво, как когда-то, сохранять спокойствие и приличие, как в былые времена? Куда делась ее безответность и бесхребетность, вынуждавшие ее раньше замалчивать свои обиды? Она словно постепенно переродилась и превратилась в другую женщину: нервную, озлобленную, ставящую проблемы своего ребенка превыше проблем других людей. А ведь это были люди, страдавшие так же, как и она, а может, даже больше.
И вот в разгар всей этой больничной нервотрепки вечером в среду Юля получила сообщение по Ватсап от Йохана:
– Я собираюсь сесть на поезд, чтобы приехать в твой город. Пришли, пожалуйста, свой точный адрес.
По телу ее побежали мурашки, столь неожиданно и неправдоподобно было это сообщение. Но это был его номер, его немецкий номер, это был не розыгрыш, не чья-то злая шутка. Поверить в это было невозможно, ведь приехать к ней из Москвы он мог только по одной причине: она ему была интересна как женщина. Этого Юля не могла допустить даже в самых смелых мечтах.
Ну не могла она казаться теперь кому-то привлекательной, просто не могла: вымотанная, далеко не первой свежести, единственное, что до сих пор влезала в свой сорок второй размер, но сейчас все женщины худые, кого теперь удивишь этим.
И вообще, пока они общались в самолете и в аэропорту, она не заметила, чтобы он как-то по-особенному на нее смотрел. Так зачем он хотел приехать? Если ему нужен был секс с кем-то, не слишком ли далеко он решил поехать за ним? Ведь в четверг у него был по-прежнему рабочий день в Москве. Абсурд, нелепость! Ничего не отвечать ему, и точка.
– Мама, кто там тебе пишет? – вдруг спросила Катя, оторвавшись от планшета с играми.
– Да так, никто.
– Ты вся не своя прям.
Юля взглянула на дочь мутными глазами, но не услышала ничего, что та ей говорила. Ей стало жаль Йохана, который может сесть на электричку и отправиться в город, проделав долгий холодный путь напрасно. Она взяла в руки телефон и написала ему правду:
– Не приезжай. Мы с дочерью сейчас в Москве, в больнице при НИИ. Это плановое обследование.
Она думала, что он не будет отвечать или ответит, что в следующий раз как-нибудь заедет к ним. Однако, к ее испугу, Йохан написал совсем другое:
– Какой адрес у больницы? Я вас обеих навещу.
Если ему нужен был только секс, то он бы не поехал в больницу; тогда что ему нужно было? Она по-прежнему не смела воображать, что ему просто нужна была она сама. Зачем себя обнадеживать пустыми фантазиями, ведь еще ни один мужчина не принес ей счастья… Если бы ей было двадцать лет, она бы поверила, но сейчас, когда ей ближе к сорока, – как научить себя верить?
Нет, все это было пустое, пройденный этап для нее. И потом, она не имела права теперь думать ни о чем, кроме здоровья дочери. У Кати теперь не было отца, была только она. Она не предаст ее ради мужчины, пусть даже лучшего из всех, что она встречала. Да и потом, на поверку и этот прекрасный мужчина мог оказаться очередным проходимцем и эгоистом.
Юля нервно кусала сухие губы с отстающими корками, вдобавок ко всему ковыряя их еще и руками. Она не видела, как сильно Катю привлекло ее смятение. Затем Юля почувствовала, что задыхается. Она вскочила с кровати и выбежала в коридор, а оттуда на лестничную площадку, где она села в полутьме на ступени и зажала уши руками, а лицо спрятала в коленях. Телефон она оставила в комнате. Она знала, что если возьмет его с собой, то не выдержит, сдастся, напишет ему адрес. Здесь, в тишине и в одиночестве, она тихо справлялась со своей «ломкой».
Через час с лишним она вернулась в комнату. Катя вскочила с кровати и подбежала к матери. Лицо ее казалось обеспокоенным:
– Мама, ты где была? Я тебя везде обыскалась!
– А что случилось?
– Ничего, просто у тебя телефон тут названивает, я тебе его хотела отдать, по всему отделению бегала.
Разумеется, восьмилетний ребенок не мог догадаться, что последним убежищем для нервной женщины могла быть лишь только лестничная площадка. Юля взяла телефон дрожащими руками, в глазах все поплыло, когда она увидела пропущенные вызовы от Йохана, но хуже всего, она увидела его сообщение десятиминутной давности:
– Я стою в вестибюле. Они не говорят по-английски. Может, ты спустишься и переведешь?
Вопрос как взрыв прогремел внутри: как он узнал их адрес? Как? Выбрал один из двух НИИ в Москве? Но ведь он даже по-русски не говорит! Она просмотрела их переписку в Ватсап: там и намека не было на адрес, она ему ничего не отправляла точно.
Но делать было нечего. Она отправила ему сообщение, что идет к нему. Побежала за верхней одеждой, а затем через главный вход на улицу, а затем в пропускной пункт. Как бы невероятно это ни было, но Йохан действительно сидел там внутри, тепло одетый, в руках был пакет из продуктового магазина и цветы. Цветы! Большой, огромный букет роз, с зелеными пушистыми веточками. А ведь Юля уже и забыла, что это такое.
Стыд за то, что он увидит ее в такой неприглядной казенной обстановке, вдруг исчез. Приемные часы закончились, поэтому охранник не мог дать ему пропуск, хотя было видно, что ему хотелось нарушить свои инструкции, столь необычно было видеть иностранца с цветами в больнице, в которую еще ни один человек не приходил с радостным выражением лица. Но поскольку матерям разрешалось выходить за пределы комплекса за покупками, они решили прогуляться вдвоем на улице, оставив цветы у охранника.
В Москву пришла ноябрьская зима, с белыми, большими пушистыми снежными хлопьями, медленно усыпающими город. По широкому шоссе ехало намного меньше машин, чем еще два-три часа назад, во время шестичасовой пробки. Было зябко и неловко: ноги как будто преднамеренно ступали неуклюже, стопы заваливались.
Йохан расспрашивал про Катю, и Юля вынуждена была рассказать намного больше, чем хотела, ведь он был врачом, невозможно было отшутиться или замять тему.
Ее обнадеживало то, что он мог себе представить масштаб катастрофы, мог оценить те проблемы, с которыми им еще предстоит столкнуться. Он послушает ее рассказ, уедет в Германию и сам решит, что лучше ему с Юлей не связываться. Ни один мужчина не взвалит на себя чужого ребенка, да еще с таким диагнозом, даже родной отец – и тот сбежал от проблем.
Именно эта мысль вновь и вновь стучала у нее в голове как молоточек, не давая расслабиться. Потому Юля по-прежнему разговаривала с ним как с чужим, словно это не он сейчас добровольно проделал долгий путь к ним в больницу с гостинцами и цветами, не он каким-то магическим способом вычислил адрес их НИИ.
Вот они уже шли обратно, уже подошли к проходной. Нужно было прощаться, они оба замерзли, да и было слишком поздно.
– Я должен сказать тебе кое-что важное, – вдруг произнес Йохан. – Я был так занят образованием и научной деятельностью, что у меня совсем не оставалось времени на создание семьи. А теперь я уже не так молод, и поэтому ускоряю события…
Юля сделала шаг назад, округлив глаза: не сделает же он теперь ей предложение, прямо здесь, напротив этих казенных хмурых больничных комплексов и неуютных панельных многоэтажек. Но он сказал совсем другое:
– Так как я часто приезжаю в Россию, я решил, что хотел бы жениться на русской женщине. Поэтому на этот раз я назначил несколько свиданий. Но после двух свиданий я отменил третье и приехал сразу к тебе. Во время этих встреч я понял кое-что.
– Что понял? – она не смогла подавить в себе любопытство.
– Я потерял интерес к другим женщинам. Потому что я встретил кое-кого, кто, я думаю, станет мне очень дорог.
– Нет! – воскликнула Юля.
Что же это был за человек, который мог говорить ей о романтике столь непошлыми словами? А ведь она не могла ни о чем больше думать, кроме как о большой банке, стоящей в холодильнике, которую Катя должна за ночь наполнить мочой, а потом ее надо сдать на пост в семь утра. И что Катю нужно будет будить среди ночи, чтобы она не забылась и не накопила мочевой пузырь, вовремя не сходив в туалет и не собрав анализ до семи утра.
А потом, как обычно, нужно будет упрашивать дочь, чтобы она не ела и не стонала от голода, ведь им нужно будет сдать несколько видов анализов крови довольно поздно – в девять-десять утра. И что больше всего на свете она ждет решения научного консилиума, пусть пока что предварительного, чтобы понять, что их ждет впереди. И что вся радость в ее жизни теперь зависела лишь от цвета тест-полосок. И что желтый цвет был самым прекрасным, чистым цветом в мире. А зеленый был худшим из всех, ненавистным.
При всех этих приземленных мыслях разве могла она выполнить те функции, которые ему нужны были? Стать женой, скорее всего вновь матерью, заниматься домашним очагом? Они во всех смыслах разговаривали на разных языках.
– Это слишком для меня, правда, – сказала Юля. – Я не знаю, что станет со мной, с моей дочерью. Не знаю, где буду завтра: здесь, или дома, или опять здесь. Я не знаю, какие препараты нам назначат и какие последствия и побочные эффекты от них будут… Мой развод еще даже не оформлен. У меня голова кругом от всего этого.
– Я знаю, знаю. Тебе нужно много всего преодолеть. Я не давлю на тебя и не заставляю принимать поспешные решения. Я просто хотел поделиться с тобой своими мыслями. Чтобы все было честно.
Казалось, не было слов, которые она могла произнести, чтобы оттолкнуть его. Что это было: излишняя его вежливость как немца или языковой барьер? Они простились, и Юля, хоть и не спала ночь от волнения, все же быстро переключилась на бесконечные анализы, обследования, извилистые коридоры и многочисленные переходы между корпусами, по которым им постоянно приходилось бегать в поисках нужных кабинетов. Она была прикована к этому месту, к этому «здесь и сейчас», и ничто другое не имело права быть. А Йохан… после того как узнал про ее проблемы, он вряд ли позвонит ей.
При всей своей прозорливости Юля, однако, судила Йохана по Антону и не понимала, что перед ней человек совсем из другого теста. Она не понимала, что в натуре его было что-то героическое, что до сих пор не могло найти себе применения. Живи он в другое время, он открыл бы спасительную для всего человечества вакцину, свое бы здоровье отдал, но открыл. Он отказался бы от Нобелевской премии, потому что был бы против колониального строя и притеснения других народов. Он отказался бы писать под диктовку правителей и дал бы себя сжечь на костре.
Он много чего мог бы совершить, но не совершил, потому что жил в 21 веке, где самое героическое, что можно было сделать, – это не обидеться на свою женщину, когда она устраивает истерику без повода, не накричать на курьера, опоздавшего на час, выручить коллегу, забывшего о дедлайнах.
И вот теперь, подсознательно, Йохан обрадовался вызову. Он знал, что уже не сможет оставить несчастную женщину с больным ребенком в обшарпанной больнице. Он не понимал причины. Все это происходило в глубине его подсознания, все эти связи, усиливавшие его романтические чувства к Юле, были в таких слоях его ума, для которых просто не существовало слов. Они просто все вылились в мощное чувство к женщине, и этого ему было довольно.
Глава восьмая
Юля провела в больнице две непростых недели, а потом приехала ее мама. Консилиум принял решение сначала сделать Кате биопсию, и только потом выбрать препарат. Юля была на все согласна, она уже убедилась, что ее личное присутствие в больнице было не столь важно, многие дети лежали в стационаре одни или с бабушками, от этого к ним хуже никто не относился. Катя успела переболеть ОРВИ, но анализы не ухудшались. Только это немного отдалило срок биопсии. Теперь оставалось надеяться лишь на то, что она вновь не заболеет.
И вот в первые же выходные Алина позвала всех подруг к ней на день рождения. Это был семейный праздник, но Юля пришла на него сиротливо одна; ей приходилось веселиться, когда дочь лежала в больнице и готовилась к столь серьезной процедуре. У Алины стол ломился от салатов, биточков, котлет, всего, что так любят дети. Константин играл с детьми, пока Алина занимала гостей. Женя буквально плюхнулась на диван, не в силах даже пошевелить языком, чтобы предложить помощь имениннице.
– А где Эдуард? – спросила Юля.
Женя показала пальцем на дверь в детскую.
– А, за мальчишками следит, – кивнула Юля, – дает маме отдохнуть.
Женя закрыла глаза и промолвила:
– Я сейчас засну.
– Не сметь! – засмеялась Алина.
Через какое-то время толпа детей вместе с отцами ворвалась в гостиную и буквально набросилась на стол.
– Руки помыли? Фартуки надели? – только и успевала кричать Женя, недовольно глядя на супруга, который совсем позабыл о столь важных мелочах.
Но было поздно: их мальчики, один меньше другого, уже хватали со стола все подряд, надкусывали, бросали на стол, а затем пробовали другое.
– Когда третий был грудным, и то было проще! – воскликнула Женя. – Он хотя бы к столу не лез. С тремя справиться просто невозможно.
– По ним не скажешь, что у них такие спокойные интеллигентные родители, – улыбнулась Алина.
– Это точно, – отвечал Эдуард, выхватывая из рук младшего еду.
Юля внимательно наблюдала за тем, как Константин во всем помогает жене, словно они только поженились. Казалось, будто вся эта история с продавщицей была небылицей, приснившейся им всем.
Тут раздался звонок в дверь, все замерли, веселье будто на мгновение прекратилось; взрослые посмотрели на Юлю. Она не поняла их взгляда. Лишь дети продолжали хватать все со стола, ничего не замечая. Алина вскочила и пошла встречать гостью: это была Марина.
– Я ненадолго зашла, – начала она сразу извиняться, когда увидела, как на нее смотрят Алина и Женя, словно стесняясь ее.
Юля опустила глаза и стала теребить в руках бумажную салфетку, разрывая ее стороны. Все сели за стол, смущенно перекидываясь комментариями про мальчиков Жени.
– Сразу видно, мужчины растут, – сказал Костя, – такой здоровый аппетит.
– Федя так никогда не ел, – вздохнула Алина.
– Мам, – Федя, самый старший из детей, почувствовал себя сразу неловко.
– Ах, я забыла, ты уже взрослый, – рассмеялась Алина.
– Хочу сказать тост нашей Алиночке, – вдруг сказала Марина, поднимая бокал. Юля вздрогнула, но по-прежнему прятала взгляд. – Женщине невероятной красоты, духовности, доброты, ума! Будь всегда такой же прекрасной подругой, матерью, ну а главное, супругой. Японская мудрость гласит: любовь – это не когда два человека смотрят друг на друга, а когда они смотрят в одну сторону. Так и я вам желаю, дорогие мои, чтобы вы всегда смотрели в одну сторону! Будь то покупка недвижимости, машин, постройка дачи, путешествия. Хороший наряд – на свадьбу, любовь – на всю жизнь.
Алина с Костей тут же забыли про смущение, уж столь красочен был тост подруги. Алина обняла и поцеловала подругу. А затем Костя поцеловал жену.
И все-таки очень скоро Марина ушла, жалуясь на больное горло.
– Здесь дети, нечего мне их тут заражать, – сказала она, когда прощалась с Алиной.
Женя с Юлей вздохнули с облегчением, когда она ушла.
– Ну что же ты так с ней? – не выдержала Алина, вернувшись из прихожей. – Она ведь тебе ничего плохого не сделала.
Эдуард и Костя уже были в детской, играли с детьми.
– Она прозрела наконец, – съязвила Женя.
– Не знаю, девчонки, не могу смотреть на нее, и все, – вздохнула Юля, – она мне столько добра сделала, особенно когда Катя заболела. А теперь, после всего с Антоном, не могу видеть наглые лица изменников.
Алина поморщилась недовольно.
– А сама-то что мне недавно советовала? Мне, между прочим, твой совет помог. То есть ты ханжа, получается?
– Ну о чем ты говоришь, Алина! – возмутилась Женя.
– Как ты можешь сравнивать? – воскликнула Юля.
– А есть какая-то разница между нами? – с явным неудовольствием спросила Алина, переходя на шепот. – Мне изменять можно, а тебе упаси боже? Я что, человек второго сорта, по-твоему?
– Дело вообще не в нас с тобой! – так же шепотом отвечала Юля.
– Ну а в ком тогда? – не унималась Алина.
Юля замялась, словно не желая отвечать. Она с трудом подбирала слова. Большие тарелки с подсыхающими салатами все еще выглядели очень аппетитно, но она чувствовала, что больше ничего не сможет за вечер съесть. Проще было не отвечать, а вперить взгляд в стол, глядеть на него, пока глаза не заслезятся от напряжения. Ничего не чувствовать, ничего не слышать. А главное, не помнить. И все-таки она подняла голову и посмотрела на Алину. Надо было ответить на этот неприятный и запутанный вопрос.
– Всему есть свой предел. Мужчина, решивший гульнуть на стороне, но при этом сохранить семью, и мужчина, решивший гульнуть, пока его ребенок безуспешно борется с редкой болезнью, не вылезает из больниц, пьет лекарства пачками, – это совсем другое. Я не знаю худшего греха, чем этот. Достоевский с его убийством злой старушки и ее доброй сестры вообще рядом не стоял. Ни один классик не написал еще ничего, даже отдаленно напоминающего ужас и низость поступка Антона. Нормальный человек не смог бы вместить в себя другие желания, кроме как одно бесконечное желание, чтобы его дочь поправилась. Но вместо этого его мысль неслась к другой женщине, чужой, неродной… Не могу я, тошнит меня от всего этого.
– У нас в стране каждый день женщины рожают больных детей и тут же отказываются от них, – возразила Алина, ничуть не разжалобленная словами подруги. – Они тоже страшные преступницы?
– Да, – ответила Юля, – они должны быть в круге седьмом, вместе с Антоном.
– Ну, это уже не нам решать, – сказала Женя с присущей ей горячностью.
– А я и не пытаюсь ничего решать, – отвечала сухо Юля, – но делать вид, что я не знаю, что так оно есть в мире, не могу.
– Все это происходит из бездуховности, из нищеты нашего общества, – говорила Женя скороговоркой, – эти несчастные женщины бросают своих детей, как и отцы детей, они все жертвы и плохой экономики, и плохого образования, и генетики. Ведь есть статистика, что детдомовские дети чаще всего от своих тоже отказываются. Есть статистика, что чем выше уровень жизни глобально, тем меньше сирот, тем меньше преступности.
– А это неважно, откуда ноги растут, – ответила Юля, повышая голос, – вообще неважно. В рамках моей никчемной жизни, представь себе, не важно глобальное! У каждого человека может найтись миллион оправданий для его низости. Но все эти оправдания, домыслы – они гроша ломаного не стоят, потому что значение имеет только поступок. Он – единственный способ дать оценку нашему характеру, нашим моральным качествам. Все эмоции, все, что предшествовало поступку или последовало за ним, все утрачивает свою ценность, лишь только поступок имеет место быть. Когда человек не может любить собственного ребенка, больного ребенка, скажите мне, пожалуйста, что в нем от человека остается? Антон ведь после ухода еще ни разу не позвонил, чтобы узнать, что с Катей, как ее лечат, – на этом месте ее голос задрожал, – что с ней станется, в конце концов. Но зато приходил, звонил, чтобы требовать машину. Машину! Наши испытания нам даны, чтоб мы выстояли, чтоб закалились, а не опустились, как Антон. Почему-то у нас нынче происходит масштабная подмена понятий – мы все время используем наши испытания для оправдания себя, своей низости, своих ошибок, того, что не сделали, не успели. Все с ног на голову перевернуто… Нужно меньше ныть. Ныть нужно меньше!
– Не все так просто, как ты говоришь, – все же возразила Женя, – он отец твоей дочери, и лучше него для Кати не будет отца. Ни один приемный не заменит кровного.
– А мне он нужен, приемный-то? – грустно засмеялась Юля. – Нет уж, это все пройденный этап.
– Ты слишком быстро сдаешься, – ответила Женя, – Антона нужно перевоспитать, он должен отмолить свои грехи, искупить их. За семью нужно бороться.
– Для меня твои слова лишены всякого смысла. Почему вообще все именно так складывается?
– Как именно? – спросила Алина тихо.
– Почему с Катей случается беда, и я привязана к ней цепями, а он свободен как ветер и может гулять и делать новых детей? Здоровых детей, быть может. Как бы я хотела перестать быть матерью и стать просто женщиной, понимаете? Дети… это наша обуза.
– Дети – это наш крест, – вспыхнула Женя, не улавливая в словах Юли, что та не имела в виду того, что говорила.
– Крест… Ведь это другой человек. Поймите, девочки. Она вырастет и не будет зависеть от меня. Это совсем другой человек. И она будет делать что вздумается, а я ей буду не указ. Может, она будет не самым лучшим человеком даже. Я этого не знаю. Я сейчас всю себя, все свое здоровье положу ради нее. А она будет отдельным от меня человеком, – еще раз сказала Юля, словно ее только осенило, что ее узы с Катей могли быть лишь плодом ее собственного воображения и что их при желании можно было разорвать. Как это сделал Антон.
Алина поежилась.
– От твоих слов мне по себе. Так нельзя!
Женя закатила глаза. Как всегда непримиримая к чужому мнению, она хотела поскорее убедить Юлю в том, что та совершенно не права. И она опять забывала, что до сих пор ей еще никого из подруг не удалось ни в чем убедить.
– Ты не можешь так говорить! Ты не сможешь не переживать за нее. Не сможешь и все!
– Да, – вдруг согласилась Юля безо всякого сопротивления. – Не смогу. Я – не он. При всем желании не смогу. Это как вырвать себя – из самой себя, вот что это значило бы для меня! Материнство непреодолимо, неизбежно, оно вросло в мою плоть. Я временами чувствую в животе какие-то пиночки, и мне кажется, что это снова Катя во мне. Так живо, так четко, что я теряю связь с настоящим, – она замолчала на какое-то время. Никто не знал, что сказать. – Вот когда думаю об этом, специально накручиваю себя, представляю, что я тоже все брошу, что заживу для себя, чтоб не видеть постылой больницы, не варить пустые супы целыми днями, не вставать в пять утра для этого, как весь прошлый год… не думать о Кате, больной, без почек, с сокращенной жизнью… Вот стоит это все живо разрисовать в уме, все так представить, и себя такой эгоистичной стервой представить… А Катю одну, совсем одну, на старой бабушке, которая ничего ей не может дать, даже лекарств запомнить не может, а ведь это самое базовое, самое элементарное теперь в ее положении… И вот накрутишь себя до самой высокой степени, а потом разом это состояние совершенного бездушия и эмоциональной пустоты и равнодушия отпустит тебя, и тогда вся мерзость этого поступка так живо предстанет перед глазами… Вот тогда-то по-настоящему представишь себе весь масштаб преступления Антона.
Наконец вырвались эти какие угодно, но не банальные слова из ее заурядного рта, из ее души, бывшей пристанищем для заурядных чувств и мыслей, и все преобразилось, и она сама преобразилась. Юля на весь этот день, а может и больше, перестала чувствовать себя никчемностью. Ее слова были приговором. Антону не было оправдания ни в этой, ни в какой другой жизни, как и всем отцам, сбегавшим от больного ребенка, как и матерям – а ведь были на земле и такие!
– А все-таки странно это, – продолжила Юля, – что я способна на такие мысли об отчуждении дочери от себя, что это словоблудие и словесный понос вертятся у меня в голове, как будто есть во мне червячок… Не все так чисто и невинно, выходит.
– Ах, Юля, да разве это… – начала с чувством Алина и замолчала. Подруги уставились на нее, не понимая, что она хочет сказать. – Да разве это тебе одной такие мысли приходят? Мы все люди.
– Никто не без греха, – вдруг заметила и Женя.
Они молча смотрели, но не друг на друга, а сквозь, уносясь в далекую даль неуловимых, новых и тревожных мыслей. День рождения резко превратился в вечер споров, а затем внезапно – вечер какого-то согласия, которого между ними еще никогда не случалось. Юля теребила кожу на шее, а Алина – красиво уложенные локоны черных волос. Женя разглаживала длинную неказистую юбку, словно сшитую из бабушкиного пестрого, но давно полинявшего отреза.
Читать бесплатно другие книги:
