Мёртвая жизнь Абоян Виталий
– Ах да, – посетовал Клюгштайн. – Совсем забыл, что виртуальность теперь не работает. Как непривычно!
Он подошел к столу, стоящему чуть поодаль. Порылся в разнообразном хламе, сваленном там, и, с грохотом достав из кучи явно тяжелую коробочку, направился с нею к «садам Семирамиды».
– Ну, ничего. Это решаемая проблема.
С этими словами он прикрепил коробочку к верхушке массивного агрегата, к которому киберы то и дело таскали склянки. Фриц вытащил из кармана растянутых и обвисших на коленях штанов личный планшет, включил его и, поманив Захара приглашающим жестом, повернул устройство к кибертехнику.
– Будем смотреть на экране, – сказал он.
Однако экран был черен и показывать что-либо осмысленное отказывался.
– Ой, – Клюгштайн махнул рукой, сетуя: – И как раньше люди без виртуальности обходились. Всё подключи, всем кнопки понажимай…
Не переставая ворчать, он полез в гущу мощных кибернетических рук, торчащих с трех сторон от «террас» со склянками. Наверное, задавал задачу роботам, «кнопки нажимал». Буквально спустя пару секунд экран компьютера посерел, потом покрылся шрамами мелких контрастных черточек и наконец явил изображения давешних «тонких палочек», по большей части уже пожравших друг друга. Среди прореженных статистической вероятностью и теперь нестройных рядов бактерий отчетливо контурировались мелкие, но на вид довольно плотные шарики.
– И что происходит во вселенной маленьких убийц и каннибалов? – спросил Захар, принимая шутливый тон биолога.
Клюгштайн внезапно посерьезнел и, потерев уцелевшей рукой лоб, будто у него внезапно заболела голова, изрек:
– Смотрю на них, и страшно делается. Страшно не то, что они убивают друг друга. Страшно – что им это нравится. Миллиарды лет эволюции ушли на поиск метода, как эффективней погубить сородича. А самые выдающиеся экземпляры умудряются даже заставить жертву радоваться приближению собственного конца.
Захар не нашелся, что ответить. Странная речь биолога просто ошарашила его.
– Да, я же вам тут одну занятную вещицу показать хотел.
Биолог снова стал весел и суетлив. Только Захара не отпускало ощущение, что перед ним не Клюгштайн. Или как раз Клюгштайн, только зачем-то нацепивший дурацкую шутовскую маску. Тоской и обреченностью веяло от него. На лице застыла немного кривая, вроде бы беззаботная улыбка. Но, казалось, расфокусируй зрение и, словно сквозь голоэкран, увидишь… Могильная тьма маячила там. И взгляд темный, словно фонарик, который не освещает, а, наоборот, пожирает свет, замазывая мир чернотой.
Захар тряхнул головой, прогоняя наваждение. Придумается же такое.
– Вы видите, – продолжал биолог, – они образуют споры?
– А они не должны этого делать? – неуверенно поинтересовался Захар.
– Должны, конечно. Это нормальное явление в случае недостатка питания – часть особей убивает себе подобных, а потом превращается в споры. В L-форму – что-то вроде анабиоза. В таком состоянии бактерии способны существовать столетиями в совершенно непригодных для жизни условиях.
Клюгштайн снова нырнул в основание «террас», и киберы установили в микроскоп следующую склянку. На картинке появились другие микроорганизмы, совершенно не похожие на тонкую палочку. Но и среди этих микробов отчетливо просматривались похожие образования – споры.
– Эти не жрут друг друга, – заметил Захар.
– Вот именно. У них вполне достаточно еды. И на условия им грех жаловаться. А споры образуют. И не только эти – во всех колониях отмечается активное спорообразование. Без всяких видимых причин.
Захар никак не мог понять, зачем Клюгштайн рассказывает это ему. И почему именно ему? Почему не Гертруде, не Грацу? Не Лившицу, наконец, – внеземелец, по идее, должен разбираться в бактериях лучше кибертехника.
– И о чем это говорит? – более того, раздражала необходимость постоянно поддерживать беседу. Будто биолог намеренно делал паузы, пытаясь разжечь интригу.
– Не знаю. Пока не понял. Но это не единственная странность. Есть еще одна. Мне кажется, она связана с этим… – он многозначительно поднял палец, указывая куда-то в направлении потолка. Там был шлюз в неподвижную часть корпуса корабля.
– С техническим отсеком «Зодиака»?
– Нет, – замотал головой Клюгштайн. – С Хозяином Тьмы.
Интересно, что такое обнаружил Фриц? Хотя он же сказал, что не знает. И все же, почему он рассказывает это именно ему, Захару? Или остальным он уже поведал об открытии?
«А ведь он меня специально искал», – подумал Захар. Ведь не просто же так Клюгштайн появился в «черепной коробке». Он откуда-то знал, что кибертехник будет именно там. Только – откуда? Захар никого не оповещал, действия свои не согласовывал. Может, зря не согласовывал. Грац, по заверениям того же Клюгштайна, уже поминает его недобрым словом.
Захар пытался найти там доказательства вмешательства в работу корабля чужих. И нашел их. И именно в этот момент появился Клюгштайн. Он позвал, и с его легкой руки Захар оставил мозг «Зодиака» в разобранном виде. И чужой…
В животе неприятно заныло – страх умело запускал непроизвольные механизмы вегетативной нервной системы. Чужого видели Герти и тот свихнувшийся кибер. Совершенно непонятно, как инопланетянин попал на корабль землян, но еще большей загадкой оставался факт его отбытия с «Зодиака». За прошедшее время никто из людей не впадал в беспамятство, даже немного повредившийся рассудком Лившиц почти пришел в норму. Все люки оставались закрытыми, целостность обшивки не нарушена.
Логическая цепочка быстро разворачивалась, предоставляя воображению Захара все новые и новые факты. Или – домыслы. Разобранный и отключенный мозг «Зодиака» – это все на руку пришельцам, если допустить, что они до сих пор скрываются где-то внутри корабля. Понятно, они способны отключить и перенастроить искин сами, возможно, лучше его хозяев. Но это будет заметно. А так – люди сами отключили искин, сами в нем копались, и пенять не на кого.
Так-так… А отвлек Захара Клюгштайн.
– Я наблюдал за ними, – продолжал рассказывать Фриц. – И время от времени в колониях происходят странные изменения. Они внезапны – будто кто-то включает какую-то неизвестную нам программу. Всего на пару секунд. Но что-то глобально меняется в целях этих малышек.
Тогда понятно, почему Фриц позвал именно его. Не имеет значения, что рассказывать, главное – не дать ему вернуться обратно в «черепную коробку» некоторое время. Может, спросить его прямо?
– У них есть цели? – вопрос не прямой. Собственно, Захар и сам не понял, почему спросил это. Он что же, имел в виду цели пришельцев?
– Не знаю, – упавшим голосом проговорил Клюгштайн и замолчал.
Захар с интересом изучал биолога. Тот совершенно не замечал пристального взгляда кибертехника, смотря, казалось, внутрь себя.
Они, черт возьми, манипулируют нами. Все эти взгляды, страхи Герти. А у Клюгштайна что? Не иначе – голоса в голове. Сообщают ему, что нужно делать в следующий момент. Что они обещают ему за четкое выполнение распоряжений? Райские кущи? Вечную жизнь?
– Какие у них могут быть цели?! – воздев руки кверху, провозгласил Клюгштайн. Воздевал он их, руки, по всей видимости, к небу. Но за неимением такового, смотрелось это комично. – Чем они могут их ставить, где эти цели могут рождаться?!
– А где цели рождаются у нас? – спросил Захар.
Клюгштайн посмотрел на кибертехника, словно тот сказал что-то ужасно крамольное. Широко открытыми, немигающими глазами.
Захар, глядя на биолога, в этот момент подумал, что Фриц сильно сдал. После случая в тоннеле. Куда-то улетучились его веселость и беззаботность, о которых ходили легенды в научной среде. Вселенская доброта и участливость остались, но и они приобрели странный оттенок жалости и обреченности. Ему было жалко всех априори, словно остальные чувства не имели смысла.
А давно ли он сам смотрел на себя в зеркало? Что-то странное происходило здесь с людьми, будто черный космос стремительно высасывал из них силы. Лишал жизни, не делая их мертвыми. Что-то странное и страшное творилось здесь. Или космос ни при чем? Может, виной всему слишком разгулявшееся человеческое воображение? То, что порождает цели и дает стимул для их выполнения.
– Откуда мне знать, – устало махнув рукой, сказал Клюгштайн. – Вам, Захар, видней: с мотиваторами обычно кибертехники управляются. Мы знаем, как нейроны хранят информацию, но не знаем, что они с нею делают. Не вам мне рассказывать – ни один из так называемых искинов не дотянулся до состояния разумности. Всего лишь компьютер, умеющий разговаривать.
Что же им надо от землян? Инопланетянам с Хозяина Тьмы. А ведь Захар уже почти уверился, что инопланетный корабль мертв.
– К чему я все это говорил? – Фриц потерял нить разговора. Он всегда был рассеянным, но сейчас это качество явно усилилось.
– Вы говорили, что в целях бактерий что-то меняется, – подсказал Захар.
– Ах да. Именно так. Вы не поверите, Захар, на несколько секунд все бактерии замирают, будто слушают что-то, а потом неуловимо меняют поведение. У них активируются новые гены, производятся новые ферменты. Они что-то делают там, в чашках. Только я никак не пойму что.
– Что значит – они что-то делают? Целенаправленно?
– Вот именно. Это происходит со всеми микроорганизмами. Во всех колониях. Независимо от вида. Складывается впечатление, что им кто-то подсказывает, что нужно делать. Направляет их действия. Потому что я не вижу никакого смысла в их поведении, оно не укладывается в статистическую вероятность, химией это не объяснишь. Вот, – Клюгштайн заставил киберов снова поменять склянки, – здесь хорошо заметно.
Изображение плавало из стороны в сторону. Потом остановилось – очередные сонмы бактерий, приправленные россыпью спор. А между всем этим добром едва-едва просматривалось какое-то ажурное, почти бесплотное образование.
– Что это такое? – спросил Захар, вглядываясь в картинку.
– Не знаю. Они производят это, хотя все усилия колонии должны быть направлены на спорообразование. Здесь я создал им совершенно непригодные для жизни условия, но вместо того чтобы, хорошенько подготовившись, образовать как можно больше L-форм, две трети усилий колонии идет на производство этой штуки. И, знаете, похоже, споры встраиваются в ее структуру. Посмотрите, какой они образуют правильный рисунок.
Рисунок действительно получался неестественно правильным. За редким исключением споры были аккуратно уложены в красивый орнамент, четко вплетаясь в эфемерную структуру, построенную бактериями. Хотя, если вспомнить фрактал «тонких палочек», ничего волшебного в этом нет.
– Так быть не должно? – поинтересовался Захар.
Клюгштайн отрицательно покачал головой и спросил:
– Может, мы зря лезем туда?
Вопрос риторический. Нужды переспрашивать куда, нет – и так ясно, что Фриц имеет в виду корабль чужих. Возможно, он прав. Все больше непонятного происходило здесь, в стенах привычного и такого земного «Зодиака». А с Хозяином Тьмы почти ничего не произошло, он продолжает хранить молчание.
Хотели установить контакт с инопланетянами – пожалуйста, они где-то здесь. Наверное, тоже контакт устанавливают. Тогда чего лезть внутрь этого монстра, не проще ли договориться на собственной территории?
Захар вспомнил о разобранном мозге корабля. Нужно вернуть «Зодиак» в работоспособное состояние.
– Ну, нам это в любом случае ничем не грозит, – сказал кибертехник, стремясь закончить разговор.
– Как знать? А вам известно, что мы, люди, на несколько процентов состоим из бактерий? Микрофлора кишечника, кожи. Мы же без них, – Клюгштайн указал рукой на «террасы», – не можем существовать. Они часть нас.
– Возможно, – пробормотал Захар, пробираясь к выходу. – Я к вам позже зайду. У меня еще куча дел.
Вернуть «Зодиак» в строй и как можно быстрей. И прочь отсюда. Клюгштайн определенно сошел с ума. Или одержим… не демонами, инопланетянами.
– А вы в курсе, – донесся вдогонку голос биолога, – что археи и бактерии составляют заметно больше половины всего живого вещества на Земле? Намного больше. Они успешней нас.
О чем это он? Захар на секунду замедлил шаг, ожидая продолжения. Но из лаборатории больше не доносилось ни звука. Закрыл двери? Скорее всего – вообще-то двери биолаборатории положено держать закрытыми.
«На кой черт тогда мы?» – донеслось откуда-то. Если бы Захар не был уверен, что «Зодиак отключен», решил бы, что фраза пришла по вирт-связи. Или это он услышал Клюгштайна, продолжавшего разглагольствовать за закрытыми дверьми?
Захар стремительно шел по коридору, быстрыми твердыми шагами сотрясая пол. Он пролетел мимо двери в каюту Граца. Но что-то заставило его остановиться. Кибертехник постоял, раздумывая, что же показалось ему странным, а потом вернулся.
«Зодиак» подождет – лишняя пара минут все равно ничего не решит. А вот выяснить, что же происходит с экипажем, не помешает. Грац или прикидывается, или действительно не замечает, что события развиваются совсем не так, как должны. Не так, как представляли себе люди. В конце концов, Грац – врач. Может, хотя бы он прольет свет на причину массового помешательства в коллективе.
Он подошел к двери каюты доктора. Гладкая глянцевая поверхность слегка подрагивала. Словно с той стороны ее сотрясали мощные акустические удары.
Захар послал мысленный вызов Грацу, но, не получив никакого ответа, вспомнил, что вирт-связь не работает. Тогда он нерешительно поднял руку и осторожно постучал. Как в старые добрые времена.
Отчего старое непременно должно быть добрым? Захар не успел додумать фразу до конца, когда дверь резко отъехала в сторону.
В проеме, перегородив приземистым телом путь внутрь, стоял хозяин каюты. Лицо у Граца было потное и раскрасневшееся, он шумно дышал и тер руки друг о друга, будто мыл их. Что-то у него с руками было не так, но в сумраке коридора не понять что. Краем глаза Захар успел заметить, что в каюте полнейший кавардак – вещи разбросаны, на полу какие-то осколки. С кем он тут боролся?
– Вы что, Орешкин, совсем ополоумели – оставили корабль без управления?! – прорычал Грац, узнав в нежданном визитере кибертехника. – Немедленно верните «Зодиак» в боеспособное состояние!
С этими слова он шумно захлопнул дверь.
«Значит, мы намерены с кем-то драться», – подумал Захар, глядя в свое мутное отражение на пластике двери.
20. Неслучайная ошибка
Стройные ряды сложнейшего спинтронного оборудования безучастно покоились на нескончаемых стеллажах «черепной коробки». Многочисленные процессоры сейчас были лишь кусками кремния с металлическим напылением, километры оптического волокна, призванные соединять устройства с чудодейственной скоростью счета в единое целое, бесполезными гроздьями свисали со всех сторон.
Груда мертвого вещества. Никаких процессов, кроме коррозии, – ничто не способно остановить разрушение, сама Вселенная медленно, но верно погружалась в хаос, и никакие ухищрения людей не могли воспрепятствовать этому процессу. Лишь замедлить немного.
Захар постепенно подключал блоки памяти и ставил их на положенное место. В камере было тихо и холодно. Как и должно быть. Только кибертехника не оставляло мерзкое ощущение, будто здесь что-то не так. Казалось, вот сейчас вынырнет из-под стальных стеллажей… кто, собственно, должен вынырнуть, Захар не знал. Но было не по себе.
Прикрепив четвертый блок, он поднялся, насколько позволял загроможденный проводами технологический коридор, и внимательно осмотрел оборудование. Он не мог понять, что же ему не нравится. Как будто кто-то переместил одну из деталей. Глупо – кто мог быть здесь? Пресловутые пришельцы? Или – Клюгштайн, пока Захар останавливался у Станислава, пока вытаскивал и надевал новый антистатический костюм?
Не было здесь никого. Нет сейчас и не было за время его отсутствия – убеждал себя Захар.
Очередной блок с характерным щелчком встал в гнездо. Захар резко обернулся – сзади никого. Он повел глазами вверх и вниз, медленно скосил взор, не поворачивая головы. Никого. Опять этот мистический взгляд. За ним снова кто-то наблюдал. Фиксировал каждое его действие. Причем не внешне, словно с камеры видеонаблюдения, а как будто изнутри – запоминал, как он шевелит руками, о чем думает в этот момент.
Вдруг перед глазами все поплыло и сделалось нерезким, в груди засаднило. Они хотят подчинить его разум! Клюгштайн уже с ними заодно. Неясно, что происходит с Грацем. Вот теперь и его к рукам хотят прибрать.
Захар судорожно вздохнул. Получился жалобный всхлип. Внезапно он понял, что короткое недомогание – не более чем плод его разгулявшегося воображения, – в глаз упала капля пота, скатившаяся со лба, а от испуга он задержал дыхание.
Кибертехник захохотал, вытирая вспотевший от страха лоб. Хорошо в штаны не наложил. Повинуясь инерции, его тело, потерявшее опору в невесомости, поднялось вверх и начало медленно вращаться, делая сальто назад. Не переставая смеяться, Захар выгнулся, стараясь вернуться в удобную для работы позу. Сделать это мешали провода и масса торчавших со всех сторон углов.
С трудом ему удалось развернуться, взгляд упал вниз, на блоки памяти, вынутые из обоймы компьютера. И тут он понял, что смеется не только он. За ним кто-то повторял, похожие на смех конвульсивные вздохи вторили голосу кибертехника.
Сердце замерло и опустилось куда-то далеко, на уровень как минимум коленей. Мерзкий колючий ком сжал горло, мешая вдохнуть. В «черепной коробке» повисла гробовая тишина.
«“Гробовая” – не самая лучшая метафора», – подумал Захар.
Надо заканчивать с блоками памяти и уходить отсюда. А то недолго и головой подвинуться. Невольно вспоминался обезумевший кибер – вот так и начинается сумасшествие. Обычное земное помешательство рассудка. Ничего инопланетного, все родное, взращенное на тысячелетиях чувства вины и прочей ерунды, которая, если верить психиатрам, есть тяжкое, но необходимое бремя разумного существа.
Он начал быстро цеплять болтающиеся в воздухе интерфейсы и заталкивать блоки на их законное место. Руки слушались плохо, пальцы соскальзывали, обдирая кожу об острые края коннекторов. Безжизненная плоть, политая кровью. Захар нервно усмехнулся и тут же замер – нет, в этот раз смешок никто не повторил.
Уходить. Куда уходить? В жилой отсек? К людям, к своим. А какие они ему, в сущности, свои? Грац, Герти, Лившиц, Клюгштайн? Что он о них знал? Слышал кое-что о биологе, с Герти в экспедициях бывал – все равно что в виртуальности на симуляторе общался: в Сети и то больше о человеке можно узнать. Да ничего он не знал о ней, совсем ничего.
А Грац, железный поляк? Что он делал там, у себя в каюте? Что прятал за широкой своей спиной? Что скажете, пан Станислав: есть вам что скрывать?
И Клюгштайн тоже явно не в себе. С Лившицем он не виделся после его пребывания в «анабиозе». Опять же – Грац над ним поработал.
Никому нельзя доверять. Никому.
И смотрит за ним кто-то постоянно. Наблюдает. Интересуется. Всю подноготную выведать хочет. А вот вам – подноготная! Шиш вам, а не тайны сокровенные души человеческой. Нет, не достать вам меня! Всех поиметь хотите? Думаете ко всем отмычки подобрать? Дудки!
Захар поднял глаза – все блоки памяти ровным рядком стояли на месте. Работа закончена. Можно запускать «Зодиак». Черт, даже на искин надежды нет – как-то они и ему мозги обработали. А ведь бездушная машина, должен выдавать критику окружающего его мира, основываясь только на логических допущениях. Нет у него воображения, нет! Как же они и его-то подмяли?
Плохо соображая, что делает, Захар содрал защитный кожух с одного из уже установленных блоков и выдернул черную пластину запоминающего элемента. По кромке угольно-черного прямоугольника выбиты мелкие цифры – порядок подключения контактов. «Зодиаку» все равно, с какой стороны считывать заряд с нанотрубок. Но только если они пустые. А сейчас они заполнены информацией, воспоминаниями искина.
Кибертехник перевернул элемент и воткнул его обратно. Вот вам нарушение логики! Получите! Раз вы умеете корректировать логические ляпы, возникающие после стирания информации, что вам стоит устранить недопонимание участка памяти, вдруг начавшего вспоминаться задом наперед? Вот и посмотрим, чего стоят ваши технологии. А заодно – докажем ваше вмешательство.
Теперь вроде бы всё. Захар осмотрел камеру – сзади болталась внушительных размеров связка кабелей, перегораживая путь к отступлению. В смысле – выход в колодец, ведущий в обитаемые районы корабля.
Откуда это здесь? Клубок проводов торчал из разверстой дыры пластиковой трубы. Там это все было запрятано, чтобы не мешалось под ногами. Вот она и крышка, плавает рядом. Наверное, зацепил ее, когда протискивался в узкий ход «черепной коробки».
Захар свернул провода и поднес толстый пучок к трубе, намереваясь засунуть его внутрь. Из отверстия, полметра в диаметре, неожиданно повеяло теплом. Слабо, едва заметно, но движение воздуха ощущалось.
Не может быть! Значит, все его страхи не были пустыми. Там определенно кто-то есть. Кто-то живой.
Захар задержал дыхание, прислушиваясь. Нет, не показалось – из трубы совершенно отчетливо легкими порывами выходил теплый воздух.
Кибертехник вглядывался во тьму пластиковой норы, но рассмотреть что-либо не представлялось возможным. Он занес руку, намереваясь пощупать то, что было внутри, но передумал. Лишиться руки не хотелось. И вообще – очень хотелось жить.
Как на грех нет ничего, чем можно ткнуть туда. Он осмотрелся еще раз. Совсем ничего. Разве что вот эта стойка, поддерживающая вязанку оптоволокна.
Захар осторожно, боясь спугнуть таинственного чужака, скрывавшегося в кожухе от кабелей, подплыл к стойке. Тонкий металлический прут, около сантиметра толщиной. Одна, вторая, третья – клипсы, что удерживали кабели, повисли в воздухе. Захар потянул прут.
Стойка неожиданно легко поддалась, и кибертехника по инерции отнесло к противоположному стеллажу с оборудованием. Больно стукнувшись спиной о выступы и неровности, Захар резко повернулся в сторону входа в «черепную коробку», выставив перед собой, словно шпагу, импровизированное оружие. Там было тихо. У входа, который теперь стал выходом.
Он легонько оттолкнулся свободной рукой от стеллажа и медленно поплыл к трубе. Держась левой рукой за край трубы, правой Захар резко ткнул прутом в темноту контейнера. Штырь уперся во что-то мягкое, внутри завизжали.
От фатального исхода их спас банальный страх – Захара парализовало от перенесенного шока. Руки и ноги мгновенно сделались будто чужими, налились каменной тяжестью. Он не мог не то что занести прут для следующего удара, но и вообще шевелиться был не способен. Выскочи из дыры сейчас дикий тигр, кибертехник продолжал бы висеть здесь, безвольно наблюдая, как хищник жрет его плоть.
Но выскочил не тигр. Пинаясь и визжа, из темной трубы вылезла Гертруда Хартс. Она выкрикивала что-то нечленораздельное и брыкалась так, что ее бросало в невесомости из стороны в сторону. Тело женщины раз за разом ударялось о выступы и углы, в изобилии представленные в «черепной коробке», несколько ударов досталось и ее голове.
Первым в себя пришел Захар. Это, наверное, и спасло Герти от тяжелых травм. Он бросил прут, что все еще сжимал в руке, схватил женщину и, прижав к себе, заорал ей в самое ухо:
– Герти, это я, Захар! Захар! Ты дома! Я Захар!
Несколько ощутимых ударов локтями обрушились на его голову, по спине било углами стеллажей, но он не отпускал Гертруду. Сколько так продолжалось, сказать сложно. Наверное, не очень долго. Иначе они не отделались бы мелкими синяками. Когда Герти, вдруг перестав биться в его объятьях, завопила: «Пусти меня!» – он понял, что все прошло.
Они висели вниз головой – условный пол был как раз над их макушками, – запутавшись в проводах. Щека Герти прижата к плечу Захара, ее тело под его руками мелко подрагивало, а ее пальцы сильно, до боли впились в его спину. Она всхлипывала, но истерика уже прошла.
– Что случилось? – тихо, почти шепотом, спросил Захар. – Что ты здесь делала?
– Не… не… не знаю, – захлебываясь в рыданиях ответила планетолог. – Я бежала… убегала… а потом… тут…
– Все хорошо, – Захар нежно гладил ее голову.
Ее волосы, перепутанные и торчащие в разные стороны, но мягкие и такие приятные. Она подняла лицо, глядя ему в глаза. По щекам текли слезы, верхние зубы, подрагивая, грызли нижнюю губу, из которой даже немного начала сочиться кровь. В ее глазах застыла такая тоска и боль, что Захар, повинуясь внезапному порыву, прижал ее к себе сильней, а потом наклонился и мягко поцеловал в губы.
Герти едва заметно вздрогнула, когда их губы соприкоснулись, но не отстранилась. Ее руки скользнули на шею Захару, и она ответила на поцелуй.
Он целовал ее лицо, смешивая текущие слезы с кровью из прокушенной губы. Она такая милая и замечательная, вкус ее слез, ее запах, мягкость ее волос – все это пьянило Захара. Как он раньше не замечал, сколь она прекрасна?!
– Я боюсь, Захар, – сказала Гертруда, когда они, наконец, оторвались друг от друга.
– Перестань, все будет хорошо, – попытался он ее успокоить. – Мы же вместе, я с тобой. Что может здесь случиться?
– Не знаю. Только я боюсь. Я не помню, как пришла сюда. Я спряталась здесь, думала он не найдет меня здесь.
– Кто?
Герти промолчала и отвела взгляд. Понятно, она не может об этом говорить. Он уже пробовал рассказать ей о собственном чувстве чужого взгляда – не вышло. Наверное, у нее то же самое.
– Инопланетянин, чужой?
Она едва заметно кивнула.
Сумасшествие, да и только!
– Я боюсь, – повторила она и снова прижалась к Захару, обняв его.
– Подожди, мне нужно запустить «Зодиак». А потом давай уйдем отсюда – здесь тесно и слишком холодно, – сказал он, улыбнувшись.
– Да, конечно.
Кибертехник специальным ключом активировал виртуальную панель ввода данных, набрал соответствующий код и отдал системе команду на активацию. Внутри «черепной коробки» появились звуки – шелест вентиляторов, стрекот подвижных элементов различных устройств. Многочисленные блоки послушно заморгали индикаторами, возвещая о возвращении к жизни. Псевдожизни псевдоразума. Мозг «Зодиака» снова в работе. Пока не загрузятся данные, а алгоритмы слежения не протестируют на логику контакты живого с неживым, корабль еще будет лишен права на самостоятельные решения. Это процесс автоматический, участия кибертехника не требующий.
Захар быстро запихнул висящие в проходе провода в трубу, где пряталась Герти, и закрыл контейнер крышкой. Выход свободен.
– Как нога, болит? – спохватился Захар, вспомнив свой бой с мнимым чужим.
– Ничего, целая, – ответила Гертруда.
Герти лежала на кровати Захара, кутаясь в одеяло, а он в это время нежно гладил ее голую ногу. На левой голени осталась заметная ссадина – сюда он попал своей импровизированной шпагой. Он поцеловал больное место и сел рядом.
Они ни о чем не договаривались. Просто пошли вместе в его каюту. Герти, казалось, и не собиралась идти куда-либо без него. Им было хорошо вместе.
Сейчас по корабельному времени ночь, но сон не шел. Герти лежала на его кровати, под его одеялом. Свет в каюте выключен, только индикаторы светятся. В густом полумраке Захар различал только контуры ее лица. Она не спала, ее глаза были открыты, и она смотрела куда-то в темноту.
– О чем ты думаешь? – спросил он.
Герти повернулась на бок, теплой змеей обвившись вокруг него и прижавшись щекой к его руке.
– Думаю, что, если бы не этот случай, мы никогда не узнали бы друг друга, – вздохнула она и добавила после короткой паузы: – В смысле – так близко.
– Нам всегда нужно отправиться куда-нибудь за тридевять земель, чтобы разглядеть то, что всегда было под носом. Что нам мешало быть вместе год назад, два? Когда мы встретились с тобой впервые? Кажется, года четыре назад?
– Да, – промурлыкала Гертруда, – возле большой мохнатой планеты. Там еще были огромные красные ураганы, как на Юпитере. А мы висели около ее исполинского спутника, холодного и мрачного, и искали там условия, пригодные для жизни.
– И не нашли, – кивнул, соглашаясь, Захар.
– Ни условий, ни жизни. И ты был холоден, как тот спутник. И столь же безжизненный.
– А ты обращала на меня внимание? – удивился Захар. – Еще тогда?
– Я всегда и на всё обращаю внимание, – неопределенно ответила Герти. – Ты же меня в упор не видел. Я же для всех вас всегда была своим в доску парнем.
Захар посмотрел на нее, но в темноте не разглядел выражения лица. Она шутила или действительно тайно пылала к нему чувствами еще с первой их встречи?
– Ты совсем не «парень в доску», ты милая и… нежная… – слова совсем не те, какая-то глупость лезла в голову. Он не знал, как выразить то, что чувствовал.
– Перестань, – она прижалась к нему плотнее. – Я такая, какая есть. Мне нравится быть незаметной.
Она сладко потянулась, а потом ее рука скользнула под одеяло, легла ему на живот и начала медленно опускаться, гладя кожу нежными тонкими пальцами. «И никакой она не парень, совсем даже наоборот», – подумал Захар, наклоняясь и целуя ее.
– Мне кажется, если мы всегда будем вот так, вместе, вечность не закончится. Все время в мире будет наше. И гори этот космос со всеми инопланетными кораблями, вместе взятыми.
Она легла на спину, а Захар склонился над ней, губы их слились в страстном поцелуе, руки не находили покоя, стараясь вобрать в себя как можно больше друг друга.
И в этот момент громоподобный голос Граца провозгласил, казалось, отовсюду сразу:
– Всем! Экстренный сбор в рубке!
– Черт бы его побрал! – сказал Захар, отдав «Зодиаку» команду плавно увеличить освещенность каюты. – Нужно выдрать с потрохами эту систему голосовой связи.
– Ты заметил, – спросила Герти, выбираясь из-под одеяла и нехотя натаскивая на себя одежду, – что Грац не пользуется вирт-связью?
– Еще как заметил. Может, не пойдем?
Гертруда посмотрела на постель, потом на Захара и, подойдя к нему, поцеловала. Он перестал застегивать рубашку, решив, что, пожалуй, пошел этот Грац вместе со всей остальной командой, его руки сами собой легли на стройное тело Герти, пытаясь снять с него мешковатую одежду. Но она неожиданно оттолкнула его. Лицо ее вдруг сделалось суровым и жестким.
– Нет, пойдем. В вечности хорошо, но время нам, к сожалению, не подвластно, – сказала она и вышла из каюты.
– Как и пространство, – пробормотал Захар и пошел следом.
21. Побег
Маленький шарик автономной исследовательской капсулы с надписью «Аквариус» на борту летел в темноте безжизненного космоса. Словно горошина, выпавшая из стручка в ночь, катился он к неизвестности. Что встретит горошину там, в самом низу траектории? Благодатна ли почва?
Металлическая штора, закрывавшая широкое обзорное окно рубки, была поднята. Грац, скрутив в сжатом кулаке тонкую нитку микрофона, орал что-то нечленораздельное. Казалось, от его крика вибрировало даже толстое, устойчивое не только к механическому, но во многом и к лучевому воздействию стекло обзорного окна. Он, выпучив глаза так, что, казалось, они вылезут из орбит, вглядывался в непроницаемую темень, царившую за заплеванным им стеклом. Разумеется, никакой капсулы там видно не было.
Лившиц, поникший и опечаленный, сидел в кресле пилота, опустив голову на сцепленные перед собой в замок руки. Ему было все равно, он сдался. Он не противился открытым шторам, не возражал больше ничему. Что-то сломалось внутри этого упорного и настойчивого человека. После того как его нашли в беспамятстве у ангара, он стал совершенно другим. Его словно бы подменили, будто жизнь для него утратила всякий смысл. Не его собственная жизнь, а жизнь вообще.
Грац прилагал такие усилия для производства бесполезных звуков, что лицо его посерело, даже приобрело нездоровый фиолетовый оттенок.
– Бросьте вы это, – простонал Лившиц, не поднимая головы. – Все равно он не ответит.
Ничего не понимая, Захар подошел к обзорному окну, всматриваясь по направлению взгляда Граца. Герти заняла излюбленное место у консоли пульта ручного управления.
Спустя полминуты безрезультатного рассматривания абсолютной черноты Захар понял, что взгляд Граца ни на чем, собственно, не сфокусирован. Обычные рефлексы – посмотреть в окно.
– А что случилось-то? – спросил Захар, улучив секунду тишины, когда Грац переводил дыхание.
– Вон, – Лившиц поднял голову и, не разнимая рук, ткнул ими в сторону экрана радара.
На фоне невнятного марева эфира отчетливо выделялась маленькая яркая точка, медленно движущаяся в сторону того марева.
– Это что, ИК? – спросил Захар.
Внеземелец кивнул и снова уронил голову на руки.
– «Аквариус». Фриц рванул туда. К братьям по разуму, – донесся его приглушенный голос.
– Ага, – зачем-то произнес Захар и сел в свободное кресло.
Нет, он решительно ничего не понимал. Пусть Клюгштайн шпионит в пользу этих, из каменного корабля, но с какой целью он туда полез? За указаниями?
Кибертехник тихонько захохотал, представляя процесс передачи универсального носителя из покрытых слизью зеленых щупальцев пришельцев в… в обрубок Клюгштайна. Запись, естественно, сделана в универсальных математических кодах.
– Ты чего? – спросила Герти.
– Ничего, – сказал Захар, продолжая улыбаться. – Так, мысли разные.
– Грац, да перестаньте же вы орать, наконец, – взмолился Лившиц. – Сил же больше никаких нет. Он все равно вас не слушает. Если вообще слышит – связь можно отключить.
Захар понял, чем был занят Грац, – доктор призывал биолога вернуться. «Немедленно возвращайтесь!» – вот что он кричал.
– Р-р-распустились, – пророкотал Грац и, тяжело вздохнув, сел.
В целом он, конечно, прав, Захар был с ним согласен. Никакой дисциплины на корабле. А какая тут может быть дисциплина – корабль смертников, делающих вид, что они на курорте или в виртуальности с инопланетными кораблями развлекаются. Сколько они здесь – пять дней, шесть? Захар понял, что потерял счет времени. Им всем все равно. Пребывание землян в этой космической чаще только началось, ресурса «Зодиаку» хватит еще на несколько месяцев вполне комфортного существования, а что с экипажем? Разброд и шатания. Каждый сам по себе, нет целей, нет повода жить дальше. Все хотят жить, но никто не знает – зачем.
У корабля ресурс большой. У людей маленький.
– Его нужно остановить, – сказал Захар. – Он же не в себе. Я был у него в лаборатории полдня назад. Он что-то бормотал о бактериях. Странности в них какие-то искал.
– Нужно! – крикнул Грац. Он был взбешен, крупная капля пота медленно катилась по его лбу, на скулах играли желваки. Он смотрел куда-то в сторону. Руки доктора были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. – У капсулы автономная система движения, а централизованное управление он отключил. Никаких сигналов. Не знаю – может, киберблок с мясом выдрал.
– Но у нас есть другие корабли. Мы можем догнать его и вернуть. Если понадобится – силой.
– Вам всё силой делать, – сказал Лившиц. – Еще вы любите большинством голосов решать. Надо сук под собой рубить – надо. А что за сук, где он – никто не знает.
– Да ну вас к черту! – махнул рукой Грац и направился к выходу. – Орешкин, вы вызывались – вот и летите.
– И полечу! – ответил Захар.
Почему-то появилось острое желание дать кому-нибудь в морду. Из более или менее подходящих кандидатур в рубке оставался один Лившиц, но при взгляде на потрепанного внеземельца разрушительный порыв прошел.
В невесомости скафандр не давил и не тянул вниз, но надевать его там было одно мучение. Рукава постоянно выворачивались и норовили хлопнуть по лбу жесткими манжетами, ноги то и дело промахивались мимо положенных им отверстий, разная, еще не прикрепленная мелочь бабочками порхала вокруг.
– Я полечу с тобой, – решительно заявила Гертруда, помогая нацепить громоздкий космический костюм.
– Нет. Оставайся здесь.
– Но…
– Мне там ничего не угрожает, – не веря собственным словам, сказал Захар.
– Я боюсь здесь. Одна.
Захар посмотрел ей в глаза. Она действительно боялась. И за него, и за себя. Ей было страшно. Как и всем. Только пафос и необходимость ломать друг перед другом комедию под названием «коллектив – это все» заставляли делать вид, что они просто исследуют космос. Как бы не так! Всем было страшно до колик в животе. Только анус покрепче сжимали, перед тем как на люди выйти, чтоб не обделаться.
Читать бесплатно другие книги:
