Право на Тенерифе Лазарева Ирина
– Какую скорую, да перестань ты! – воскликнула Людмила Петровна. – Зачем здорового ребенка в больницу?
– Вот пусть посмотрят и скажут, что здорова. Мне на форуме все пишут, что это опасно и нужно срочно к врачу.
– Ну, я что могу сказать! – развела руками Людмила Петровна, не произнося ничего, но мысленно обвиняя дочь в том, что та никогда ее не слушала. – Делай как знаешь.
Врач скорой оказался немолодым мужчиной с уставшим высохшим лицом и потухшим равнодушным взглядом. Немного хамовато спросил, что у них случилось, что потребовалась скорая. В ответ на сбивчивые объяснения Юли он глянул на нее немного насмешливо и раздраженно.
– Это аллергическая реакция, – сказал он, – что-то не то съели. Дайте полтаблетки супрастина, и все пройдет. Зачем вам в больницу? Глупости говорите.
– Аллергическая реакция привела к таким отекам?
– Наверняка это аллергия, – встала на сторону врача Людмила Петровна, – в школе ест всякую дрянь: чипсы, шоколадки!
– Катя уже две недели как в рот не брала ничего вредного! – Юля повысила голос, теряя терпение.
– Мать, успокойтесь, – посмотрел на нее сердито врач, – незачем кричать. Если хотите, конечно, то собирайтесь, отвезем вас в детскую больницу. Там вам подтвердят мои слова и домой отпустят. Раз вы мне не верите. Только к чему вам это?
Юля глянула на него теперь уже совсем неприветливо и кинулась в детскую собирать вещи Кати. Людмила Петровна без слов побежала в кухню, чтобы собрать кружки и ложки, чай и немного печенья.
– Тапочки не забудь, – крикнула она дочери.
Катя, увидев, как все засуетились, взяла в руки портфель и сложила в него пару кукол и планшет. Она не представляла теперь, что можно было вот так просто расстаться с цивилизацией и поехать в больницу, где не будет интернета и мультиков. Уже через пятнадцать минут они сидели в машине скорой помощи, которая везла их по унылому медгородку, состоявшему из множества старых зданий с пятнистыми осыпавшимися фасадами и невероятно грязными, словно плачущими от тоски окнами.
В приемном покое Юля и Катя уныло сидели на кушетке, ожидая врача. Вечер воскресенья, дежурило мало людей. Минут через тридцать Катя достала планшет, и они с мамой стали смотреть мультики. Юля старалась видеть и понимать их сюжет, но у нее в глазах все плыло. Еще через полчаса пришел немногословный пожилой мужчина с бородкой и сердитым видом. Осмотрел Катю, померил давление, проверил рот, уши, послушал легкие. Убедившись, что она не болеет ОРВИ, спросил, зачем ее привезли.
Юля стала сбивчиво рассказывать ему про набор веса, отеки, жажду. Врач смотрел на нее со снисходительной ухмылкой, словно говорящей, что он каждый день по тридцать таких паникующих мамочек встречает вот уже много лет. Такие мамы вызывают скорую, чуть только ребенок чихнет или зевнет, а потому доктора уже ничем не удивить.
Юля почувствовала себя невероятно глупо, и ей даже подумалось, что сейчас их отправят домой, выписав только Новопассит для нее самой, однако врач не отказал в госпитализации. Он дал ей на подпись документы, которые она даже не прочла, и ушел. Когда он был в дверях, Юля дрожащим голосом, так несмело, словно на уроке в школе, спросила:
– Доктор, это аллергия, да?
Но врач ничего не ответил, словно это не мать его спросила, а назойливый ребенок. В этот вечер Катю больше никто не смотрел. Ее положили в палату, в отделение нефрологии, а Юлю отправили домой, потому что дети после восьми лет лежали без родителей. Шокированная этим обстоятельством, женщина так растерялась, что не смогла ничего толкового сказать медсестрам, выпроваживающим ее из отделения в грубоватой советской манере.
Она не могла понять, как восьмилетний ребенок мог остаться один без присмотра. Еще она не могла понять, зачем Катю положили в больницу в воскресенье вечером, если все равно ни одного анализа не взяли, так как был выходной. С таким же успехом они могли приехать утром в понедельник.
Она тоскливо побрела по улице в поисках автобусной остановки. Черная грусть поднималась внутри, крутя живот, мучая Юлю тошнотой. Она моментально распознала этот яд внутри – то была ненависть к себе как к матери, проглядевшей собственного ребенка. Катя давно чем-то болела, а что она все это время делала? Тратила себя в пошлых хлопотах за взрослую женщину, за работу, которая и без нее простоит. Ссорилась с Антоном, переживала, как девчонка, из-за его грубых слов.
Все это вместе казалось столь пустым в сравнении с тем громадным, что она оставила позади, в больнице, и она корила себя, корила, что не заметила, пропустила, довела до того момента, когда, быть может, слишком поздно. Только мать так умеет винить себя во всем, что случается с ее ребенком! В вещах, на которые она при всем желании не смогла бы повлиять. Но кого-то винить было нужно. А кто отвечал за ребенка?
Юля шла вдоль долгой улицы, не замечая, как темно было вокруг, и не помня, что ей нужно бояться, как это заведено в провинциальных городах, что на нее нападут, что отнимут сумку. Медленно к ней пришло насмешливое осознание того, что и корить-то себя было поздно, и что это ровным счетом ничего не могло изменить. Значит, она бичевала себя, чтобы очистить совесть, чтобы доказать себе, что все-таки она хорошая мать. Красовалась перед собой, когда ее дочь была в серьезной опасности.
А в глубине души ей, быть может, было все равно. Ведь это Катя была там, в больнице, а не она, не Юля. Это Катя лежит в палате с другими детьми и мамами, дышит неприятным запахом больницы и смотрит на облупленные стены. Это ее будут кормить пустой, вываренной до безвкусия едой. А Юля вернется домой в уютную постель и утром будет пить свежесваренный кофе, как будто ничего не случилось.
Нет! Если бы ей было все равно, то откуда эта пропасть внутри, эта отупляющая боль, это желание хлестать себя и ненавидеть себя? Нет, можно было врать про себя что угодно, но ей не было все равно.
А затем вдруг, словно из ниоткуда, поднялась в ней положительная энергия жизни, жажда жить и побеждать, несмотря ни на что, настроение ее переменилось на боевое, и Юля стала говорить себе, что все ложь. Она только накрутила себя, а ее дочь здорова, и все это ошибка. Ее зря положили в больницу. Катя всегда была здоровым ребенком, Юля никогда не знала с ней проблем. За все восемь лет она болела только простудными заболеваниями. Значит, и сейчас с ней все в порядке. По-другому быть не могло.
Но даже это настроение она приняла с некоторой опаской, боясь, что любая мысль второй, слабой, безвольной части ее души спугнет его. Так она и шла до дома, не понимая, чего ждать от завтрашнего дня, да мучаясь вопросом, будет ли завтра лучше, чем вчера.
Глава третья
Но завтра было не лучше, чем вчера, совсем не лучше, во многих смыслах этого слова. Алина встретила мужа и детей в воскресенье вечером с кислой миной. Ей хотелось, разумеется, сдерживать себя, но у нее не так хорошо получалось. Она ворчала и придиралась что к детям, что к мужу, и все кончилось тем, что обычно уравновешенный Константин огрызнулся:
– Что ты злобствуешь? Плохо отдохнула от семейной жизни за выходные? Поехала бы с нами, позанималась бы детьми со мной.
– Да уж знаю я, как ты занимаешься! – ответила она, немного взвизгнув. Ей самой стал неприятен ее голос, и она невольно поморщилась.
– Получше некоторых!
Алине сразу подумалось, что она вся противна Косте, раз он мечтал о другой женщине и, хуже всего, нашел ее, а после таких выпадов тем более. Алина впервые чувствовала себя неуверенной в своей красоте и женственности. Именно поэтому она ощутила просто физическую потребность в поддержке консультанта и в ее профессиональных советах. Лишь только детектив отчитается, она сразу снимет деньги и отвезет своей новой многообещающей наставнице.
На следующий день так и случилось. Получив фотографии, адреса, контакты, Алина сразу позвонила консультанту, а затем поехала на встречу. Дети в это время уже были в садике и школе, и она могла полностью заниматься своим новым делом. В какой-то момент, общаясь с миниатюрной, невероятно приятной Дарьей, Алина поймала себя на мысли, что она отстранилась от случившегося и витает где-то высоко в облаках.
Происходящее отталкивало своим неправдоподобием: эти вульгарные тошнотворные трусы, намеренно намотанные на батарею, эти фантастические снимки, где Константин обнимает молоденькую тощую девчонку. На фотографиях она так приторно улыбалась и совсем не умела скрыть глупости в своем пустом взгляде. И самое отвратительное фото из всех, на которое Алина просто не могла смотреть, – где он целует ее. Могло ли все это быть явью?
А если было, то что она упустила? Она, человек, у которого было много свободного времени и совершенно отсутствовала необходимость думать о финансах и последствиях своих трат? Ходила в тренажерный зал, занималась фитнесом, посещала регулярно салоны, всегда ухоженная, накрашенная, с маникюром, педикюром. Дома порядок, ведь домработница приходила регулярно. Даже вкусные блюда та готовила ей за отдельную плату, поскольку Алина уже давно забыла, как готовить, и главное, как готовить хорошо.
С Костей они почти никогда не ссорились, потому что из их отношений был целиком изъят быт. Так за чем же стояло дело? Она что-то упустила, мысль пронзила ее так внезапно, что у нее пошла гусиная кожа на руках и остановилось дыхание. И это было не просто что-то, а, быть может, самое значимое из всего, что было в отношениях между мужчиной и женщиной.
– Значит, вы окончательно решили, что будете сохранять семью? – спросила Дарья.
– А у меня точно получится? – замявшись, сказала Алина.
– Разумеется! – горячо заявила консультант. – Все в ваших руках. Как решите, так и будет.
Алина вновь взглянула на слащавое юное лицо разлучницы на фотографии, теперь казавшееся ей не просто глупым, а даже дебилоидным. Ее захлестнул новый наплыв ненависти. «Ну уж нет! Не будет по-твоему, мерзавка!» – пронеслось в голове.
– Да, решила, – твердо ответила она.
– Вы уже подумали насчет стратегии? – спросила Дарья.
Все выходные Алина только и думала о стратегии, предчувствуя, что детектив ничего хорошего ей не сообщит. Выбор был мучительным: с одной стороны, ей хотелось наказать Костю за измену, выгнать его из дома, добиться, чтобы он умолял о прощении. Но, с другой стороны, мысль о том, что он уйдет из дома к другой, что поначалу будет счастлив с ней, пока они с Дарьей не разрушат их идиллию, – эта мысль не давала ей покоя. Да и что будет с ее финансами все это время? Если он не сразу начнет платить алименты? Если придется идти в суд? На что она будет жить первое время? От одной идеи экономить на всем и зависеть от милости мужа у Алины темнело перед глазами.
– Я думаю, стратегия номер три, – послышался ее хриплый голос, – тихая война. Пусть он ни о чем не догадывается, как и она.
– Хорошо, тогда быстро пробежимся по плану на эту неделю, – затараторила Дарья, натура, по всей видимости, увлеченная и даже влюбленная в свою работу. – Помните, инициатива в этом деле наказуема! Сдерживаем эмоции, весь негатив, все недовольство, всю злость смываем в ванной по многу раз – умываемся холодной водой. Выходим из ванны, будто ничего не было. Константин не должен ничего заподозрить. Если вы ему расскажете, что все знаете, нам потребуется значительно больше времени, чтобы он вернулся.
Алина слушала консультанта, все больше убеждаясь, что та была помешанной на теме чужих мужей. Алина просто не могла вместить в себя такой объем информации. Она даже зевнула в какой-то момент. Но в конце пламенной речи Дарья внезапно остановилась и попросила ее повторить основные действия клиентки в течение первой недели.
Она неодобрительно покачала головой, выслушав сбивчивый пересказ Алины. Тогда Дарья выдала ей напечатанный конспект с кратким списком действий. В тот момент обманутая жена поняла, что она попала в цепкую хватку профессионала и ей самой придется подстроиться и играть свою роль как можно лучше.
Все утро Юля ждала сообщения от Кати, та обещала написать, лишь только что-то будет ясно. И если вчера мать думала о том, что будет с наслаждением пить свежесваренный кофе, когда Катя ест рис или манку на воде, потому что не сможет отказать себе в последней радости перед рабочим днем, то она ошиблась.
Не было радости. Не было удовольствия. Она вливала в себя горячий напиток как топливо, которое нужно, видимо, только для того, чтобы она могла двигаться и не падать от усталости, чтобы выполнять свой материнский долг. Она с удивлением смотрела и на стены вокруг, и на свою одежду – все вдруг стало бесцветным. Еда и кофе лишились запаха и вкуса.
Вот только то, что непременно нужно было заглушить – звуки собственных мыслей, терзающих и надоедливых, – наоборот, усилилось. Эти мысли оглушали, они раздражали так, что временами ей хотелось реветь на всю квартиру страшным нечеловеческим рыком, который прервет этот гомон хотя бы ненадолго.
В офисе Юля ерзала на стуле, пальцы, стучащие по клавиатуре, сильно покалывало. Ей страстно хотелось, чтобы время пролетело и ожидание закончилось, и она все поглядывала в Яндексе на статьи об отеках, но ничего дельного узнать из них не могла. Статьи все были написаны копирайтерами, не имевшими медицинского образования, содравшими абзацы у других таких же горемык-«журналистов», с ошибками и провалами в логике.
Как нестерпимо было ожидание, когда ей нужно было, непременно нужно было, чтобы прямо сейчас наступил вечер, чтобы пришла определенность, чтобы кончилось неведение. Новый коллега Алексей, который теперь сидел подле нее, участливо спросил:
– У тебя все в порядке? Выглядишь прямо расстроенной такой.
Юля не нашла что сказать, лишь пожала плечами.
В 8 утра от Кати пришло сообщение в Ватсап:
– Сдала анализ мочи. Взяли кровь из вены и из пальца.
– Хорошо, напиши, как только еще что-то сделают или скажут.
– Ок.
Чуть позже Катя отписалась, что сделали УЗИ, рентген грудной клетки, кардиограмму.
В двенадцать часов пришло следующее сообщение:
– Мама, приходила врач, сказала, что ты можешь приехать к ней до 4 часов дня, ей нужно с тобой поговорить.
Ну наконец-то! Врач сама хочет все рассказать, а то Юле уже начало казаться, что в больницах не принято вводить родителей в курс дела. Она пошла к своему руководителю отпрашиваться на длительный обед.
– На собеседование, что ли, поедешь? – прозвучала язвительная шутка одной из коллег, за которой последовал всеобщий глуповатый смех.
Юля поморщилась, таким образом сдерживая слезы, мгновенно выступившие на глаза. Самый первый раз, когда тебе наступают на больную мозоль, – самый неожиданный и едкий, потому что ты еще не готов, потому что ты еще не понял, что с этого момента так и будет: ты будешь страдать, а кто-то будет глумиться. Просто потому что не знает, не чувствует, не хочет знать. Женщина еще не догадывалась, как быстро она привыкнет к чужим пяткам на своей больной мозоли и как быстро перестанет их замечать.
Но в этот момент Юля глянула на коллег каким-то побитым взглядом. А затем быстро накинула пальто и побежала на парковку около офиса, к своей машине. Перед глазами всю дорогу стояли какие-то красные пятна, которые стали еще ярче, когда она приехала в больницу. В отделении она увидела Катю, та выглядела хуже – веки еще больше отекли, закрывая глаза почти полностью. Казалось, еще чуть-чуть, и она не сможет ничего видеть. Она была совсем на себя не похожа.
Обняв ее, Юля попросила ее вернуться в палату, а сама пошла к доктору. Обшарпанные стены вокруг, маленькие палаты, в которые, тем не менее, каким-то хитрым образом умудрялись поставить по пять-шесть коек, старые окна из усохшего дерева, какие-то тряпки вместо штор, будто это была не детская больница, а место отбывания наказания для нее и для дочери. Сиротливые наклейки из «Ну, погоди!» в конце холла никак не сглаживали общее впечатление.
Врач оказалась пожилой маленькой толстенькой женщиной со стрижкой каре, крашенной в ярко-каштановый цвет. Лицо ее выглядело суровым, словно Юле предстоял выговор за что-то. Лишь через несколько минут общения стало ясно, что врач, Надежда Максимовна, сама по себе была не очень любезной женщиной.
– Сегодня с утра вы сдали анализ мочи, биохимию крови и общий анализ крови, – говорила она, – анализы пришли плохие. В моче белок 8 граммов на литр.
– А должно быть сколько? – перебила ее Юля.
– Не должно быть нисколько! – ответила, немного повышая тон, врач, недовольная, что ее прервали. Она поразилась бестолковости матери и не скрывала этого. – Биохимия крови тоже плохая, альбумин 11 при норме от 35 г/л. Мочевина повышена, холестерин, бета-липопротеиды повышены. АЛТ, АСТ тоже. УЗИ почек и брюшной полости показало, что размеры обеих почек увеличены, в брюшной полости также присутствует жидкость, это значит, отек распространяется на брюшную полость. Из-за снижения уровня белка в крови в сосудах снижается онкотическое давление, что приводит к перемещению жидкости в ткани, таким образом организм отекает.
– Да, но что все это означает? – спросила Юля, не понимая пока ни слова. – Что это может быть?
– К сожалению, диагноз подтвержден анализами.
– Какой диагноз? – выдохнула Юля.
– Острый гломерулонефрит, – немного с опаской сказала доктор.
– Пиелонефрит? – переспросила Юля.
– Нет, не пиелонефрит, а гломерулонефрит, – отчеканила врач довольно спокойно, без удивления, видимо, привыкшая к тому, что родители всегда в таких случаях цепляются за легкий и известный им диагноз.
Несмотря на всю суровость лица Надежды Максимовны, она смотрела теперь на Юлю, казалось, с плохо скрываемой жалостью.
– Это лучше или хуже?
– Это, так скажем, – замялась врач, – совсем другое. Лечится сложнее и дольше. Это заболевание имеет аутоиммунный характер, когда собственные клетки организма нападают на свои же клетки. Почки начинают терять белок, и его содержание в крови падает. Из-за падения уровня белка, альбумина, организм начинает отекать, меняется давление в сосудах, из-за чего они теряют воду.
– А это точно «гламуронефрит»? – заговорила Юля, не запомнившая точного названия и исковеркавшая его. Она слышала про аутоиммунные заболевания. Для нее это было что-то страшное, неизлечимое, как онкология. Катя не могла этим заболеть, она всегда была здоровым ребенком. – Может быть, это ошибка? Что-то другое? Я просто не понимаю, у меня был совершенно здоровый ребенок, мы никогда ничем не болели, кроме простуды. И с почками всегда все было хорошо!
– К сожалению, диагноз верный, – с некоторым недовольством ответила Надежда Максимовна, взяла карту и приготовилась писать. – Вы мне лучше скажите, Катя чем-то болела недавно?
– Пару недель назад простыла, сопливила, кашляла. Но уже неделю как выздоровела.
– Принимала какие-то лекарства, делала прививки недавно?
– Нет, не делала ничего и не пила ничего… А что, такое бывает после прививок?
– Да, бывает.
– Подождите, она пила анаферон во время простуды, потом стрепсилс в горло, санорин в нос.
– Нет, это все не могло повлиять. Больше ничего?
– Нет, больше ничего.
– Была простуда, точно не ангина? Антибиотики врач не выписывал?
– Нет, это точно не ангина. Врач сказала, обычное ОРЗ.
– Не было тошноты, рвоты, поноса?
– Нет, не припомню.
Надежда Максимовна все это записывала в историю болезни. Тут только Юля заметила, какими глубокими морщинами было изрыто ее лицо и как крашеные сухие волосы не могли скрыть ее возраст. Ей показалось, что врач уже давно должна была уйти на пенсию, но не уходила – видно, потому что в больницах таких грамотных докторов почти не осталось. Не отпускали, значит. Это вселяло надежду.
– В семье есть заболевания почек?
– Нет, никогда не было, – сдвинув брови, отвечала Юля.
– У бабушек, дедушек? – продолжала расспрос Надежда Максимовна.
– Нет, ничего такого.
– Кровь в моче когда-нибудь была?
– Нет.
– Делали УЗИ почек раньше?
– Нет, ни разу.
– Есть аллергия на что-то? Продукты, цветение, шерсть животных?
– Нет, ничего не было никогда.
Доктор усердно писала совершенно неразборчивым почерком все ее ответы в анамнез. Юля ковыряла лицо, ожидая, когда же ей скажут главное.
– Значит так, ваш ребенок поступил с выраженной олигурией, отечным синдромом. Лечение назначаем с сегодняшнего дня.
– Что такое олигурия?
– У нее снижен диурез. Она за полдня выделила всего 80 мл мочи, хотя выпила 400 мл жидкости, – увидев большие удивленные глаза Юли, врач недовольно фыркнула: – Хотите сказать, что не заметили, что у вас ребенок почти не мочится?
– Нет! Как я могла заметить? Она же взрослая девочка, сама ходит в туалет, – сказала виновато Юля.
– Кате уже начали капать внутривенно кортикостероидные гормоны – преднизолон. Помимо этого она будет получать курантил для улучшения кровообращения, будем колоть гепарин для предотвращения тромбообразования, поскольку при приеме преднизолона повышается риск возникновения тромбов. Также будем давать глюконат кальция, так как кортикостероиды выводят кальций из организма. Еще прокапаем курс антибиотиков, потому что в данном состоянии у нее повышенный риск осложнений в виде бактериальных инфекций. И самое главное, сейчас согласовываем альбумин, так как у нее уровень альбумина слишком низкий, его нужно поддерживать на определенном уровне. Еще будем капать лазикс – это мочегонное средство, чтобы снять отеки.
– А почему альбумин согласовывать? Это что-то особенное?
– Да, раствор белка человеческой плазмы. Катя потеряла много белка, и ей нужно проводить инфузии, чтобы восстановить его уровень. Не переживайте, это будет простерилизованная плазма, риска заражения нет.
– Так она белок теряет или альбумин, не понимаю? – Юля окончательно запуталась.
– Альбумин это одна из фракций белка, – пояснила врач, улыбаясь снисходительно, словно Юля была глупенькой, а эта информация была общеизвестной. – При гломерулонефрите теряется белок, в основном его фракция – альбумин. Поэтому переливаем альбумин. Но в анализах мочи смотрим на потерю общего белка.
От такого огромного перечня незнакомых препаратов и процессов у Юли поплыло перед глазами. Но она все-таки мысленно успела зацепиться за что-то важное:
– Можно спросить: а гормоны не опасны? Нельзя без них?
Врач недовольно вздохнула.
– Это основное лечение гломерулонефрита. Другого препарата, чтобы вывести пациента в ремиссию, просто нет. Не буду скрывать, преднизолон – препарат крайне токсичный, с рядом не выдуманных, а РЕАЛЬНЫХ побочных действий. Но все эти побочные действия развиваются не сразу, поэтому вам сейчас не нужно забивать себе этим голову.
– А сколько же будет длиться лечение?
Надежда Максимовна снова устало вздохнула.
– Мы еще только начинаем лечение, о чем можно говорить сейчас? Кто-то выходит в ремиссию через 3 недели, а кто-то через полгода. В любом случае, преднизолон отменяют не сразу после выхода в ремиссию.
– Полгода?! – воскликнула Юля.
– Будем надеяться, что это не ваш случай, – сказала жестко доктор. – У 30 % детей после выхода в ремиссию заболевание не возвращается. Однако у 70 % детей происходят рецидивы и болезнь становится хронической.
Последние цифры привели ее в еще больший ужас. Они были просто шокирующими, в них невозможно было поверить. Если видишь такую статистику в маркетинговом отчете, то это не очень хорошо, но жить можно, можно выкрутиться, что-то где-то подкорректировать, перераспределить средства, потоки. Но когда в отчете речь идет о жизни твоего ребенка – 7 к 10, что у него уже не будет здоровья и нормальной жизни – от такой статистики невозможно дышать.
Когда Юля вышла из кабинета врача, стены плыли перед глазами, ей хотелось вырваться из этого жуткого места с облупленной краской, с ремонтом столетней давности, выплакаться вволю, хоть на улице, под окнами корпуса. Ей казалось, что все было разрушено, вся жизнь дочери, ее будущность, ничего не имело значения больше. От нее самой ничего не осталось прежнего, лишь тень, которой нужно было продолжать работать и выхаживать дочь.
Юля думала, что лишь только она выйдет из кабинета – и все поймут по одному ее жалкому виду, какая катастрофа обрушилась на нее. Однако по коридорам ходили усталые равнодушные мамочки с маленькими смеющимися детьми. Никто из них не подозревал, какие трагедии порой разыгрывались в ординаторской. А Юле нужно было идти к Кате.
«Это и есть наша жизнь, страдание неотделимо от нее, – сказала себе внезапно Юля. – Она сурова и беспощадна, а вовсе не прекрасна. И страдание повсюду. Просто мы, современные обыватели, всегда сытые и уверенные в завтрашнем дне, забыли об этом, отвернулись от тех, кто живет в болезнях и страдании, будто их нет, будто все плохое может случиться с другими, но с нами – упаси боже, никогда. Мы-то – счастливчики. Нам всегда везет. Вот и «повезло». Сейчас и мы оказались за колючей проволокой, по ту сторону от счастья, и теперь все страдания больных и обездоленных я прочувствую на своей шкуре». Все ее здоровые родственники и друзья вдруг показались людьми из другого мира, людьми, с которыми у нее не осталось ничего общего.
Юля нащупала машинально ключ от машины в кармане брюк и вдруг вспомнила, что вчера зачем-то думала, что в глубине души она не тронута произошедшим, ведь все случилось не с ней, а с дочерью. Не тронута! Если ей была безразлична болезнь дочери, то почему ей так хотелось взять этот ключ и ковырять свое сердце, чтобы оно кровоточило, чтобы она одна страдала, – она, но не Катя. Ей хотелось выдавить всю жизнь из себя, как сок, чтобы не чувствовать ничего, высохнуть, как старое оливковое дерево, остаться лишь в кружевных деревянных узорах на земле, лишиться всяких чувств. То, что она испытывала сейчас, было невыносимо, невыносимо.
А главное, вся жизнь вокруг превратилась в опостылевший фильм, который нельзя перемотать, но нужно смотреть, сцену за сценой, и гадать, терзаться о финале. Какой он будет? Счастливый или не очень? Или будет тяжелая драма? А будет ли он вообще, может, фильм вообще окажется длиною в десятилетие? Все, что было перед глазами, потеряло смысл: эти женщины, дети в отделении, работа. Господи, работа! Все стало безразлично и все – едино. Она вдруг поняла, что перестала ощущать вкусы и запахи, скорее всего, надолго. И эта мысль удивила ее. Удивила не своей непреодолимостью, а своим неправдоподобием.
При этом Юля не имела права даже на скупую слезинку; она обязана была сделать вид, будто давешнего разговора между ней и врачом не было. Она знала: так нужно для Кати. Юля встала к окну, отвернувшись от всех, подождала, когда глаза просохнут, а затем пошла к дочери.
Весь день Юлю мучил вопрос о том, как мог здоровый ребенок внезапно заболеть без какого-либо повода и намека, да так серьезно. Она пыталась в мыслях и памяти своей отыскать причину. Она читала в интернете бесконечные статьи с неправильной информацией и надумывала истоки болезни – потому что не умела отличить лживые публицистические статьи, написанные копирайтерами, несведущими в медицине, от медицинских научных статей. Она не могла понять, что даже научные статьи в большинстве своем безнадежно устарели и не могли пролить свет на истинные причины заболевания.
Юле казалось, что стоит только понять, отчего это началось, в какой момент была совершена ошибка, – и все станет на свои места. Но отчего ей так думалось, она сама не знала. Ведь жизнь не компьютерная игра, в ней нет кнопки ‘Save’, нет кпопки ‘Load’. Второго шанса прожить все те же события уже никогда не будет. Совершенно все равно, отыщет ли она точку, в которой совершена ошибка, или нет. Это не изменит ровным счетом ничего. Единственное, что остается, – это смириться с тем, как все есть, и бороться с грядущим. С неизбежным.
Но такая осознанность приходит к любому родителю намного позже, когда они проходят через несколько кругов Ада. У нее все это было впереди. А пока Юля терла лоб и все думала, отчего несчастье могло случиться. Но главное, самое страшное, она уже прочла – что хроническая болезнь непременно приведет к пересадке почек или диализу. Шансы на тьму были – 70 %.
Вечером, когда Антон пришел с работы, Юля встретила его на пороге.
– Ну что, как наша девочка? Что с ней? – спросил он, быстро скидывая обувь и верхнюю одежду.
Юля в подробностях рассказала ему прямо в коридоре о разговоре с врачом. По щекам Антона потекли слезы. Он отвернулся, закрывая лицо руками. Таким она его никогда еще не видела. Значит, не все было потеряно в их отношениях. Они все еще были семьей, а Антон все еще любил их с дочерью, эгоистично, как умел, но все же любил. И такая любовь была ценной, потому что другой у нее в жизни не было и уже точно не будет. Юля попыталась обнять мужа, тогда он повернулся к ней и сам крепко сжал ее, не позволяя ей смотреть на свое мокрое лицо.
Прошла еще только неделя после встречи с подругами, а Алина уже вовсю действовала. В среду она решилась на разговор с Константином. Он пришел с работы вовремя, ведь у него в тот день не было «фитнеса». Как обычно, он быстро поужинал и стал заниматься с Марьяной, расспрашивал ее, как прошел день, что они делали в садике. Федя заперся в своей комнате и делал уроки или играл на планшете, никто за ним не следил.
Алина подсела близко к мужу и стала смотреть, как дочь играет с ним в магазин. Она стала помогать им, стала изображать второго покупателя. Марьяна, удивленная таким обильным вниманием мамы, просто расцвела, стала сама придумывать сюжеты, принесла пакеты с кухни для большей натуральности игры.
«Он должен видеть, что дети в вас души не чают», – пронеслись у Алины в голове слова консультанта. Константин, смеясь над словами дочери, стал смотреть жене в глаза: такого давно не было, чтобы они вместе над чем-то смеялись. В десять часов Алина заботливо уложила детей спать, прочитав сказки дочери и рассказ Феде.
Когда они остались наконец одни, Алина заговорила:
– Костя, ты помнишь, мы искали с тобой апартаменты на Тенерифе? Я нашла идеальный вариант как раз в том поселке, что мы хотели. И цена снижена. До этого полгода висела сто восемьдесят тысяч, а сейчас уже за сто тридцать продают.
– Сто тридцать! – воскликнул Константин невольно. Глаза его загорелись. Но он тут же осекся. – Но готовы ли мы к таким инвестициям?
– А почему нет? – пожала невинно плечами Алина. – Разве что-то изменилось? Тогда мы и за эту сумму готовы были купить. Ты лучше посмотри на фотографии квартиры и ее описание. Первая линия моря, новый дом, построен всего четыре года назад.
Она вручила Косте планшет, и он смотрел на профиль квартиры на сайте, как завороженный.
– Сможем приезжать туда с детьми на каникулы, на Новый год. Можем и сейчас поехать. Ты нас отвезешь, а мы пробудем там три месяца.
– Так долго? – поразился Константин. – На все лето, что ли?
– А почему бы и нет? Летом Феде не надо ходить в школу, уж лучше пусть дети дышат свежим воздухом и купаются, чем здесь заводскими отходами травятся. И потом, в любые каникулы можно туда рвануть – там всегда тепло, всегда можно купаться.
– Это верно, – задумчиво произнес Константин и немного лукаво на нее посмотрел. Она видела, как он мысленно уже выпроваживал их на все лето из дома. Ей хотелось вцепиться ему в горло за одни только эти его мысли и за этот противный лживый взгляд. За одну только мечту пожить со своей пассией в их квартире, в ее квартире. Но вместо этого она подошла к кухонной столешнице, налила себе немного воды и постаралась отстраниться. В животе журчало от волнения, ненависти и обиды за себя. Если из них двоих именно он не тупел и оставался умницей, работягой, постоянно учился, то почему она оказалась выше его нравственно? Почему он изменил ей, а не она ему?
– Квартира очень хорошая, – рассуждал Константин, – и по документам пишут, что все в порядке. Новая, ремонт отличный.
– А главное, какой комплекс! С площадкой, со взрослым и детским бассейном.
– Да, комплекс прекрасный. И расположение самое то, – согласился Константин.
– И агентство с безукоризненной репутацией, – вторила ему Алина.
– И нам не придется брать кредит, такая сумма у нас уже есть.
Алина знала, почему полгода назад Костя загорелся покупкой апартаментов, даже кредит собирался брать, а затем, спустя месяц, резко остыл. Все совпадало по срокам. Сможет ли она убедить его на этот раз?
– Главное, никому не говорить, – сказала она нарочито серьезно, – слишком большие деньги. Да и люди такие завистливые. Кому ни скажешь, все умрут от черной зависти, даже лучшие подруги и друзья, что уже говорить о других. Все вокруг такие бедные, вся страна в нищете, никто не простит нам роскоши. Невиданной и неслыханной. Никто.
Он должен был понять, что нельзя говорить той. Та будет в бешенстве. Та, Алина уже знала, жила в старой хрущевке с родителями и двумя собаками. Она подавится ядовитой слюной, когда Алина все провернет. «Тратьте как можно больше денег, особенно на совместное будущее, на детей, – вновь услышала она слова Дарьи. – Для любовницы это хуже, чем красная тряпка для быка. Узнав об этом, она не сможет не закатить скандал вашему мужу, и тогда он начнет понимать, за что его «любят».
Константин закусил губу, глянув на нее. Его взгляд перебегал с нее на планшет; он терзался доводами «за» и «против». Очевидно, что он боялся упустить столь выгодное предложение. И он боялся хранить деньги на рублевых счетах, еще памятуя о не так давно прошедшей инфляции, которая и без того наполовину обесценила их собственность в России и их накопления. К тому же было бы крайне удобно отправлять Алину с детьми в теплые края на столь длительный срок.
Но он также думал о той, другой, и о том, что если дело дойдет до развода, то ему выгоднее хранить деньги на счетах, чтобы в нужный момент «спрятать» их. С одной стороны, у Константина не было явного желания оставить жену и детей без копейки в случае развода, он был не таким человеком. С другой стороны, он терялся, когда думал об этом, не представляя, как строить жизнь дальше в случае чего. Поэтому деньги на счетах были бы для него не лишними. Он хитро сощурил глаза, обдумывая разные варианты событий.
После этого Константин стал снова читать отзывы и о поселке, и об агентстве. Вновь освежил в памяти процедуру покупки недвижимости в Испании. В последующие дни Алина при нем мечтала, как она с детьми будет жить на Канарах, чтобы внушить ему мысль о том, что пути к отступлению нет. В пятницу он даже решился наконец позвонить в агентство, о чем ей радостно сказал вечером.
– Для вас все самое лучшее, – сказал он, улыбаясь немного натянуто, – свежий морской воздух и солнышко.
Алина улыбнулась ему как можно нежнее, а сама подумала: «Да уж, оставлю я вас здесь одних». Однако процесс пошел, давняя мечта супруга заставляла его, словно по инерции, поступать в первую очередь как глава семьи.
В субботу, когда Константин опять уехал «на фитнес», к Алине приехала в гости Марина. Она ожидала увидеть разбитую горем женщину, а вместо этого встретила веселую и жизнерадостную подругу, лишь немного нервозную, неусидчивую, будто даже подпрыгивающую слегка при ходьбе.
– Ну как, ты закатила скандал мужу? – спросила Марина с порога. Дети были в детской и не должны были их слышать.
– Нет, и не буду, – ответила Алина, пока они проходили в кухню-гостиную, – слушай, я тебя позвала не просто чай попить – для этого, конечно, тоже, – просто мне очень, очень нужна твоя помощь.
– Помощь? Моя? – не поверила Марина.
– Консультант говорит, что мне нужно установить связь с окружением этой девицы.
– Кстати, о твоем консультанте! – засмеялась Марина. – Ты с ней еще общаешься? Мне Женька чего только не написала про нее! Говорит, что это все шарлатаны, мошенники, разводят людей на деньги, даже истории разные в пример понакидала, возьми, почитай.
– Женька все никак не успокоится? – нервно засмеялась подруга.
Прочитав про женщину, с которой мошенники снимали заклинания порчи, Алина так заливисто засмеялась, а вместе с ней и Марина, что они долго не могли остановиться.
– Хорошо, я буду начеку, – сказала она, – если консультант предложит мне снять с меня заклятие вуду.
– Да бог с ней, – засмеялась Марина, – дурака учить – что мертвого лечить!
Затем Алина наконец поведала подруге, в чем заключалась ее роль в деле сохранения семьи. Консультант сказала ей, чтобы детектив узнал, как она пересекается с общими знакомыми любовницы Кости. И он все выяснил. Теперь ей было известно, что Марина работала в одной фирме с матерью той девицы с глуповатым лицом. Они, конечно, не состояли в близких отношениях, но иногда общались по душам, особенно под спиртное на корпоративном вечере или чьем-то дне рождения.
Задача Марины состояла в том, чтобы сблизиться с той женщиной и дать ей понять, что она якобы не ладит с Алиной и в глубине души завидует ей. Вместе они будут желать ей зла и мечтать о том, как Костик сбежит от нее к дочери той женщины. От неожиданности Марина замолчала.
– Ты правда думаешь, что это возможно? – спросила она с сомнением.
– А почему бы и нет? Они в таком положении, за любую соломинку ухватятся. Я еще Костику скажу, что поругалась с тобой немного, глядишь, он той и передаст.
Марина хотя и понимала, в какой сложной игре ей нужно будет участвовать, согласилась скрепя сердце. Все-таки Алина была ее подругой, и она хотела помочь ей, она желала ей счастья.
Ей предстояли тяжелые будни на работе: помимо рабочего процесса, она должна будет разведывать все о планах врага, а потом еще и подливать масла в огонь, провоцировать его пассию. И все-таки с каким наслаждением она станет «доносить» матери о том, что «проклятый» Костя делает дорогие подарки жене, что он вывозит ее с детьми отдыхать.
Да, Марина была верным другом, потому желала сопернице поражения так же сильно, как и сама Алина.
Катя была в больнице уже четвертую неделю. Юля каждый день приезжала к ней вечером в надежде, что врач, которая часто задерживалась на работе до семи-восьми часов, сообщит ей о положительной динамике, а лучше всего – скажет, что Катю скоро можно выписать. Но та как будто неохотно общалась с ней, ссылаясь на огромное количество историй болезни и извечную необходимость выписывать лекарства на завтра для всех пациентов.
Юле иногда казалось, будто Надежда Максимовна намеренно не хотела с ней разговаривать, потому что сама она ей была неприятна. Она упрямо отказывалась верить в то, что врач избегала ее лишь потому, что все было нехорошо, совсем нехорошо, и потому обсуждать Катю с родителями пациента не имело смысла. За это время Юля смогла понять только одно: Катя реагировала на лечение не так, как нужно было, белок в моче уходил, но слишком медленно.
Альбумин пришлось переливать дольше, чем планировалось, – не несколько дней, а почти три недели. Причем если сначала Катя отказывалась от еды и была очень вялой, не вставала с постели, то затем к ней вернулся аппетит, да какой! Она теперь была вечно голодной. Юля возила дочке огромные сумки с продуктами, ведь той совершенно не хватало больничной еды.
Очень быстро дочь начала прибавлять в весе, теперь это были уже не отеки, а самый настоящий лишний вес. Но врач говорила, что это нормально при том, сколько Катя ест. А ела она, по словам доктора, из-за преднизолона: он усиливал аппетит.
Но Юля как-то между делом на работе открыла в интернете инструкцию к этому препарату и тут же искренне пожалела, что прочла ее. Из нее она узнала, что длительный его прием снижает метаболизм, а значит, не только обжорство делало Катю такой полной. И все-таки даже снижение метаболизма было самым безвредным побочным действием препарата.
Юля в ужасе прочла про его действие на слизистую желудка, про катаракту, неврологию, остеопороз и многое другое. И, как говорила врач, все это были реальные побочные действия, а не вымышленные, написанные «на всякий случай», и они развивались со временем почти у всех пациентов. Она бы не поверила в эти побочные действия, как обычно не верят люди, когда читают любые инструкции. Но поскольку некоторые из побочных эффектов уже проявились у Кати, женщина не питала иллюзий. Преднизолон и его отравляющее действие на организм были реальностью, а дозировка Кати – сумасшедшей. Дочь ела 20 раз в день! 20! Все остальные побочные эффекты были лишь вопросом времени.
Но сегодня был особенный день. Юлю вызвала сама врач. Женщина отпросилась с работы пораньше, чтобы успеть приехать к пяти часам. Однако встреча не стала радостной. Усталое лицо Надежды Максимовны показалось ей мрачным.
– Я вас позвала, – начала она, отчеканивая каждое слово, будто разговаривала с не самым умным собеседником, – чтобы сказать, что ваш ребенок очень медленно поправляется. Как правило, дети реагируют на лечение намного быстрее.
– Насколько быстрее? – замерла Юля.
– Через три недели полной дозировки у детей уже белка в моче либо нет, либо почти нет.
– А у нас два грамма – это много?
– Это, так скажем, – подбирала слова врач, – прилично. Радует то, что теперь мы наконец отказались от переливания альбумина, организм сам стал лучше компенсировать потери. Надеюсь, к альбумину мы больше не вернемся. Однако все остальное пока не так хорошо. В связи с этим я хочу вам напомнить про диету. От вашей диеты теперь все зависит: не только вес ребенка, но и состояние почек. Чем более правильной пищей Катя питается, тем легче почкам. Вы ведь не даете мяса?
– Нет конечно, как вы и сказали.
– Это хорошо. Не кормите ее ничем вредным для почек: сократите потребление высокобелковой пищи, молочных продуктов. Никаких консервов, консервантов, печенья, хлеба, конфет, шоколада, никаких чипсов, бананов, ничего жареного, копченого, соленого.
– Что же ей тогда есть? От бессолевой диеты, еще и без мяса, она и так с ума сходит.
– Варите супы. Давайте кефир.
– Я так и делаю. Но Катя не может есть только эти пустые супы, у нее страшный жор. Она меня скоро саму съест уже.
– А вы что думаете, вы одна такая? – Надежда Максимовна стала отвечать уже раздраженно. Брови на ее морщинистом лице сдвинулись, и Юля поймала себя на мысли о том, что врач вряд ли была умной женщиной. Она могла иметь клинический опыт, но уже с трудом соображала и не воспринимала новую информацию. Юля тут же оттолкнула эту мысль. Все же нужно было верить ей, больше у нее было никого. – Все родители почему-то придумывают, чем кормить детей, а вы не можете? Ничего страшного, что так много ограничений. От этого зависит ход вашего заболевания. Пока что я вижу, что из-за вашего неправильного питания вы никак не можете выйти в ремиссию. Это не шутки все. Если так и дальше пойдет, нам придется увеличить дозировку преднизолона, а Катя и так принимает максимальную дозировку – 60 миллиграммов на поверхность тела. И потом, вы что, хотите, чтобы она в слона превратилась? Вы знаете, как толстеют дети от преднизолона? Вам еще столько времени его принимать!
Из всего этого Юля сделала вывод, что она одна была во всем виновата: ее слабость не позволяла ей ограничить Катю в питании в прошедшие недели, и вот теперь из-за этого почки дочери не могли справиться с болезнью. Она тогда не подозревала, что диета не влияла на скорость выхода в ремиссию и что врач напрасно винила ее. Потому Юля уехала домой совсем расстроенная, опустошенная, стала искать в интернете рецепты диетических блюд, наткнулась на заменители пшеничной муки: рисовую, кукурузную, амарантовую. Зачитавшись рецептами, она стала спрашивать на форуме, где в их городе можно было найти столь редкие продукты. Оказалось, что они продавались на другом конце города, в универмаге рядом с Мариной.
Совершенно внезапно она вспомнила про подругу, а также про Женю и Алину. Они, как и все другие люди, за последние недели словно исчезли для нее. Она открыла Ватсап и стала читать их последние сообщения. Какую же ерунду ей писала Алина – весь этот бред про борьбу с любовницей. Марина интересовалась, куда она пропала. С того дня, как Катя заболела, она полностью игнорировала их сообщения, не отвечала на звонки, не перезванивала. Юля как отдельный человек, как личность со своими желаниями и потребностью в общении, растворилась в воздухе, уступив место существу, оболочке, цель которой была – выполнять свой долг.
На работе она изо всех сил старалась не казаться равнодушной и пыталась убедить себя в том, что все, что она делала изо дня в день, было хоть сколько-то важным, имело хоть какой-то смысл. Юля чувствовала себя ущербной и на работе из-за диагноза дочери: у других коллег дети здоровые, а у нее одной – нет. Все люди счастливы и волнуются лишь из-за пустяков, а она одна – нет.
Антон периодически ездил в больницу вместо нее, все время интересовался состоянием дочери, но тем не менее помогал мало. Не вставал в пять утра, чтобы помочь ей приготовить огромную кастрюлю супа для Кати, запечь овощи и печенье из безглютеновой муки, не отвозил пакеты рано утром в больницу. Даже не прочел статьи в интернете, не изучил эту болезнь. А у Юли совсем не было времени прочитать самой. Вернее сказать, она начала читать, но испугалась страшных прогнозов и не смогла заставить себя читать дальше, а потом и возможности больше не было.
Но вот Юля взяла себя в руки и немеющими пальцами буквально нацарапала – настолько тяжело давались слова – сообщение Марине:
– Катя в больнице уже три недели. Мотаюсь к ней каждый день, готовлю очень много еды для нее рано утром. Сил нет. Катя выглядит очень плохо.
Читать бесплатно другие книги:
