Право на Тенерифе Лазарева Ирина
Ее начальница, судя по всему, предварительно умело вжилась в образ благодетельницы, и никакие колкости не моглиее из него вывести теперь. Юля вышла из кабинета пунцовая, ее колени дрожали. Она пошла на лестничную площадку, чтобы побыть одной. Она сказала себе: «Ничего это уже не важно, ничего это не имеет значения. Сегодня врач опять будет разговаривать со мной, это главное».
Вечером она ушла с работы, ни с кем не попрощавшись, особенно избегая смотреть на Алексея, который весь день с торжествующим видом поглядывал на нее; видимо, он был в курсе, что за беседу с ней провели тет-а-тет. Она мысленно ругала себя за свою бесхребетность, неспособность отстоять то, что ей принадлежало по праву, за нежелание возражать, спорить, доказывать что-то. Верно, она была самым мягкотелым человеком у них в отделе, и всегда будет страдать от этого.
Был конец мая, но вновь стало холодно. Дул порывистый, противный ветер, и Юля пожалела, что не взяла плащ, пока шла по тропинкам больничного комплекса, ведь ветер продувал спину. Когда она дотронулась до ручки двери, ведущей в отделение, ее пальцы слегка покалывало. Затем она пошла по длинному коридору мимо палаты Кати напрямую к доктору; в животе начало сильно урчать от нетерпения, и когда она постучала в ординаторскую, пальцы ее сильно покалывало.
– Проходите, присаживайтесь, – сказала Надежда Максимовна, бросив хмурый взгляд на Юлю. – Уже больше восьми недель Катя принимает максимальную дозу преднизолона. Это шестьдесят миллиграммов на поверхность тела. Потери белка так и не прекратились, более того, они сохраняются на достаточно высоком уровне – до 2 граммов.
– На прошлой неделе в одном анализе было всего 1,34 грамма, – возразила Юля.
– А потом снова 1,9. Улучшений в целом все равно нет.
– Что же теперь делать?
– По протоколу лечения спустя восемь недель максимальной дозировки при наличии белка в моче проводится пульс-терапия.
– А что это? – спросила Юля испуганно.
– Мы даем преднизолон внутривенно в течение трех дней.
– И после этого наступает ремиссия?
– Да, после этого наступает ремиссия.
– То есть там высокие дозы, получается? А нам вначале тоже внутривенно его давали, это то же самое?
– Нет, вначале у вас внутривенно был преднизолон, но дозировка была стандартная. При пульс-терапии дозировки намного выше, чем перорально.
– Так давайте проведем пульс-терапию, раз она должна помочь.
– Именно для этого я вас и позвала. Подпишите, пожалуйста, согласие, – Надежда Максимовна протянула ей бумагу. – И с завтрашнего дня приступим.
Когда Юля вышла из кабинета, ей казалось, будто она не шла, а летела. Впервые за последнее время в их жизни произошло что-то отличное от безысходности, бесперспективности, ставшей сутью их дней. Впервые появилась надежда на то, что Катя наконец выйдет в ремиссию. Удивительно было только, почему раньше им не сделали эту процедуру, зачем столько времени дочь мучили зря.
Наверное, так нужно. Наверное, таков протокол. О, поскорее бы дочь вернулась домой! Уже ничего не нужно было Юле: ни повышения, ни полного выздоровления, лишь бы девочка просто вышла во временную ремиссию и покинула больницу. Все, о большем она не могла просить. Смешно и горько было вспоминать, как два месяца назад она наивно верила, что Катя быстро выйдет в ремиссию, ее выпишут, и болезнь не вернется никогда. Какая самонадеянность, какая глупость…
На следующий день Константин не мог приехать к Тоне в цветочный магазин, ведь у него не было «прикрытия», но он написал ей, что хочет с ней о многом поговорить. Она ответила сухо: «Надеюсь, это что-то новенькое. Ок, завтра так завтра». Когда она подошла с коллегой к остановке, рядом тормозил БМВ Х5. Приоткрылось окно, и на них взглянул невероятно красивый молодой человек с черными смоляными волосами, в темных очках и кожаной куртке.
– Девчонки, вас подвезти? – спросил он.
Тоня, пихнув локтем колеблющуюся подругу, резво заскочила на переднее сиденье. Подруга нерешительно села сзади.
– Куда едете?
– Домой, – буркнула подруга.
– Это понятно, что домой. В какой район? – поинтересовался молодой человек очень обходительно.
– Я в Ленинском районе живу, – ответила Тоня. – Мне ближе всего.
– А я в Комсомольском.
– Ну тогда, если не возражаете, сначала преодолеем самую большую дистанцию, поедем в Комсомольский, а потом уже тебя, красавица, в Ленинский.
От его очаровательной улыбки вечно недовольное лицо Тони тоже расплылось от счастья. По дороге домой они выяснили, что кавалера зовут Евгений и он случайно оказался в районе по делам, не смог не обратить внимания на таких привлекательных девушек. Подруга сзади хмыкнула недоверчиво: она прекрасно понимала, что это не про нее, и обобщающая лесть ей была неприятна.
У Евгения, по его словам, был свой бизнес, он владел несколькими автосалонами. Он очень много работал, и у него совсем не было времени где-то познакомиться с девушкой. А тут весеннее настроение, темнеет поздно, и вот в лучах заходящего солнца он увидел Тоню, такую потрясающую, по его словам, что он просто не смог проехать мимо.
Когда они отвезли подругу домой, они изменили планы. Было решено отправиться сначала в кино, а затем в ночной клуб. Тоня с большим энтузиазмом поддерживала его рассказы про себя, про бизнес, про его недвижимость. Евгений был не женат, это чувствовалось по его раскрепощенной манере общения, по отсутствию страха быть пойманным или сказать что-то лишнее. Про себя Тоня думала, что он был более легким «вариантом», чем скряга Константин.
На следующий день Евгений предложил опять встретиться, сходить в ресторан, и Тоне ничего не оставалось, как отменить свидание с Костей. «Тот всегда подождет», – подумала она. И вот вечером, когда она выходила из магазина, к ней подошел Евгений с большим белым медведем.
– Что это? – захохотала она.
– Я подумал, что цветы-конфеты будет как-то неоригинально, учитывая, что ты всегда в окружении цветов.
– А, понятно, – закивала головой Тоня, – ну, вообще, у нас и медведи подарочные продаются тоже.
– Ну вот, тогда мне очень стыдно, – смутился было Евгений, – не смог удивить столь очаровательную девушку.
Он оценивающе оглядывал ее: сегодня она была в нарядном платье-мини и на высоченных каблуках.
– Надеюсь, хоть мой выбор ресторана тебя удивит.
Так и произошло: Евгений повез Тоню не в дешевые кафешки на окраине, где их никто не узнает, а сразу в дорогой ресторан в центре города. Такое заведение ни Тоня, ни ее подруги никогда не могли себе позволить. В конце вечера он предложил заехать к нему на кофе, и Тоня согласилась: как приятно было наконец побывать дома у своего мужчины, не опасаясь его жены.
У Кости она бывала крайне редко, когда ему удавалось выпроводить свою семейку к родителям. Он, конечно, обещал ей, что они будут жить в его квартире все лето, пока жена с детьми будут на Канарах. Но что-то она никак не могла дождаться этого знаменательного момента. Тоня вышла из ресторана изрядно захмелевшая, как и Евгений, но он не смутился и поймал такси, бросив машину на парковке ресторана.
– Завтра с утра сгоняю за ней, – махнул рукой он.
Радостные от предвкушения сладкого вечера, они сели в такси уже в обнимку и, конечно же, не заметили, что все это время за ними следил мужчина в темной машине, припаркованной поодаль. Он осторожно проследовал за такси до самого дома незнакомца.
После того как Тоня и Евгений поднялись в роскошную квартиру-студию, Константин еще долго сидел в автомобиле, не шевелясь. Мысли замерли, эмоции замерли, он пытался понять, что с ним происходит и во что он вляпался по своей же воле – но не мог. Еще сегодня утром он планировал, как они проведут целое лето вместе, а сейчас она ушла домой к какому-то незнакомцу: как такое было возможно? Он стал зачем-то звонить Тоне, но та, естественно, не брала трубку. Константин поехал домой, где первым делом пошел в душ и стал изо всех сил оттирать кожу мыльной пеной, словно липкая грязь измены так въелась в его тело, что теперь навсегда останется с ним.
На следующий день Константин, уже вопреки голосу разума, с самого утра названивал Тоне, но она упорно не отвечала. Когда же наконец она смилостивилась и взяла трубку, послышался ее недовольный хриплый голос без всякого «привет»:
– Ну?
– Где ты была вчера? – спросил Костя, нападая на нее.
– А тебе какое дело? – огрызнулась она. – Я тебя не спрашиваю, с кем ты спишь по ночам.
– Я все знаю. Я все знаю! – закричал он, теряя всякое самоуважение.
– Слушай, Костик, отвали, а? Ты мне квартиру купил? Вот когда купишь, тогда и звони, а сейчас иди-ка ты!..
Она бросила трубку и больше не отвечала. Он упорно писал ей сообщения, за которые впоследствии его мучил жгучий стыд: до каких унижений мог дойти ревнивец-мужчина, к тому же собственник, не желавший отдать кому-то то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву. Он умолял, требовал, оскорблял, затихал, затем снова возмущался. Последний рабочий день перед отпуском, а он не успел сделать ничего из того, что планировал. Внутри все горело, и его начинало тошнить от любого e-mail’а, от любого вопроса, от любого телефонного звонка, столь навязчивых и неуместных.
Вечером, лишь только он пришел домой, он заявил Алине:
– У меня столько дел на работе! Видно, придется вам одним лететь. А я попозже приеду… – он не мог уехать теперь, когда Тоня предала его. Он не мог пустить ситуацию на самотек. И хотя Константин сам не понимал, что можно предпринять, ему все равно казалось, что сделать что-то нужно, а улетать опасно. Все было шиворот-навыворот, он не знал, что думать, что чувствовать. И почему-то ему казалось, что если все делать не по уму, а с эмоциями, с надрывом, то это будет правильно. А почему так казалось – он не понимал.
– Ты мне одной предлагаешь с детьми лететь? Рейс с пересадкой! Столько чемоданов, столько ручной клади со всеми игрушками, едой для детей, запасными вещами, – Алина уже не контролировала себя, образ Дарьи вспыхнул перед глазами и погас. Ей вдруг стало совершенно все равно, что пять минут ее крика перечеркнут два месяца тяжелого труда, самоконтроля, работы над собой.
– Тебе только до себя дело! – закричал грубо Костя. – А обо мне ты хоть раз подумала? Костя купи то, купи это, квартиру купи, разорись. На отпуск сколько я вам выделил денег? Вспоминаешь обо мне только тогда, когда тебе что-то нужно! Ты относишься ко мне как к мешку с деньгами, как к спонсору!
– Это неправда, никогда этого не было! – вскрикнула Алина. Его слова сильно ранили ее, но не потому, что они были ложью, а потому что были слишком близки к правде. – Всегда все для тебя делаю!
– Да что ты делаешь? Что?!
– А что ты хочешь от меня?
– Уже – ничего! – отчеканил ледяным голосом Костя и ушел на кухню, где стал пить чай, заглатывая по полкружки залпом и сильно обжигая язык.
Федя, посмотрев на эту жуткую сцену семейных разборок и не сказав ни слова, ушел в свою спальню, где уставился в планшет. Марьяна заплакала и стала требовать что-то от матери. Алина пыталась успокоить ее, хотя у нее самой тряслись руки, но ничего не получалось, ведь на все вопросы дочь упорно отвечала: «Не хочу! Нет!» Измучившись за вечер с дочерью, но все же вовремя уложив детей спать, Алина забегала по квартире, собирая вещи, – сначала детские, а затем свои.
Для себя она раз и навсегда решила, что не останется больше стеречь мужа. Если он не поедет – значит, вынесет приговор их отношениям, и она уйдет от него после отпуска. Терпеть его несправедливость было больше невмоготу. Если поедет – то, так и быть, она даст ему второй шанс.
Упаковав все вещи в два больших чемодана, она повалилась на кровать рядом с мужем и сразу заснула от усталости.
Прежде чем Алина провалилась в сон, в ее мыслях всплыл вопрос: «Что же он выберет? Что?»
Глава пятая
Вечером следующего дня вся семья Кости и Алины наконец добралась до Тенерифе. Любезный таксист-испанец привез их к новому комплексу апартаментов. Они бросили все чемоданы в своей квартире, и Костя с Федей и Марьяной пошли к океану: дети были в первый раз в этом месте.
Апартаменты достались им с мебелью и техникой от старых хозяев, и еще в прошлый приезд Алина успела купить самые необходимые на первое время вещи: кухонную утварь, полотенца, постельное белье. Поэтому сейчас она занималась тем, что разбирала чемоданы, пока Костя увел детей, чтобы они не мешали.
Здесь, в новом месте, отчаяние сменилось опустошением, и вот она уже не тревожилась более о той, сопернице. Но и радоваться не получалось. Разобрав вещи, она аккуратно достала из тайного кармана в чемодане флакон с «особыми» духами от Дарьи и поставила их в ванной в дальний угол выдвижного ящика. Косте не было никакого дела до ее парфюма, да ему и в голову не придет, что в нем может быть. Ей самой уже не очень-то и хотелось им пользоваться. Но она еще дома решила, что если муж поедет с ними, то у него останется шанс. И вот они были здесь.
В это время Константин спускался с детьми по ухоженной пешеходной дороге к океану, глядя на падающие лучи жгучего экваториального солнца.
– Ух ты, вон он, вон океан! – закричал радостно Федя, увидев, как за углом одной из гостиниц горизонт расплылся огромной синей лентой с золотистыми нитями волн.
– Море! Море! – закричала радостно Марьяна и побежала за братом.
– Да не море это, а океан, глупая! – закричал в ответ брат.
– Федя, подбирай слова, – крикнул вдогонку Костя.
– А чем море отличается от океана? – спросила Марьяна, когда они немного успокоились и перешли на шаг.
– Море – оно маленькое, – стал объяснять Федя, – а океан большой, почти как вся наша планета, вся Земля. Папа, а мы правда в Африке?
– Не совсем, – засмеялся Костя, – но очень близко, наш остров находится прямо у Африки.
– Почему же здесь не жарко? Я думал, в Африке жара и пустыня.
– В Африке действительно сейчас пекло и жара, но на нашем острове уникальный климат: течения и ветра так сложились, что здесь всегда весна. Никогда не бывает холодно, и никогда не бывает жарко.
– А что, зимой здесь нет снега? – спросила Марьяна.
– Нет, снега нет, – отвечал Константин. – И никаких елок. Только пальмы.
– А сколько здесь градусов летом? – решив сумничать, спросил Федя.
– Не выше тридцати обычно, – сказал Костя.
– Пап, а зимой тоже тридцать? – продолжил расспросы Федя.
– Нет, зимой двадцать или около того. Но это не важно, потому что из-за экваториального солнца температура ощущается совсем по-другому. В двадцать здесь очень тепло.
Постепенно детский восторг передавался и ему: Косте хотелось забыть, отрезать все, что было до этого, особенно отравляющее его желание заставить Тоню любить его. Ему казалось, что мысли о Тоне, испепеляющая ревность – все это само рассеивается в соленом воздухе и теряет всякий смысл здесь, где величие океана заставляет отделить все мелкое от значимого. Ничему этому пошлому не было места здесь, в раю, который они купили для своего будущего, для детей.
Еще утром, только проснувшись, он принял решение: с этого момента для него будут главными его дети, а не женщины. Да, он и дети не были единым целым. И тем не менее, чисто логически – они были для него важнее других людей. Встань перед Костей выбор: дети, работа, женщина или состояние – что бы он выбрал? Безусловно, он выбрал бы детей.
Тогда почему еще совсем недавно он мог разделить их и себя мысленно? Если он разошелся бы с женой, как бы он тогда нес за них ответственность, за свой род? Что-то во всем этом было немужское, слабое – все те качества, с которыми до сих пор он ассоциировал других людей, кого он осуждал. А теперь эти качества проявил он.
Тогда же к Косте пришло осознание, что дети неразрывно связаны с их матерью. И хочешь или не хочешь, с этим нужно считаться. Одно слово – семья. Институт, казалось, обреченный, но на удивление всем выживший. Выживший, несмотря на все социально-культурные и законодательные удары: разрешение разводов, распространение атеизма, извечную полигамию как мужчин, так и женщин, а теперь еще и однополые отношения да новые поколения людей «чайлд-фри».
Хотел он того или нет, но семья теперь определяла не только его жизнь, но и его личность. Кем он был, когда был бездетным? Как будто не с ним это было – другая жизнь, другой человек. И еще одна мысль теперь успокаивала и приземляла его: в любом другом месте и окружении он всегда будет чужим, использованным ради его денег, лишь в семье он всегда будет отцом, даже если и не самым любимым мужем. Как он мог не любить Марьяну? Как мог не любить Федю? Они были его, его детьми. Его родными, обожаемыми детьми. Все в них было ему дорого.
Неожиданный прилив нежности к ним заглушил все звуки, заложив уши, как это бывает в мгновения самой большой родительской любви, в ее особенные пики. Они подпитывают эту любовь, как чистые холодные источники питают водоемы. Время остановилось, ничего не существовало в целом мире, кроме этой маленькой смешной черноволосой девочки с чуть восточными, как у Алины, глазами и Феди, похожего на него самого и тонкой крепкой фигурой, и правильными чертами лица.
Константин вдруг вспомнил про романтические отношения с Алиной, когда они, совсем юные, неженатые, отправились на поезде в Сочи. Там поехали в какую-ту деревеньку, он уже даже не помнил, как она называлась, кажется Лоо, провели в уединении и в совершенно некомфортных условиях десять дней. В студенческие годы, когда все их скудные средства шли из случайных редких подработок, этот отпуск казался роскошью.
Тогда они и мечтать не могли о том, что окажутся здесь, на Канарских островах, и не просто как гости, а как инвесторы, собственники жилья. В этой точке на прямой времени у них было все, но каким-то скверным, хитроумным способом сложилось так, что у них не было главного, а именно – радости. Так не должно было быть. Так быть не могло. Верно, они разучились держать голову прямо и видели жизнь с неправильного угла, с сильным искажением. Они сами вогнали себя в этот тупик, внушили себе, что несчастливы, что им чего-то не хватает, когда у них было все.
А еще Константин не мог понять, почему ему приходилось заставлять себя быть верным семье. Почему для кого-то это было так легко, а для него – сложно? Почему он вдруг почувствовал какую-то необыкновенную свободу от обязательств за последние полгода и почему она, эта коварная свобода, ему так полюбилась? Неужели женщины действительно были привязаны к детям больше, чем мужчины?
Он сейчас буквально заставлял себя любить их больше, чем уже любил; нуждаться в них больше, чем уже нуждался. И их невинные взгляды… невинные, потому что они не подозревали о его мыслях, ворошили в нем липкое чувство стыда.
И опять Костя винил Алину в том, что случилось, а затем сам смеялся: как же он вывернул ситуацию, что он изменил, а виновата все равно жена! Нет, но кто-то же должен быть виноват, тут же возражал он себе. Он неспроста бросился в объятия вздорной, ленивой и тупой бабы, настолько глупой и аморальной, что ему стыдно было бы рассказать кому-то из друзей о своей интрижке.
Костя сам не додумался бы до этого, сохрани они с Алиной тот жар, то взаимопонимание, что у них были в молодости.
И опять его неприятно будоражил все тот же вопрос. Почему Алина в последнее время отталкивала его как человек? Почему она стала такой? Он развивался, к чему-то стремился, набирался опыта, знаний, а она откатывалась все дальше, в прошлое, становилась примитивней, приобретала бабские и барские замашки.
Куда все исчезло: любовь, взаимопонимание? Их сокровенное счастье словно захлебнулось в мощных волнах. Те волны были – мещанство, бесконечное мещанство их жизни. И счастье, не выдержав испытание медными трубами, растворилось, как соль в воде, как теплое дыхание в холодном тумане.
И вот он остался без того ответа на единственный вопрос, который мог составить костяк его жизни. Он не знал. Он ничего не знал.
Убегая с работы, Марина наспех застегивала плащ и накидывала сумку на руку. Затем она быстро писала сообщение мужу, отчего не смотрела по сторонам и сначала угодила в грязную жижу, в которую превратилась тропинка. По этой дорожке все срезали путь к остановке. Марина чуть было не стала ждать автобус домой, но вовремя опомнилась и пошла дальше. Она отправила сообщение:
– Любимый, опять тренинг, приду домой позже.
– Что-то они вас затерроризировали там в последнее время.
Она уже не знала, что соврать Виталию, чтобы не вызвать его подозрения. Последние две недели прошли как во сне: так часто она еще не сбегала из дома к другому. Она познакомилась с Ромой по работе, он был одним из руководителей компании-подрядчика.
Если бы он был намного старше, а она молоденькой девочкой, то Марина не поверила бы в искренность их отношений. Но Роман был ее возраста, и она уже была не юной, сколь бы ей ни хотелось обратного. С его должностью и деньгами он мог хоть каждый день «снимать» себе ассистенток или секретарей, но он стал встречаться именно с ней.
Поначалу ей льстило его внимание, и Марина думала, что это будет для нее очередная поверхностная интрижка, но уже после трех свиданий она поняла, что с ней случилось что-то небывалое. Она влюбилась. Впервые за долгие годы, причем влюбленность эта была не наивная, не надуманная, как при знакомстве с Виталиком, а зрелая, опытная, мудрая: она уже видела все недостатки Романа и не рисовала в своем воображении образ безупречного человека.
Но она также очень четко выделяла его достоинства, а их у Романа было много: образованный, интеллигентный, спокойный, добрый, преданный, честный, работящий, обеспечивающий всю свою семью. Он сказал ей, что никогда раньше не изменял жене, и Марина, какой бы прожженной в этом плане ни была, не усомнилась в его словах. Жена его никогда не работала, у них было трое детей разных возрастов.
Их взгляды во всем совпадали, они слушали одну и ту же музыку, одни и те же песни, любили одни и те же фильмы или спектакли, разделяли общую легкость и беззлобие по отношению к окружающему миру и конфликтным людям. Общение со всеми у них складывалось легко, а уж чувство юмора и подавно, казалось, было одинаковым. С Романом она смеялась так же задорно, как когда-то давно, в восемнадцать лет, – с девчонками в общежитии.
Стоило ей на работе чуть расслабиться, забыть о делах, и она сразу вспоминала о Романе. На мгновение она погружалась в состояние такой лихой, безрассудной радости, когда хочется кричать и плясать прямо посреди офиса, кружиться от счастья, простого женского счастья, а главное, верить в его исключительность. Словно никогда никто до нее не испытывал ничего подобного. А уж теперь, когда Марина неслась окольными путями к тайному месту, где он ждал ее на машине, чтобы никто с работы ее не увидел, она волновалась так, словно ей было снова восемнадцать лет.
И вот они уже ехали в его семейном фольксвагене по направлению к квартире друга Романа, где проводили вечера.
– Я должен тебе кое в чем признаться, – сказал Роман минут через десять. Вдруг воздух стал густым и напряженным. – Я не сказал тебе, не хотел говорить раньше времени, боялся, что ты воспримешь это как-то по-другому… В общем, теперь я знаю, уверен, что могу сказать тебе правду. Мы с женой уже полгода не живем вместе. После последней ссоры она уехала с детьми жить к ее родителям в другой город. Я иногда езжу туда, чтобы встретиться с детьми. Но видеть ее не могу после всего, что она сказала и сделала мне.
– А из-за чего скандал вышел? – Марина не могла понять, к чему он клонил.
– Да все как-то некрасиво получилось… Я приехал домой в обеденный перерыв, не предупредив. Старшие дети были в школе, а младший спал. И дома у нас в гостях оказался…сосед. Мы, конечно, общаемся с соседями, но не до такой же степени! В общем, когда он ушел, пошло-поехало. Из-за моих подозрений она начала меня обвинять во всех смертных грехах. Я много про себя нового узнал: оказывается, я ей всю жизнь испортил, ничего из себя не представляю, неудачник, бриллиантов не покупаю, вилл на островах тоже, по курортам не вожу. И так далее и тому подобное. Это при том, сколько нам стоило лечение первого ребенка. Мы тогда спустили все накопления, влезли в долги. Конечно, очень долго никуда не ездили, пока со всеми не рассчитались. Потом на дачу копили, чтобы дети могли на свежем воздухе бывать. Да и вообще, дело было даже не в этой ссоре, – голос Романа все больше дрожал от волнения, – ссоры были постоянными. Она очень злой человек, быстро выходит из себя, стоит что-то не так сделать на кухне, не туда что-то положить или поставить. При этом дома всегда бардак.
– Извини, я тебя прерву, – перебила Марина, с некоторым опасением выслушивающая его теперь, – а что с ребенком теперь? Он поправился?
– Да, уже много лет прошло, больше не болел.
– Хорошо, а то я уже подумала, что ты больного ребенка бросил.
– Что ты! Скажешь тоже… Она уезжала, я умолял оставить детей, хотя бы старших, хоть ради школы.
– Так и что же теперь? – Марину не отпускало напряжение. – Если она надумает вернуться, ты ее обратно примешь?
Роман покачал головой.
– Я в последние месяцы всяко думал… И прощал ее мысленно, и факт самой измены даже… Но вот прошло шесть месяцев, и понимаю, что не хочу жить с ней. Не хочу и все. Одному и то лучше, чем с ней. От отношений таких, какими они должны быть, уже ничего не осталось: слишком она черный человек.
– Была без радости любовь, разлука будет без печали, – вздохнула Марина, – у меня не то же самое, конечно, но уже давно не знаю, что меня держит около мужа.
– А тут я встретил тебя, – продолжал Роман, – и все так закрутилось-завертелось. Ведь это тоже своего рода знак: не познакомились же мы раньше, когда я был семейным человеком, а встретились именно теперь, когда я уже полгода как один живу!
– Согласна, в этом что-то есть, – Марина поддакивала ему, думая о своем. – Так почему вы до сих пор не оформили развод?
– Ничего еще не решали совсем. Теперь нужно что-то делать. Дальше тянуть нельзя. Я поэтому и хотел с тобой поговорить: какие у тебя планы на будущее? Ты уйдешь от мужа ради меня?
Красивое, хотя и не юное лицо Марины наконец разгладилось.
– Ну конечно, уйду, – она вздохнула с облегчением, – а я-то думала, к чему ты весь этот разговор затеял. Уйду, чего мне бояться-то? Где страх, там и крах.
Тогда же Роман передумал и поменял маршрут: они поехали к нему домой. До этого он не решался пригласить Марину, опасался, что соседи увидят, донесут жене. Теперь же он сжигал мосты, не оглядываясь назад.
Учебный год Катя закончила в больнице: ее так и не выписали в мае. Пульс-терапия не дала результата, хотя ей в итоге провели не три, а целых восемь курсов. Сначала белка в моче стало меньше, но спустя несколько дней его содержание начало расти. Хотя он не вернулся к былому значению, но все же она теряла примерно по двести, иногда триста миллиграммов на литр. Юля билась в истерике, а врач разводила руками: она сделала все что могла. И вместо того, чтобы сказать, что делать дальше, Надежда Максимовна объявила, что выписывает Катю.
– Как же выписываете, я ничего не понимаю! – стены ординаторской стали сдвигаться и раздвигаться перед глазами: неужели на Кате поставили крест?
– Успокойтесь, пожалуйста. Многие дети месяцами теряют белок, но постепенно уровень белка в моче начинает снижаться. Все это время держать ребенка в больнице – это уж слишком. Вам сейчас не требуется переливание альбумина, как и другие манипуляции, которые можно провести только в стационаре. Отпускаю вас домой, вы встаете на учет к нефрологу по месту жительства. Через месяц снова ложитесь к нам на обследование. Дозировку преднизолона я вам все-таки увеличу, в редких случаях мы так делаем, это эффективно.
– Еще больше преднизолона, – Юля застонала, – она и так уже как шар.
– Вот вы плохо диету соблюдаете, – заявила Надежда Максимовна безапелляционно, – даете есть все подряд. Я же вам говорила: ничего мучного, ничего сладкого. От этого и все ваши проблемы. Почкам нужно правильное питание.
– Надежда Максимовна, я стараюсь как могу: никакого хлеба, булок, других вредностей. Она ничего калорийного не ест, ничего!
– Плохо стараетесь, я вам скажу, – отрезала врач так уверенно, будто следила за каждой крошкой, что Катя съедала. – Старайтесь лучше! Вы мать, от вас все зависит!
Юля вздохнула. С этим невозможно было спорить; образ отца, теперь уже беспечно спрашивающего по вечерам: «Ну что, как там наша Катюха?» и тут же не слушающего, что Юля ему отвечает, всплыл перед глазами. Антон, казалось, уже давно привык к тому, что дочь тяжело больна, что сделать с этим ничего нельзя, а потому и переживать уже бесполезно. Все так думали, все списали Катю со счетов. Им было так удобно. Неудобно это было одной Юле. Она не соглашалась на такой расклад и все билась, билась, хоть и без толку. Но мать, настоящая мать, не могла вести себя иначе.
Когда-то они спорили все вместе у Алины дома, что женщина является прежде всего женщиной, а уже потом матерью. Но все оказалось не так, совсем не так, это вранье современного мира с его обманами через бытовую технику и коммунальные услуги, которые так облегчили жизнь и дали женщине иллюзию, что она есть что-то еще, кроме матери. Юля вдруг осознала, что она – ничего больше, кроме матери. Все ее цели и задачи, собственные интересы и цели – все совершенный пустяк, и она всю себя отдаст, всю свою жизнь до единой капли, лишь бы только вытащить Катю отсюда. Словно с рождением дочери она лишилась права на себя, но на несколько счастливых лет забыла об этом. Но вот пришла тягостная пора вспомнить. И вся ее жизнь наконец полностью перетекла в Катю.
Хорошо было Алине и Марине рассуждать о том, что женщина – прежде всего женщина. Холеные, не знающие настоящих трудностей с детьми, они рассуждали о том, о чем знать не могли. Будь Алина на ее месте, верно, по-другому заговорила бы. Ах, быть может, нет. Откуда Юле было знать? Может, Алина бы так не расстроилась, случись это с ней. Может, она не умела так любить своих детей. Говорят, половина матерей не испытывает материнского инстинкта. Но что за вздор, к чему ей эти мысли теперь? Что за дело ей до Алины и ее детей? Юле есть дело только до себя. Она по-своему тоже эгоистка, потому что теперь для нее никто не существует.
– Постойте, – вспомнила вдруг Юля, выбираясь из своих мыслей, словно из завала камней. – Как же я пойму, что с анализами что-то не так? А если белок в моче начнет расти?
– Нефролог по месту жительства будет вам выписывать регулярно все анализы, не только мочу, но и биохимию крови. УЗИ уже у нас снова сделаете при следующей госпитализации. Кроме того, есть еще тест-полоски. Они хоть и условны, но увеличение белка пропустить вы не сможете.
– Тест-полоски, определяющие белок в моче? – Юля разомкнула наконец напряженные руки, которые до того были сцеплены в замок. – Такие есть? Я смогу по ним что-то понимать?
– Все родители приспосабливаются к этим тест-полоскам, и вы приспособитесь. А через месяц и видно будет, что дальше делать. Главное, помните, что вы принимаете иммунодепрессивную терапию, у Кати снижен иммунитет. Ей нельзя ни с кем контактировать, особенно с детьми. Все инфекции от людей, особенно от детей! В школу ходить в сентябре будет нельзя, поднимайте уже вопрос об обучении на дому после того, как оформите инвалидность. Я в выписке напишу предписание. Не ходите в гости, к себе никого не зовите. На детские площадки, праздники – никуда не ходите. В кружки, секции тоже нельзя. Любое ОРЗ приведет к рецидиву. А у вас и так состояние не очень хорошее.
У Юли заскрипели зубы: она так сосредоточилась на том, чтобы Кате стало лучше, что забыла, что в природе есть еще страшное слово «рецидив» и болезнь может развиться с новой силой. Вся их жизнь теперь была на волоске, и, в довершение ко всему, Катя вынуждена была жить в совершенной изоляции.
– Надежда Максимовна, – спросила робко Юля, – как же ей не общаться? Ведь у нее друзья, одноклассники. Как объяснить восьмилетнему ребенку, что у него теперь не будет друзей?
– Вот так и объясните. Все почему-то могут, а вы не можете! – недовольно начала наставлять ее доктор, как маленькую девочку. – Вы что, не понимаете, как опасно любое общение? Даже если ее подружки не болеют, это ни о чем не говорит: у большинства вирусов инкубационный период минимум один-два дня, а то и по семь дней. То есть ребенок уже заболел, но симптомов нет, и никто об этом не знает. И вот он приходит к вам домой, а на следующий день вы уже в соплях.
– А если простудные заболевания у подруг? – не сдавалась Юля. – Зимой же часто простывают. Это ведь не заразно?
– Что вы имеете в виду: не заразно?! – уже теряла терпение врач. – Все заразно, любой вирус заразен! Любая простуда – это вирус. В крайнем случае, бактериальная инфекция. В ваших руках будущее ребенка! Знаете, как больно видеть детей, которые страдают из-за безответственности родителей? Дети сами-то не понимают, насколько все серьезно! Они не могут проконтролировать себя. Для этого вы и нужны. Продолжайте измерять давление каждый день, взвешиваться каждый день. Все записывать в дневник. Использовать тест-полоски. Измерять количество выпито – выделено.
– До сих пор измерять?
– Конечно.
Юля застонала. Их выписывали из больницы, но только для того, чтобы больница переехала к ним домой. Ей нужно будет все объяснить матери, которой, похоже, придется сидеть с Катей, пока Юля будет на работе. Как пожилому человеку все это запомнить, если даже для нее все было слишком запутано?
Юля пошла к Кате, та обрадовалась, увидев мать. Юля смотрела грустно на круглое лицо дочери, не признавая его: не ее это было лицо, не ее дочери-красавицы. Не ее это была фигура, не ее руки, не ее ноги, не ее спина. Все это жуткая болезнь навязала ей, если бы не этот гломерулонефрит (она уже научилась произносить это бесконечное слово), то Катя была бы стройной здоровой девочкой.
А дочь между тем не лежала на кровати, как она обычно это делала, потому как была не в силах бороться с чувством утомленности, вечным спутником преднизолона, а ходила, нет, даже прыгала и кружилась по комнате от предвкушения. Наконец-то ее отправляли домой. Юля смотрела на нее, радовалась, но и замирала от страха: справится ли она сама дома с контролем Катиного состояния?
– Мама, мне сегодня больше белых таблеток дали – теперь двенадцать в день.
– Это каких? – голос Юли дрогнул. – С буквой «П»?
– Не знаю, – ответила Катя задумчиво, затем посмотрела на свою коробочку с таблетками, – да, с «П».
На несколько мгновений Юля замерла, зрачки ее глаз не двигались, она смотрела на облезлую стену палаты и ничего не видела перед собой, только большое пятно светло-зеленой облупившейся краски. Время остановилось. Ей стало все безразлично, все едино…
Еще две таблетки преднизолона в день. Плюс двадцать процентов. Ну и что ж? Не все ли равно, как быстро садить здоровье ребенка? Ведь оно все равно будет погублено. Не все ли равно, что Катя будет есть еще чаще? Ведь она и так ест, как несколько взрослых.
Тем более что Юля все равно бессильна. Ей скрутили руки, ее связали, а рот заткнули кляпом. Она, взрослый человек, успешный сотрудник, зрелая личность, – не что иное, как беспомощная субстанция, не больше чем ребенок. У нее нет опоры, у нее нет веры, у нее нет больше сил.
Никогда ей уже не быть просто дочерью, просто человеком, просто женщиной. Она – мать, и это навечно. Не повернуть времени вспять, не миновать прошлых ошибок, не родить Катю заново, без всяких генетических мутаций, не переехать ей с новорожденной Катей подальше, из России, туда, где нет ядовитых производств, не защититься от прижизненных мутаций. Не вернуть здоровья.
Есть только здесь и сейчас, все совершилось, ничего не изменить. И как бы страшно и беспросветно «здесь и сейчас» ни было, нужно что-то делать с ним. Нужно бороться. Нужно смириться. А затем опять – бороться.
Как это всегда бывает с женщинами, материнская воля, исходящая даже не из нутра, а из глубины каждой клетки ее тела – нестираемый код на спирали ДНК, – все-таки взяла свое. Глаза сами просохли, оживились, Юля повернулась к Кате и… улыбнулась ей.
На острове Константин и Алина взяли машину напрокат и стали ездить по разным тематическим местам: зоопаркам, аквапаркам, пляжам Лас-Америкас, Коста Адехе. Один раз они поехали всей семьей посмотреть на вулкан Тейде, самую высокую точку Испании, с которой можно увидеть почти все Канарские острова.
Последнее извержение было здесь почти сто лет назад, а природа так и не смогла восстановиться: огромные обугленные долины и скалы без единого ростка распростерлись вокруг. По крайней мере, так писали в буклетах, так говорили другие туристы.
Их машина поднималась все выше и выше по извилистому серпантину, оставляя белые поля облаков, похожие на снежные равнины Арктики, где-то внизу, за скалами. Они думали, выше уже некуда: и так высоко, – но дорога упрямо вела вверх.
На черной вулканической земле росли сосны, но местами действительно казалось, что они не в Испании, а где-то на другой планете, настолько далеко простирались безжизненные пустыни. Было сложно представить себе, что когда-то на месте этих черных скал могло что-то расти, могла буйствовать жизнь во всех ярких красках острова.
И все-таки когда они подъехали к предгорью самого вулкана, то увидели, что обширные участки равнины покрылись зелеными кустарниками, самыми красивыми из которых были багровые синяки вильдпрета – высокие, аккуратные, словно обработанные садовником, и стремящиеся к небу. Здесь были и заросли тейдского дрока, нежных светлых цветков, в которых прятались крупные ящерицы.
Даже хрупкая фиалка встречалась вдоль прогулочной зоны. Ветер смог поднять семена с низин и предгорий и постепенно донести их до высоты этих мест, а пепельная, богатая полезными элементами земля приняла их и вдохнула в них свою концентрированную мощь. Жизнь брала свое, потому что не могла не брать. Даже масштабное разрушение после извержения вулкана не было концом всего.
Обратно они возвращались уставшие, но дети были довольны. Марьяна чуть не заснула в машине, а Федя был не таким гиперактивным, как утром: скромно сидел на заднем сиденье и смотрел в окно.
– На вулканической почве, оставшейся после последнего извержения, растут вкуснейшие овощи и фрукты, – для кого-то рассказывала Алина, словно пытаясь свести на нет молчание и навеянную им тоску, – эта почва богата, как ни странно, микроэлементами, благодаря которым здесь и получаются продукты такого качества. Мне белорусы и украинцы рассказывали, что даже их черноземная морковь и картофель совсем не такие вкусные. Наши продукты ни в какое сравнение не идут: одни пестициды и прочая химия, знаешь, которую используют для увеличения срока хранения продуктов. Знакомые в родном городе, кто работал на комбинате, рассказывают, что там все работники носят маски, потому что зерно и крупы травят страшнейшей химией. Текучка жуть, все бегут, так как здоровье от такой работы быстро портится.
Константин улыбался, слушая жену. Алина была в коротком светлом девичьем сарафанчике, который оттенял ее загоревшую на острове кожу. Сегодня утром они так торопились на экскурсию, что Алина не успела сделать макияж. Без косметики, уставшая, с немного спутанными распущенными волосами она была необыкновенно хороша.
Константину показалось, что она была похожа на себя в юности. Из-за того, что Алина похудела, лицо ее стало тоньше, а без косметики оно казалось совсем детским, невинным. И говорила она в первый раз не что-то пустое, а что-то имеющее смысл.
Она поймала его загадочный взгляд на себе и удивилась: давно прошли те времена, когда он так на нее смотрел.
– Хотела бы здесь жить? – спросил он вдруг.
– Да, давайте здесь останемся, – наклонилась вперед в автокресле Марьяна.
Алина и Константин засмеялись от неожиданности.
– Почему это ты так смотришь на меня? – спросила Алина, когда они перестали смеяться. Она словно не слышала его вопрос.
– Разве я не могу взглянуть на свою любимую жену?
Алина растерялась и не нашла, что ответить, потому как знала, что совсем недавно он любил другую женщину, а значит, он либо лгал, либо сам запутался в том, кого любил на самом деле. Она смотрела в окно, на выжженные солнцем пустыни, сменявшиеся растительностью и сосновыми опушками, а затем снова пустырями, но все это было ухоженным, необыкновенно чистым, словно они попали не просто в другую страну, а совсем в другой мир, где люди умели брать на себя ответственность за свои поступки.
Почему-то Алине захотелось сравнить обугленные склоны предгорий со своей выжженной душой. На мгновение ей захотелось, чтобы они прониклись ее страданием, как будто ее страдание было так велико, даже больше обугленных долин Тейде. Но затем Алина спросила себя: так ли это? Страдала ли она? Она была обезличенной, окукленной, олицемеренной, и где-то за всем этим маскарадом была она настоящая, она прежняя, но где? Как странно было так думать о себе, при том не возмущаться, не страшиться, как будто это не она рассуждала, а кто-то вне ее, сверху смотрел на нее.
Разве могла Алина чувствовать, разве могла по-настоящему расстраиваться? Не притворством ли и кривлянием была ее многострадальность перед самой собой? Разве ее любовь к себе не была настолько огромной, что вытеснила все остальное из ее души? Именно этот вопрос, таинственный и отвратительный, испугал ее. Алина вздрогнула и очнулась от своих мыслей.
Все это было ложью, ею же придуманной, чтобы мучить себя. Она по-прежнему была хороша во всех смыслах, тут же подумала Алина. Она была лучше большинства людей и заслуживала только хорошего. И она никак не заслуживала дна, на которое ей пришлось спуститься вслед за мужем.
Алина была в том возрасте и той точке жизни, в которых легко унять любые колыхания совести. Ее успех, ее благополучие были материальны, а угрызения – нет. Стало быть, лишь один успех определял, что она за человек. Подмена понятий в ее сознании происходила легко, как и у многих состоятельных людей.
Они уже ехали там, где вдоль дороги росли пальмы. Сильнейшие потоки ветра сгибали их и швыряли ветки в разные стороны. Ей казалось, она почувствовала всю силу этого мощного движущегося воздуха – ветра перемен. Константин – по ее мнению, дурачок и умник одновременно – продолжал смотреть на нее столь же многозначительным взглядом.
Вечером, когда дети легли спать, Алина зашла в ванную, открыла выдвижной ящик и дотянулась до парфюма без названия, спрятанного в самом углу. Без особой веры в то, что делает, она брызнула на себя один раз. Она как-то делала то же самое еще дома, но не помогло – а Дарья все настаивала, чтобы она каждый день им пользовалась, – и не стала больше доставать его. Но отпуск Константина подходил к концу: уже через несколько дней он должен был уехать домой, время ускользало. А Дарья каждый день донимала ее, спрашивая, пустила ли она в ход ее средство.
Когда Алина вышла из ванной комнаты, Константин собирался пойти в спальню. Он был уставшим и заспанным, совершенно не в настроении, как ей показалось. Но Алина преградила ему путь, как кошка, в короткой черной атласной сорочке, и нежно обняла. Он немного отпрянул от неожиданности, но успел вдохнуть чудесный аромат, исходивший от нее. Он уже давно не был ни с ней, ни с Тоней, гормоны не давали ему покоя по ночам, пока он не узнал об измене любовницы: после этого Костя перестал думать о сексе, словно отрезало.
Унижение не давало ему покоя, гордость его была уязвлена, и любая мысль об интиме напоминала об этом. Но тут этот нежный запах… Порыв небывалой силы заставил Костю внезапно обнять жену и повести ее в спальню. Как все-таки хорошо, что они купили апартаменты с двумя спальнями и что дети уже были отдельно от них, – потому что это была их самая страстная ночь за последние годы.
Прошло уже почти два месяца, как Марина пряталась от мужа, сбегала с работы домой к Роману по два-три раза в неделю. Стала часто «уезжать в командировки» ближе к выходным, потому что любимый хотел ходить с ней то в театр, то в ресторан, то в кино. Очень удобной была теперь отговорка, что Марина якобы помогает Юле с Катей. На деле же она очень давно не видела подругу с больной дочкой.
Ритуал этот между любовниками стал настолько обыденным, что Роман уже даже не заезжал за ней по вечерам, так как ему было далеко ехать и тоже приходилось доделывать дела на работе. Она сама на автобусе ездила к нему теперь. У нее были ключи от его квартиры, и иногда она приезжала даже раньше его.
Тот разговор о будущем между ними больше не повторялся; чутье подсказывало Марине, что, выговорившись, Роман стал сомневаться в своих намерениях. Это было естественно для такого совестливого человека, как он. Скорее всего, он стал думать о детях, и мысль о них стала тянуть его от нее. Марина понимала, что ей придется заставить его преодолеть тягу к детям и развестись с женой, только пока она не знала, как это сделать.
И вот на днях настал нужный момент: за ужином у него дома Роман попросил Марину рассказать все мужу и переехать жить к нему.
– Я устал от этой беготни, – сказал он, – мы уже не молоды, чтобы скакать туда-сюда, прятаться, скрываться.
– Представь себе, как устала я, – отвечала Марина, – ты хотя бы с женой не живешь.
– Вот именно! Я не могу выносить мысль о том, что ты по-прежнему с этим человеком.
– Знаешь, я перееду к тебе, – перебила его Марина, словно не слыша последних слов, – и тут же подам заявление на развод. – Затем она многозначительно вздохнула: – Как только ты сам оформишь все официально.
Что это было? Недоверие? Ревность? Роман молчал. Точно, они не доверяли друг другу, каждый опасался, что другой его обманет, струсит, передумает, в конце концов. Их тарелки, наполовину полные, стояли остывали, но они оба уже не прикасались к приборам.
– Тебе это сделать намного проще, – спустя долгую паузу сказал Роман, – у тебя ведь нет детей.
– То-то и оно! Мне проще. Поэтому я разведусь, лишь только ты освободишься от уз брака.
– Ты не веришь мне? – в голосе его прозвучал укор. – Я думал, у нас не такие отношения. Думал, что ты моя вторая половинка, моя опора и поддержка.
– О нет, я тебе верю! – засмеялась Марина немного нервно. – Вопрос лишь в том, веришь ли ты себе? Ты полгода жил здесь один, всеми брошенный, но развод не оформлял. – Она сама не заметила, что уже давно говорила на повышенных тонах. – Очень часто ездишь туда к жене, проведать.
– К детям, – поправил ее Роман. – Ты что же, обвиняешь меня в том, что я тебя за нос вожу?
– Доверяй, но проверяй, как говорится. Я тебе доверяю, но и жду подтверждения с твоей стороны.
– Нет уж, не уходи от темы, дорогая моя, – Роман тоже говорил на повышенных тонах, – по-твоему, я такой легкомысленный человек, который дурит голову и тебе, и жене, так? Если ты такого обо мне мнения, значит, и сама склонна к подобным вещам, иначе как бы до этого додумалась?
– Да я вообще про другое говорю! – воскликнула Марина. Его упрек она восприняла особенно болезненно: он и не подозревал, как близок был к истине. А ей так хотелось быть хотя бы в его глазах достойным человеком. – Знаешь, – спустя паузу сказала она, – мне тут одно важное дело нужно сделать. А я трачу время на вот эти выяснения отношений. Когда созреешь для чего-то большего, позвони.
– Куда ты? – спросил удивленный Роман. От его нежной Марины он не ожидал такой резкости. Он ведь не подозревал, сколько мужских сердец она уже разбила.
– В семье разлад, так и дому не рад, – ответила она просто.
Читать бесплатно другие книги:
