Право на Тенерифе Лазарева Ирина

– Тяжелая болезнь, – Алине пришлось признать это, тяжело вздохнув.

– Или смерть. Стало быть, вы должны радоваться, пока вас это не коснулось, ведь, поверь, так может быть не всегда. И потом, подумай, если бы не факт этой измены, если бы взять ее и стереть из памяти, как со старой кинопленки кадры, представить на мгновение, что ничего этого не было, разве тогда у вас не появится возможность жить как прежде? Тогда надо хвататься за эту возможность, ведь прежде вы жили очень хорошо. Ты говоришь, что не любишь Костю больше. Я могу себе представить, как измена убивает все чувства к человеку. Но я не могу себе представить, что, скажем, если бы с Костей сейчас что-то случилось – заболел или погиб, – то ты бы осталась равнодушной. Тебе было бы все равно? Ты бы не страдала? Ты бы не забыла про былое?

– Даже не знаю, – замялась Алина, изо всех сил пытаясь представить себе такую ситуацию. Ей на мгновение показалось, что она смогла представить себе ее: – Конечно, я бы страдала. Жалела бы его. Родной человек, как-никак.

– Значит, любовь никуда не пропала. Она спряталась за твоей непрощенной обидой, уязвленной гордостью. Если тебе комфортнее остаться с Костей, если ты понимаешь, что такого второго мужчину не встретишь, а такого отца для своих детей тем более, то, быть может, стоит просто забыть?

– Как же забыть? Забыть и простить? – возмутилась Алина. – Это что-то из области фантастики. Мне кажется, это предательство всегда будет между нами. Что бы он ни говорил, что бы он ни делал, я вижу его в объятиях этой дряни.

– Предательство – это всего лишь слово, оболочка. Нам внушили, что измена – страшный грех. Что это что-то непростительное. Но ведь он не бросил тебя, детей. И потом, раз ты так старалась, чтобы удержать его, значит, для тебя Костя важен, важен союз с ним. А если представить себе так на минутку, что измена – не страшный грех, совсем не такой ужасный, как, к примеру, убийство, то мы увидим, что и его можно забыть. И что измена – отнюдь не всегда предательство. Память вообще штука дрянная и зачастую в житейских ситуациях вредная. С ней нужно бороться так же, как и с другими человеческими пороками. Она возводит в высокие степени все то малое, что происходит с нами.

– Ты, по-моему, сама не понимаешь, что говоришь, – продолжала возражать Алина, – а сама бы ты смогла так сделать? Забыть и простить? – она усмехнулась.

– Не простить. Достаточно просто забыть. Если забудешь, то и все на этом. Нет обиды, нет горечи, нет разочарования, нет подозрений, нет несчастья. Ты не ему сделаешь подарок, простив его, а себе, потому что себя в первую очередь освободишь от болезненных переживаний.

Затем на кухню вошла Катя и достала из холодильника запеченные овощи, стала разогревать их в микроволновой печи. Алина потупила глаза. Она не могла поверить, что существуют столь страшные недуги, при которых так меняются люди, особенно дети. Катя была в несколько раз толще себя в прошлом, лицо ее было как шар, щеки огромные, глаза превратились в щелки. Очень долго потом одно воспоминание о Кате преследовало ее и являлось в самые неподходящие моменты, хотя она всеми силами старалась не думать о ней.

Позже вечером, когда Алина возвращалась домой на автомобиле, ей вспоминались слова Юли, и одновременно они казались ей и смешными, и какими-то инфантильными. И все-таки недавно столь немыслимая идея начинала оседать в сознании: что, если бы она забыла обо всем, как бы это изменило ее мироощущение, как бы отразилось на ее отношении к мужу? Какое бы влияние это имело на ее судьбу, судьбу детей?

Мог ли один такой простой рецепт спасти их всех одновременно? А если мог, правильно ли было им воспользоваться? Она ловила себя на мысли о том, что в мире не было ни единого человека, который мог решить, правильно это было или нет. Выходило, что истины не было, не было некой планки, на которую можно было бы равняться. Люди заблуждались. Что бы она ни предприняла теперь, все будет правильным и неправильным одновременно.

За это лето в Тониной жизни произошло много непредвиденных перемен. Сначала у нее было головокружение от успеха: в нее влюбился молодой состоятельный бизнесмен, который катал ее на БМВ по городу, водил по дорогим клубам. Она частенько оставалась ночевать в его роскошной квартире с евроремонтом. Евгений много рассказывал о своей работе, о перспективах развития бизнеса, а также о том, что он в наследство получит еще две квартиры от бабушки и тогда сможет вообще купить пентхаус в центре города. А еще он мечтал о семье, женитьбе. Тоня уже не раз бегала в свадебный салон в соседнем от работы здании и заглядывалась на платья.

Но вот во второй половине лета начали происходить какие-то диковинные вещи: Евгений стал реже звонить, все больше работал, и виделись они уже намного реже, раз в неделю, а то и раз в две недели. Тоня начала подозревать, что у него кто-то есть, и она оказалась права. Очень скоро он написал ей, что полюбил другую и улетел с ней отдыхать на Канарские острова.

Прочитав это сообщение, Тоня чуть не задохнулась от ярости. Вот уже второй раз эти противные Канарские острова бередили душу. Почему другим «бабам», как она любила выражаться, доставались все сокровища этой жизни, в том числе путевки на острова? Почему одна она должна была ютиться с родителями в хрущевской двушке, где одна комната была смежной, где со всех сторон слышались разговоры соседей слово в слово?

И вот она вновь должна была любоваться лохматыми разодранными обоями в их квартире, паутиной в углах и под потолком. Пользоваться ржавыми кранами, ходить в пахнущий гнилью туалет с местами отвалившимся, пожелтевшим от времени кафелем. Скрипучий паркет и грязь между половицами, как и в швах между плитками, как и везде в общем-то, – вся квартира была убогой.

Нужно было что-то делать с невезением, которое стало преследовать ее в этом году. Мать смотрела на нее как на неудачницу: столько сил они вместе приложили к тому, чтобы заарканить Костю, а она его променяла на легкомысленного Евгения, так быстро влюбившегося в другую.

От матери она теперь узнала, что Костя съездил на Канары с семьей, но их там не оставил. На звонки он не отвечал, сообщения – что смс, что в Ватсап – до него не доходили. Тоня подозревала, что он добавил ее в черный список. Значит, все было намного хуже, чем она думала. Однако у нее все еще оставался козырной туз в рукаве, и она намеревалась его использовать.

К восьми утра Алина отвозила Федю в школу, а к девяти – Марьяну в садик. Значит, она возвращалась домой примерно в девять пятнадцать. Сегодня Тоня взяла отгул на работе и приехала к дому Кости ровно в девять. Она немного волновалась: вдруг Алина изменит маршрут и поедет куда-то еще? Было холодное сентябрьское утро, и Тоня уже не чувствовала пальцев ног и рук. Она переминалась с ноги на ногу в томительном ожидании. Но вот через пятнадцать минут она увидела, как на своем огромном Range Rover приехала Алина. Припарковавшись, она спокойно выскочила из машины и пошла к подъезду. Тут-то Тоня и поймала ее, преградив дорогу.

– Разговорчик есть, – начала сразу Тоня, – ты думаешь, что твой муж такой весь из себя благородный и тебя не обманывает, любит.

Алину словно парализовало. Она знала, что это может произойти, была вроде бы готова, но все равно эта встреча оказалась для нее неожиданной и столь мерзкой, словно она разговаривала с какой-то преступницей в подворотне, которая сейчас ее ударит и ограбит.

– А он тебе не рассказывал, что целых полгода со мной спит? Мы у вас и в квартире успели побывать, на вашей кровати занимались этим много раз! Мне заливал, что разведется, уйдет от тебя, и мы будем жить в вашей хате. Че, расстроилась? Я тя понимаю, не каждый день такое услышишь.

Алина всякого ожидала от этой встречи, но слова любовницы все равно застали ее врасплох. От унизительных оскорблений у нее поплыло перед глазами, дыхание перехватило. Сцены предательства у них в доме были ударом ниже пояса. Ничто на свете этого не стоило. Она сейчас начнет кричать на эту низкую пакостливую женщину и сегодня же подаст на развод, потому как Костя не имел права подвергать ее такому унижению.

Но прошло несколько мгновений, а губы Алины были по-прежнему сомкнуты, ни слова не слетело с них. Пропустив гнев через себя, Алина застыла в нерешительности, медленно возвращая самообладание. Каким-то непостижимым образом наставления Дарьи всплыли где-то глубоко в памяти: «Она будет самым грязным путем описывать свою связь с ним. По-другому и быть не может. Ты должна проглотить это все, будто ничего не было, и сказать то, что обезоружит ее».

– Девушка, милая моя. Мне вас очень жаль, – послышалась словно зазубренная хриплая и отрывистая от волнения речь Алины, – судя по всему, вас обманул любовник. К сожалению, так часто бывает, женатые мужчины любят гульнуть на стороне, да так, чтобы никто не узнал об этом. А девушек они всегда обманывают, всегда обещают развестись и жениться. Никогда не верьте женатым мужчинам, не тратьте свою молодость и свое время на них. Уверена, у вас все получится, вы встретите свою вторую половинку.

Тоня от неожиданности сделала шаг назад, ей на мгновение показалось, что она перепутала Алину с другой женщиной. Но нет, это была точно она, ее машина, ее дом.

– Так и че, тебе все равно что ли, что муж трахарем еще тем оказался?

– Вы знаете, когда вы встретите свою настоящую любовь, вы, как и я, ни за что не поверите в пустую клевету на своего мужа. У нас с супругом слишком доверительные отношения, мы словно одно целое. Между нами нет никаких тайн, мы всегда заодно. Я себе так не доверяю, как ему. Он не мог так поступить со своей семьей.

– Да я тебе могу телефон показать с нашими фотками, с нашей перепиской, вот, – Тоня начала второпях искать в кармане куртки ледяными пальцами телефон, стала протягивать его Алине, но та уже отворачивалась от нее.

– Девушка, ну право, это даже смешно, – отвечала через плечо Алина, – пытаться очернить такого порядочного человека, который жизни себе без детей не представляет. Я вам совершенно искренне желаю встретить свою настоящую любовь, только тогда вы поймете меня.

Алина уверенной походкой зашагала домой под несуразные выкрики Тони.

– Не, ну ты дура что ли совсем? Тебе говорят, у меня все доказательства есть! Вот овца наивная.

Но погода была неприветливой, чтобы долго мяться у подъезда и раздумывать над словами Алины, Тоня от холода уже не то что не чувствовала пальцев, а еле шевелила кистями рук. Элитные дома, квартиры на Канарах, дорогие машины – все оказалось вдруг неприступной крепостью, на которую она лезла сквозь ветер и стужу голыми руками, в короткой дешевой куртке из синтетической кожи, которая и спину-то не закрывала. С втянутой в плечи шеей она побежала на автобусную остановку, чувствуя, что снова продуло спину.

Прошло несколько дней после ссоры, прежде чем Роман что-то написал Марине. Они встретились после этого несколько раз, и каждый раз был как последний: Роман устраивал невероятно романтические сюрпризы, водил в кино, ресторан. Но он уже не просил ее «уезжать в командировки», и они виделись редко, словно тема, поднятая во время ссоры, была не исчерпана, а наоборот, только набирала обороты. Марина чувствовала, что живет на пороховой бочке. С еще большим трепетом она ждала его сообщений. На работе при мысли о нем у нее кружилась голова. Было страшно представить, что у их романа могло не быть продолжения, что когда-нибудь она больше не увидит его милых черт лица, не услышит его любимый веселый голос, а вместо этого постепенно превратится в старуху подле занудливого, давно потухшего Виталия.

После очередных выходных, на которых, как Марина подозревала, Роман слетал к детям, он пригласил ее сразу к себе домой, без ресторана или кино. Он даже встретил ее на машине неподалеку от ее работы. Но до дома им не суждено было доехать.

– Нам нужно поговорить, – сказал Роман, когда она села в машину. Он не прятал глаз, смотрел прямо на нее, будто даже не моргая.

Марина не отвечала, скулы свело от напряжения, и она не могла вымолвить ни слова. От этого Роману было еще сложнее произнести то, что он собирался сказать.

– Мы не сможем больше видеться, – он надеялся, что она сама спросит, сама все поймет, но Марина продолжала тихо сидеть, только теперь отвернула голову от него и смотрела на зеленые еще деревья, оградившие дорогу от серого неба длинным сводом. – Я поговорил с женой, они вернутся домой. Мы попробуем все сначала.

– Жена, которая изменила тебе, растоптала твое мужское достоинство, твою гордость, – не выдержала Марина и стала язвить.

– Она сожалеет о случившемся, – вздохнул тяжело Роман, – просила прощения у меня. Но дело ведь совсем не в этом.

– Мужчины не умеют прощать женские измены, вы ведь все собственники, – говорила Марина по-прежнему ехидно.

– Я долго думал, все пытался осмыслить. Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, всегда буду любить. Никогда не забуду. Мне очень тяжело общаться с женой, жить вместе, закрывать глаза на вечные ссоры, вечное ее едовольство. Смотреть, как она срывается на детях. Но я не вижу другого выхода: я не могу бросить детей. Я безумно скучаю по ним, не хочу, чтобы они жили отдельно от меня.

– Это вот типичный способ женщин манипулировать мужчинами – через детей. Только ты забываешь, что дети скоро вырастут, и ты им будешь уже не нужен. А мы к тому моменту состаримся, и для нас будет уже поздно.

Последние слова Марина сказала с особой горечью.

– Я знаю. Но я не хочу, чтобы они выросли без меня.

– Значит, я тебе дорога, но дети дороже.

Мысль, что кто-то или что-то был для него милее, чем она, оказалась невыносимой для Марины, хотя умом она и понимала, что по-другому быть не могло.

– Это мои дети, – сказал просто Роман, – характер у жены такой тяжелый, они сами постоянно просят меня забрать их, потому что им несладко с матерью. И потом, я не хотел тебе говорить, но у старшего ребенка есть еще проблемы… У него аутизм. Что же я за человеком буду, если брошу его.

Последняя реплика обезоружила ее. Марина не смогла больше ничего сказать в ответ. Роман предложил отвезти ее домой, но она, не глядя на него, выскочила из машины и, хлопнув хорошенько дверью, побежала вглубь дворов, на другую улицу, чтобы сесть на свой автобус. Холодный ветер сбивал с ног и останавливал дыхание. Но Роман догнал ее и крепко-крепко обнял, не дав вырваться. Они так сильно прижались лицами к плечам друг друга, словно закрываясь от мира и от всех его тягот и необходимости мучительного выбора. Было не видно, что они оба плакали, а сильные порывы ветра и громкое шуршание деревьев скрыли их всхлипывания.

Ранним утром Марина вышла из дома и по пути на работу решила сделать небольшой крюк до остановки, будто прогуляться по району. Ноги сами несли ее вдоль длинного сквера, за которым стояла школа. Сонные дети с ранцами, перегруженными учебниками, шли торопливо к ней со всех сторон, кто-то один, а кто помладше – с родителями. Одни обгоняли ее, а другие шли по пятам, а Марина невольно чувствовала себя белой вороной.

Пройдя мимо школы, она повернула направо и пересекла дорогу, там через два жилых дома стояло небольшое муниципальное здание советских времен.

Она зашла в него, поздоровалась с женщиной-охранником, а затем прошла в нужный ей кабинет. Это была ее сокровенная с Виталиком тайна, то, чем она ни с кем не делилась, даже с Юлей: они уже давным-давно прошли школу приемных родителей и все надеялись усыновить маленького ребенка.

В кабинете обычно сидело несколько человек, но сейчас, рано утром, была только новая сотрудница, молодая девушка лет двадцати пяти или двадцати восьми. Худенькая, щупленькая, застенчивая, с шероховатым, изрытым шрамиками лицом, она внушала доверие. Именно про нее Марина выясняла накануне. Она уже давно переписывалась на форумах с приемными матерями своего города и мгновенно узнавала обо всех новостях в органах опеки. Новенькая только начала работать, и Марина надеялась, что в силу своей неопытности та сможет помочь ей.

– Здравствуйте, я хотела узнать, как наша очередь, продвинулись ли мы по ней?

– А в какой вы очереди? – спросила девушка вежливо. У Марины заколотило в груди: в первый раз здесь с ней так учтиво разговаривали.

– Мы вставали в очередь на грудного ребенка, – ответила Марина. – Нам сказали, что нужно ждать. Вот хотела бы узнать, быть может, есть сдвиги.

Сотрудница нашла по фамилии в базе ее анкету и стала внимательно изучать ее. Тоненькие рваные брови ее хмурились с каждой минутой все больше.

– Вы поставили очень жесткие требования для поиска, правильно я понимаю? Еще не передумали?

– Ну как жесткие… Хотелось бы грудного, чтобы воспитывать легче, и без каких-то существенных болезней. Мы сами уже не молодые, не справимся, боюсь, по-другому.

Девушка посмотрела на нее снисходительно.

– Вам придется очень долго ждать с такими требованиями. Сами понимаете, родители от грудных детей просто так не отказываются, только когда дети серьезно больны. По пятьсот человек в очереди на грудничков.

Марина тяжело вздохнула: все было пустой тратой времени, девушка уже была проинформирована, что и как отвечать посетителям.

– Но ведь бывает же такое, что с родителями что-то случается, погибают в конце концов, куда тогда их здоровые дети попадают? Ведь кто-то же их усыновляет? Значит, очередь должна двигаться?

– Бывает, но учтите, что таких детей часто усыновляют родственники.

Снисходительная улыбка на лице девушки, Марине показалось, стала еще шире.

– Хорошо, – кивнула головой Марина.

Ей казалось, что она была перед воротами в утопическое место, где раздавали здоровых детей, и их засов был для нее, как самой обделенной, навсегда заперт, потому что у нее не было лишних денег. Ей бы начать копить понемногу, но чтобы набрать нужную сумму, ей понадобится десять, если не больше, лет, к тому моменту она уже будет слишком старой. Куда в пятьдесят лет усыновлять грудного ребенка? Даже если физически она справится с нагрузкой, как на одну пенсию поднять его, учить, платить за курсы, секции, репетиторов?

Если бы они хотя бы устанавливали взятки в размере подъемных сумм, сто, двести, триста тысяч рублей! Но ведь не два миллиона, как писали на форумах! Да и как-то стыдно было платить за ребенка, словно покупаешь его… Марина встряхнула головой при этой мысли, а затем замерла, разглядывая новенькую. Как же было им не стыдно торговать детьми?

У женщины, с которой она познакомилась на форуме, погибла сестра, полугодовалого ребенка сразу забрали в больницу, прежде чем родная тетка успела прилететь на похороны. Она за неделю оформила документы на предварительную опеку, но их не приняли в детской больнице, сказав, что в органах ей все неправильно оформили, и главврач против. Родного племянника женщина не могла две недели забрать, имея все документы на руках!

А все потому, что главврач надеялся пристроить его за круглую сумму в приемную семью, ведь мальчик был без инвалидности, что было главной ценностью на рынке «детоторговли». И вот теперь Марина сидела и вежливо кивала, слушая все ту же неизменную ложь.

– Скажите, можно ли подкорректировать критерий поиска?

– Как бы вы хотели изменить его? – поинтересовалась любезно сотрудница.

– Если я согласна на большенького ребенка? Лет шести-восьми?

– Вы думаете, они будут здоровы? – ухмыльнулась девушка в ответ. – А откуда они возьмутся здоровыми? Они ведь вырастают из тех же грудничков, от которых отказались из-за тяжелых болезней. На них тоже очередь.

– Тоже очередь? – Марина не могла в это поверить.

– Конечно, а как же вы думали? – засмеялась девушка.

Как она уже хорошо обучена, пронеслось в голове у Марины.

– Но ведь не такая гигантская, как на малышей?

– Нет, разумеется, но ждать придется год, может два. Все-таки, если согласитесь на ребенка с отклонениями, будет проще, хоть завтра забирайте. Шучу, конечно: не завтра, но за два месяца все оформим точно.

Марина вышла из кабинета, вконец подавленная. Она ругала и ненавидела себя за малодушие, что не могла согласиться на больного ребенка, хотя должна была, ведь другого выхода не было: не им, беднякам, было выбирать. Однако все внутри нее кричало, что она, одна из самых больших эгоисток и неженок на свете, не справится, не осилит такую ношу.

Она не сможет по-настоящему полюбить, привязаться к ребенку, потому что он отнимет ее свободу, легкость жизни, вынудит ее таскаться по больницам по несколько раз в год, искать средства на лекарства, лечение, реабилитацию, препараты, обращаться в фонды.

А что еще хуже, она, быть может, даже вернет его в итоге обратно в детский дом, такой, как ей казалось, страшный грех возьмет на себя. Нет, ей, безвольной, избалованной, было не под силу такое. Она готова была справляться с плохими генами, с глуповатым, характерным ребенком, но связываться с инвалидностью – это уж было чересчур.

Марина знала на форуме таких мам, которые много деток с диагнозами набирали, открывали семейные детские дома, жили на пособия, зато занимались любимым делом – детьми. Мужества у таких женщин было не отнимать, но это все было не про нее, совсем не про нее.

Еще одна мысль не давала ей покоя: она знала о судьбе детей с отклонениями – их всех переводили в детские дома инвалидов. Во многих из них отношение к малышам было сравнимо по бесчеловечности разве что с лагерями, она знала наверняка и видела фото, что там детей могли привязывать к кроватям, чтобы они «не мешали», и так проходила вся их жизнь. Кажется, и в тюрьме условия лучше.

А по достижении восемнадцати лет их переводили в дома инвалидов, чтобы общество никогда не узнало об их существовании. Пережитки советской эпохи, дабы работающие мамы не уходили в вечный декретный отпуск и не жили на пособия, как трутни, а вкалывали по три смены на заводах. Именно поэтому издавна в роддомах и больницах уговаривали сразу оставлять всех особенных детей прямо там.

А ведь и без них, судя по статистике, в России было очень много брошенных детей. Если все будут брать здоровых детей, то кто же возьмет таких? Голос разума подсказывал ей, что, если каждый хороший человек заберет из детского дома по более-менее здоровому ребенку, то останутся только дети с особенностями, и тогда на них резко вырастет спрос, как на Западе, а значит, детские дома в России смогут наконец закрыться. Но в постсоветском пространстве по-прежнему было не принято усыновлять детей, гнилые ценности Запада переняли быстро, а положительные – нет…

На следующих выходных Марина попросила Юлину маму посидеть с Катей, готовить для нее весь день, чтобы они вдвоем могли сходить куда-нибудь. Для Юли это стало совершенным сюрпризом. Мать с подругой заявились к ней, когда Антон был в очередной командировке, а она с Катей занималась вышиванием: в последнее время они часто вышивали, ведь монотонные стежки так успокаивали нервы девочки, вконец расстроенные приемом преднизолона.

– У тебя сегодня выходной, – заявила Марина Юле, пока ее мама разговаривала с Катей в детской. – Пора расслабиться.

– Какой расслабиться, я с ума сойду скоро! – стоя в коридоре, говорила Юля. Она даже и не думала куда-то отправляться. – Уже месяц прошел, а из больницы обещанного вызова нет. В день по два раза почтовый ящик проверяю.

– С этим разберемся, еще раз съездим в Москву, хоть в понедельник. Может, потеряли твое заявление.

– А смысл? Еще месяц ждать? Не хочу зря ездить.

– Милая моя, но сейчас-то ты ничего не можешь сделать, – уговаривала Марина, которой почему-то непременно нужна была ее компания. – Утро вечера мудренее! В понедельник и решим, что к чему. Ты за полгода никуда дальше кухни не выходила, тебе нужно развеяться.

– А Катя? А ей не нужно развеяться? – говорила Юля с некоторой злобой, словно любое упоминание о ее собственных интересах сильно ее раздражало. Как окружающие могли не понимать, что сейчас было важно только положение Кати, и оно было плохим во всех смыслах. – Она в школу не ходит, в секции нельзя, на кружки нельзя. Детей не видела несколько месяцев, разве что издалека, во дворе. Смотрела, как они играют на детской площадке, а сама и подойти к ним не может, они ведь ее заразят чем-нибудь, – Юлин голос становился все более дребезжащим, он разрезал тишину на осколки. – И можно было бы подумать, что, раз мы соблюдаем все рекомендации врача, так она и болеть не будет, но нет! Мы слишком многого захотели! Она все равно болеет, только ее не дети заражают, а сама постоянно простывает. То без носков посидела, то форточку приоткрыла. Ведь она же преднизолон принимает, значит, будет простывать минимум раз в месяц. Даже сидя дома, понимаешь, дома простывает! Ей кто-то дал передых, я спрашиваю? Когда она сможет жить по-человечески и перестанет быть изгоем?

Юля так резко махала руками, будто она сама уже стала такой же нервной, как дочь, словно сама уже давно принимает кортикостероиды вместе с ней.

– Меня все это уже достало, – заговорила она внезапно тихим голосом, будто сама испугалась своих криков, – как будто никто ничего не понимает вокруг, не видят, что за беда случилась с нами. Нормальная жизнь закончилась, возврата к прошлому больше нет.

– Тише, тише, – успокаивала ее Марина, – не кричи при Кате, она не должна видеть твоих переживаний. Если она заподозрит, что ты раскисла, каково тогда ей будет? Ты должна держаться ради Катюши. А для этого мы сейчас съездим, развеемся, и ты мне выскажешь все, что у тебя накопилось, глядишь, станет чуть легче.

Остыв, Юля нехотя согласилась. Катя осталась с бабушкой, а они вдвоем поехали в их давнее кафе, где по вечерам была живая музыка и можно было даже петь караоке на сцене. Юле не очень нравилось это заведение из-за шумных людей, которые сюда приходили. Посетители быстро пьянели и начинали что-то громко выкрикивать из-за столиков. Однако кафе было очень бюджетным и там можно было недорого выпить, поэтому в былые времена они частенько здесь бывали.

– Уже месяц прошел, месяц, – твердила Юля, сидя за столиком, – как они могли потерять мое заявление? Ведь речь шла о ребенке, больном ребенке! Что за курицы там работают?

– У нас везде одни курицы работают на государственных должностях. По блату пристраиваются.

– Неужели Катина судьба теперь всецело в руках этих халтурщиков? Как бы пожаловаться на них, чтобы все быстрее заработало?

– Может, есть какие-то другие способы получить направление в эту больницу? – начала гадать Марина. – Может, приехать туда и попросить сделать вызов? Давай поищем в интернете специальные форумы, там могут подсказать. Или, еще лучше, эту тему могли уже обсуждать, наверняка уже есть готовые ответы.

– Есть там один специализированный форум по нефрологии, по гемодиализу, – замявшись, призналась Юля, – но он очень страшный, я как-то зашла, начала читать, а потом наткнулась на информацию о недавно умершей женщине… Ей было всего пятьдесят… Люди с больными почками долго не живут.

– Ну, ты сравнила! Всякое бывает в жизни, – попыталась отмахнуться Марина.

– В смысле сравнила? – резко ответила Юля, усомнившись в том, что Марина хотя бы отчасти понимает, насколько все серьезно для Кати, – это то, что ждет детей в будущем. Если эта болезнь сама не пройдет до восемнадцати лет, они так же будут жить по больницам, в ожидании трансплантации. А это либо дорого, либо невозможно: очередь слишком большая. Вот так и эта женщина ждала и не дождалась. Но самое печальное то, что после трансплантации человек не может жить так же полноценно, как со своими почками. Там тоже масса проблем, вечный прием иммуносупрессантов, в огромных дозах. Да и болезнь возвращается, даже с новой почкой.

Юля совсем раскисла, ее руки уже подобрались к шее и лицу и стали ковырять и теребить кожу.

– Так, девка, не для этого мы сюда пришли, – бодро заговорила Марина, – чтобы ты распустилась совсем. Ничего этого не будет с Катей. Это не про нее.

– Как ты можешь знать?

– Просто знаю, и все! Нужно верить! Без веры ничего не получится. Есть дети, которые с рождения болеют еще более страшными вещами, представь, каково им, если ты даже при менее пакостной хвори так поникла. Мы должны поставить тактическую задачу – на данный момент попасть в московский НИИ. Все! Больше не думай ни о чем! Что толку загадывать? Будущее сокрыто. Может, нас всех еще раньше не станет: авария, самолет, теракт. А может, через десять лет изобретут лекарство от этой болезни, и все будет зашибись. И что тогда было сейчас убиваться? Ну?

– Ты права, – Юля отняла руки от лица, прижала их к столу и нашла в себе силы улыбнуться, правда, улыбка все равно вышла кисловатой, а лицо выглядело как будто побитым, до того несчастным, – за сорок лет медицина и фармацевтика могут такие открытия сделать.

– Так я и говорю, а ты заладила! У страха глаза что плошки, а не видят ни крошки. В понедельник мы поедем в Москву и еще жалобу на сайте Минздрава напишем, чтобы они быстрее отреагировали.

В это время на сцене началось движение, и подруги повернулись, чтобы посмотреть. Пришли наконец музыканты, они стали расставлять оборудование, подключать его. Раздался резкий высокий звук при проверке микрофона. Музыканты были совсем еще молодые, видимо студенты, с длинными спутанными волосами, в очках с огромными черными оправами, в рваных джинсах и с высоко поднятыми муссом волосами.

– Нынешние парни перед зеркалом проводят времени не меньше девиц, – сказала Марина, усмехаясь.

Однако лишь только музыка заиграла, ухмылка на ее лице исчезла. На сцене показалась тоненькая девушка, которая запела немного хриплым голосом песню Бонни Тайлер «It’s a heartache», – и это в кафе, не знавшем музыки другой, кроме российской эстрады. Юля начала немного расслабляться и стала пить свой коктейль. Марина не могла оторвать глаз от сцены. Однако взгляд ее был пустой, словно она не музыкантов рассматривала, а что-то позади них, обивку стен или провода от техники. Юля впервые заметила, что с ней было что-то не то. Всегда жизнерадостная и энергичная, теперь она была сутулой, под веками сильно проступили лучи морщин, а уголки губ безнадежно висели, создавая мешки под щеками в области подбородка. Возраст был не только неумолим, но и совсем жаден до ее лет: она теперь казалась старше, чем была на самом деле.

– У тебя все в порядке, Мариш? – спросила Юля осторожно.

Юлю на мгновение что-то кольнуло; показалось, что взгляд Марины был как у раненого зверя; та отвела глаза и снова стала смотреть на сцену.

– Марина, – вновь позвала Юля, – что тебя беспокоит? Что случилось? Вы с Виталиком поссорились?

– Если бы, – вздохнула та.

– Ты не хочешь говорить об этом?

Марина снова бросила на нее тот же немного жалобный взгляд, губы приоткрылись и снова закрылись, не проронив ни звука. Ее раздирало давнее желание высказаться хоть кому-то, но разум протестовал, не предвидя ничего хорошего.

– Я скажу тебе, – наконец выдавила из себя Марина, – но только ты обещай одно: что не будешь осуждать, ругать меня, даже если я это заслужила, а я заслужила. Мне и так плохо, пожалуйста, просто выслушай. Если ничего хорошего сказать не сможешь, то лучше промолчи.

– Ладно, – удивившись, ответила Юля.

Когда Марина ей все рассказала, Юля вздохнула с небольшим облегчением.

– Меня теперь только один вопрос мучает: вот если бы я не стала ссориться с ним, если бы переехала к нему и порвала с Виталиком, он бы ведь не вернулся в семью, ведь так? Я сама во всем виновата. Сама дала ему время остыть, взять паузу, помириться с женой. Я толкнула его на этот шаг.

– Да ну брось ты! Это все равно бы рано или поздно произошло, – возразила Юля, – и чем раньше, тем лучше. Наоборот, хорошо, что ты не порвала с мужем. Иначе все было бы намного болезненнее.

– С чего ты так решила?

– Судя по тому, какой этот Роман совестливый и порядочный человек, он бы не расстался с детьми.

– А со мной разойтись – это порядочно? – возмутилась Марина. – Это по совести? И потом, кто бы его заставлял с ними расставаться? Я бы не была против его встреч с ними.

– Это тебе так кажется, что он бы с ними виделся, и все было бы отлично. Мужчина вдали от детей перестает быть отцом. Есть большая разница, видеть их каждое утро, вечер, выходные, выполнять все обязанности по их воспитанию – и видеться раз в месяц. Совершенно не одно и то же.

– Отец всегда будет отцом, какие глупости ты говоришь.

– Глупости? Ты сама без отца росла, но делаешь вид, что не понимаешь! – воскликнула Юля уже немного раздраженно. Хотя она и обещала не осуждать, но вот уже давила на подругу.

– Мне он не очень-то и нужен был, – ответила Марина сухо.

– Потому что у тебя его никогда не было! А если бы был, весь такой любящий и неповторимый, а потом бы переехал жить к чужой тете и стал видеться с тобой раз в месяц, а то и год, тогда бы ты ощутила разницу.

– Ну что ж, ему теперь из-за детей нужно обязательно жизнь и себе, и мне ломать? Они вырастут, а мы станем старыми, жизнь наша пройдет. А он ради них все оставшиеся годы будет мучиться со своей стервой.

– Да, так и будет. Он будет мучиться. Потому что он настоящий человек, настоящий мужчина.

– Да брось ты, разве настоящий мужчина будет так убиваться по детям? – Марина, казалось, не верила ни единому ее слову.

– Конечно! Именно в этом и предназначение настоящего мужчины – в заботе о своем потомстве. Тебе просто посчастливилось встретить такого. Знаешь, для чего мы заботимся о своих детях? Чтобы они заботились о нас в старости? – Марина кивнула, не задумываясь. – Нет, друг мой. Для того, чтобы они заботились о своих детях. Законы рода. Род имеет значение большее, чем что-либо на свете. Другой бы на месте твоего сбежал бы, лишь только начались проблемы со старшим сыном. А он остался, еще детей родил и поднял, и старшего поднимет. Если бы все мужчины были такими, как он, да как Виталий…

Резко поднявшийся голос Юли внезапно осекся. Она замолчала и ничего больше не говорила, лишь качала головой то ли с укоризной, то ли с другой, какой-то, очевидно, не очень гуманной по отношению к подруге мыслью, пристально глядя на Марину. Та, поймав ее взгляд, отвернулась. Но затем снова посмотрела на подругу. Юлин взор не менялся. Марина поджала губы. Наконец, не выдержав, она сказала:

– Я знаю, дружочек, о чем ты сейчас думаешь. Ты, верно, задаешься вопросом, чем такой распутный человек, как я, заслужила таких благородных мужчин?

Юля ничего не отвечала, лишь продолжала смотреть на стол. В это время на сцене стали выступать посетители кафе, пели песни-караоке. Две пьяные полные девушки-блондинки на высоченных каблуках и в трикотажных коротких платьях, обтянувших их складки на теле, пели настолько старые песни, что Юля даже не могла вспомнить, чьи они были.

Марина, однако, продолжала говорить, не давая ей угадать певицу.

– А я ничем не заслужила, вот и весь ответ. Я просто не размениваюсь на ничтожных людей. У меня что подруги, что мужчины – всегда стоящие. Уметь ценить себя нужно, девочка моя, вот и все.

– Я обещала не осуждать тебя, – выпалила вдруг Юля, – но скажи, разве тебя ни капли не волнует, что ты Виталика обманываешь? Ведь это человек исключительной доброты и честности.

– А что я сделаю? – пожала плечами Марина, нарочито отнекиваясь от какой-либо ответственности перед мужем. Как будто чем больше она демонстрировала равнодушия на людях, тем больше его было в ней на самом деле. – К кому сердце лежит, к тому и око бежит.

Но вечер на этом не закончился. Они выпили еще несколько бокалов, прежде чем Марина взошла на сцену. Юля осталась сидеть за столиком: даже захмелев, она не могла ни выйти на сцену, ни рта раскрыть на публике. Мысли, тревожные и гнетущие, потихоньку оставили ее. Она взяла в руки телефон и стала искать тот страшный форум по гемодиализу, и вот она нашла его, dr-denisov.ru, там зашла в раздел детских болезней и стала читать комментарии других родителей. Все писали о разных препаратах, которые принимают их дети: циклоспорин или сандимум, селлсепт и майфортик, програф, – от новых названий у нее пошла голова кругом. Как же Надежда Максимовна все время твердит, что есть только один препарат против гломерулонефрита – преднизолон? Она читала все диалоги не сначала, потому никак не могла понять, почему кому-то назначили одно, а кому-то другое средство. Все обсуждали преднизолон и то, как важно, чтобы ребенок ушел от него. Вот она заметила, что обсуждается наличие лекарств в разных областях России: следовательно, не только в Москве знали о других способах лечения. Юля обратила внимание, что все эти люди из регионов ездят в столицу на обследования. Значит, они должны знать, как туда проще всего попасть. Дрожащей рукой она стала вбивать свой логин и свой пароль для всех сайтов. Хоть бы сработало, хоть бы она именно тот пароль ввела при регистрации! Сайт грузился какое-то время, пока Юля ерзала на стуле. Наконец она смогла написать комментарий, краткий и ясный:

– Подскажите, как попасть на обследование в НИИ из региона?

После этого она от волнения постоянно обновляла страницу, как будто несколько секунд могли что-то решить, но никто ничего не писал. Шли минуты. Но вот пошли ответы. В это время Марина вернулась со сцены и села подле нее.

– Ну как, под впечатлением? – спросила она несколько развязно.

– От чего? – поразилась Юля, словно Марина чудом узнала, чем она сейчас занималась.

– Ну, песня моя понравилась?

– А, песня… Да я, честно говоря, не слушала.

– Ну, ты солоха!

Юля в этот момент читала занудливые наставления о том, что ей нужно в своей больнице получить направления на обследование в НИИ, что сам лечащий врач связывается с НИИ и организует все. Но ведь этот вариант был совершенно неприемлем для них. Юля недовольно скрежетала зубами.

– Да что с тобой? С кем ты там переписываешься? – не вытерпела Марина.

– Стой! – взвизгнула Юля, делая ей знак рукой подождать. Она быстро пробежала глазами по новому комментарию. – Это гениально! Тут пишут, что самый простой способ получить вызов, это приехать на платный прием в НИИ к нефрологу, а он уже на приеме все оформит!

– Ну-ка дай посмотрю, – Марина уставилась в телефон пьяными глазами, – а что, они в НИИ так нас и ждут, что прямо на приеме вызов сделают?

– Люди точно так же из глубинки попали туда, зачем им врать? – недовольно накричала Юля на подругу.

Понедельник! Юля откинулась в кресле и закрыла глаза. Теперь она будет умирать по понедельнику, считать часы до этого дня, сходить с ума от неизвестности. Приступы волнующей радости будут сменяться приступами уныния и апатии, когда ей вновь будет казаться, что ничего не решится на приеме. Как же невыносимо долог воскресный день, когда тебе нужно сделать что-то жизненно важное, решающее всю твою судьбу, в понедельник!

Ранним утром в понедельник Юле удалось сразу же дозвониться до НИИ, и они стали предлагать время к разным нефрологам на сегодня.

– Есть запись на 10 утра, есть на 10-30. Вам на какое время лучше?

– Ой, я не успею к 10. А какое самое позднее время?

– 12-30. Записать вас?

– Да, давайте, – выпалила Юля, сама понимая, что никакими силами не успеет на восьмичасовую электричку. А если бы и успела, то за полчаса по Москве она бы не добралась до клиники.

– Запись произвела, учтите только, что у нас строго за наличный расчет, карточки не принимаем. С собой иметь паспорт, свидетельство о рождении ребенка и историю болезни.

Юля положила трубку, и у нее перехватило дыхание, в животе все скрутило. Тут же раздался звонок на сотовый. Это была Марина.

– Записалась? – спросила она. – Как же мы успеем к 12-30?

– Я поеду на машине с Катей, – ответила вдруг Юля.

– Ты уверена? Ты же никогда еще в Москву не ездила на машине, – засомневалась Марина.

– А что делать-то? Это единственный шанс.

– Тогда заезжай за мной.

– Нет времени, нужно уже выходить, а мы еще не собраны! – почти взвизгнула Юля и бросила трубку. Она побежала будить Катю, которая ничего не поняла от неожиданности.

– Даю тебе десять минут на то, чтобы собраться и сесть в машину!

– Мама, я кушать хочу, – застонала как обычно Катя, и не думавшая собираться.

– В Макдоналдс авто заедем по пути.

– Ты что? Правда, что ли?! – Катя даже подпрыгнула в постели: она уже почти полгода не ела не то что еды из фастфуда, а вообще ничего мясного или жареного.

Мечты о картошке фри заставили ее собраться за пять минут. Антон вышел в коридор, чтобы их проводить. Он уже давно смирился с тем, что их дочь больна, что это как-то влияло на ее дальнейшую жизнь, но он быстро забыл, как именно. Он стер из памяти, словно нарочно, что ее болезнь могла иметь драматический исход, и очень скоро. Он внушил себе, что все идет как надо, ведь Юля, ответственная мать, которую нельзя было ни в чем упрекнуть, занималась вопросом Кати. А раз она занималась им, то это означало, что он мог расслабиться и не морочить себе лишний раз голову.

Это была удобная позиция, чересчур удобная, но Антон никогда не отличался проницательностью, потому не мог проникнуть вглубь своего собственного сознания и увидеть, сколь удобной его позиция была. Он был не из тех людей, которые, когда смотрят в зеркало, видят себя со стороны и критикуют себя. Нет, такого недостатка за ним не водилось.

– Вы на электричку? – спросил он, сонно зевая.

– Нет, на машине, иначе не успеем, – ответила Юля, накидывая плащ и хватая сумку с документами Кати.

– Ты с ума сошла! – закричал Антон вслед. – Побьешь машину мне! Ты же никогда в Москву не ездила сама!

Но Юля с Катей бегом бежали по лестнице, не слушая его. Юля спешила как могла, часто превышая скорость. Но если до города они долетели, то в самой столице начались невыносимо долгие пробки, и очень скоро время было на исходе. Юля уже начала ругаться на медлительных водителей автомобилей впереди и до скрежета сжимала руль.

И все-таки они успели приехать до начала приема, бросив машину во дворах. Перед тем как зайти в кабинет врача, они осмотрелись и поняли, что врач принимает прямо в стационаре, где ходят в домашней одежде мамы и дети.

В отличие от городской больницы, здесь почти не было детей, которые бы выглядели здоровыми: даже с первого взгляда было видно, что многие дети с генетическими заболеваниями и с набором отклонений, помимо нефрологических.

Где-то вдалеке мальчики лет двенадцати по-отечески развлекали отекшего до невозможности годовалого малыша. Одуревшая от пережитого мать малыша сидела рядом и наслаждалась несколькими минутами передыха. Глаза ее смотрели куда-то вдаль. И тут Юлино внимание привлекло следующее обстоятельство. В усталых глазах женщины не было тоски, не было бескрайней грусти, не было обреченности, которая непременно должна быть в каждой матери, в конце концов. Юля не поняла этого и сидела какое-то время, пытливо размышляя над тем, почему так.

Но тут дверь открылась, и из кабинета вышли пациенты. Тогда Юля с Катей зашли. Вместо положенного получаса доктор принимала их полтора часа, из-за чего под дверью скопились пациенты. Ухоженная женщина, немногим старше самой Юли, с невероятно добрым лучистым взглядом, внимательно изучала историю их болезни, записывала к себе в компьютер, задавала уточняющие вопросы о здоровье дочери почти с самого ее рождения. Затем, наконец закончив запись, она повернулась к Юле и сказала:

– Сейчас посмотрю ребенка. В ближайшее время вам необходимо лечь к нам на обследование и смену терапии. Скорее всего, понадобится биопсия, – у Юли расширились глаза при этих словах, – для уточнения диагноза. После обследования на консилиуме решается, какой препарат Кате назначить, чтобы вывести ее в ремиссию без преднизолона.

– То есть нам нужно менять терапию?

– Давно бы пора.

– А почему же нам в больнице не говорили ничего об этом?

– Затрудняюсь ответить. В таких случаях, как ваш, когда у ребенка стероид-резистентность, с нами обычно связываются из региональных больниц и договариваются о переводе. Почему ваша врач этого не сделала, не могу сказать. Но вам обязательно нужно к нам, потому что здесь вам помогут так, как нигде.

Терапия у вас была последние месяцы неправильная, и предписания некоторые тоже некорректные, например, уже давно установлено, что употребление белков не влияет на течение болезни, поэтому детям не нужно запрещать есть мясо. Наоборот, если исключить мясо, это сказывается на задержке роста, которая и так происходит из-за преднизолона.

Юля раскрыла было рот, но совсем растерялась, не знала, что промолвить, хотя она и приехала сюда с надеждой, что именно это им и скажут. Сейчас, когда так и произошло, она не могла понять, почему все это время их лечение было столь непрофессиональным.

Что двигало врачом, которая должна была знать, что она не умеет и не вправе лечить особо тяжелые случаи, что она должна была давно направить их в Москву, но не направляла? Выходит, Марина все это время была права: нельзя было слепо верить их доктору. Даже их диагноз здесь называли по-другому: не «гломерулонефрит», а «нефротический синдром». Последний факт тоже свидетельствовал об отсталости их региональной больницы.

– И, честно говоря, вам назначили слишком много ненужных лекарств, курантил, к примеру. В нем нет необходимости, зачем его прописали? Глюконат кальция уже давно признан неэффективным ввиду того, что он плохо усваивается.

– Что же тогда вместо него?

– Намного лучше усваивается карбонад кальция, например, Кальций Д3 Никомед.

Затем доктор провела осмотр Кати, послушала легкие, посмотрела горло, пощупала живот, голени и руки. После этого она ушла вместе с распечатками своих записей, а ссутулившаяся от напряжения Юля откинулась наконец на стуле и закрыла глаза. Она все еще не могла поверить, что все происходит в действительности. Но тут послышались Катины стоны:

– Мама, долго еще? Я так есть хочу! Мне сейчас таблетки нужно принимать, их же нельзя на голодный желудок.

Юля вздрогнула, очнувшись внезапно от мечтаний.

– Да, заедем куда-нибудь, поедим, там выпьешь лекарства. Ты взяла их с собой?

– Конечно.

Юля сама не ожидала, что дочь окажется более подготовленной, чем она – она же совсем забыла про прием таблеток. Через двадцать минут пришла врач и принесла направление на квоту: