Мёртвая жизнь Абоян Виталий

24. L-форма

Клюгштайн с головой ушел в работу. Когда Захар вошел в его чертоги, Фриц даже не обратил внимания, что кто-то появился. Он ковырялся в возвышающемся над лабораторным комплексом микроскопе и что-то изучал на виртуальном экране. Что там, Захар не знал – виртуальная картинка была доступна только биологу.

Сумка, в которой Клюгштайн принес собранные образцы, лежала на полу возле прозрачного герметичного куба. Внутри прозрачной конструкции в некотором беспорядке были разложены всевозможные склянки и коробки – сами образцы.

– Что вы оттуда притащили? – спросил Захар.

Биолог едва заметно вздрогнул – он действительно не заметил, как в лаборатории появился кибертехник, – и обернулся.

– А, это вы, – сказал он. – Образцы.

– Что за образцы?

Клюгштайн продолжал настраивать микроскоп.

– Разные. Камни в основном.

– Но зачем они вам понадобились? – Захар искренне не понимал, отчего Фриц столь странным образом рванул на корабль чужих. Что такое запало ему в душу, что он очертя голову, ни с кем не поговорив, полетел туда? В конце концов, можно было отправить за образцами робота.

– Мы ничего о них не знаем, – пробормотал биолог, задумчиво водя пальцем в пространстве.

– Что вы там рассматриваете? – спросил Захар.

– Сейчас, сейчас…

Захар явно мешал Клюгштайну. Ученому грезилась какая-то идея, которую он никак не мог ухватить, а тут еще Захар со своими вопросами.

– Что там у вас? – повторил Захар.

Фриц потряс пальцем в воздухе.

– Вот! – наконец вымолвил он.

Перед Захаром появилась картинка. Видимо, та, что рассматривал Фриц. На корявом разноцветном фоне, с преобладанием желтого и серого всех оттенков, обильно рассыпаны темно-бордовые, голубоватые и серые шарики. Будто кто-то посыпал древние, изъеденные коррозией горы раскрашенными в разные цвета гигантскими семенами мака.

– Вы такое уже видели, – сказал Клюгштайн.

Опять шарады. Захар напряг воображение, но ничего похожего вспомнить не смог.

– Что это? – вздохнув, поинтересовался он.

– L-формы, – сказал биолог и снова углубился в микроскоп.

– Бактерии?!

Клюгштайн не ответил. Захар ошарашенно смотрел на виртуальную картинку с разноцветными шариками. Это образец? Бактерии с Хозяина Тьмы? Но как они там выживают – в открытом космосе. Здесь, где даже далеких звезд почти не видно, температура за бортом стремится к абсолютному нулю. В таких условиях ничто живое не сможет существовать. Химические связи не выдержат, вещество разрушится.

– Не совсем, – сказал Фриц. Захар не сразу понял, что тот говорил о бактериях.

– Но как они живут в этих условиях?!

– Это же L-формы. Помните, я вам рассказывал, что это своеобразная форма защиты. Бактерии в анабиозе. Но эти существа, хоть и очень похожие, отличаются от привычных нам земных бактерий. И вот еще что…

Он снова смотрел в микроскоп, виртуальный экран исчез.

– Где вы это взяли?

– Внутри. В глубине тоннеля – я подумал, что внутри корабля воздействие неблагоприятных факторов должно быть меньше. Так оно и оказалось.

– А где вы все-таки были так долго?

– Так вот… – Клюгштайн будто и не слышал вопроса, он был слишком увлечен процессом. Или только делал вид. – Эти малютки отличаются не только от земных бактерий, они и друг от друга отличаются. Они все словно с разных планет: разная организация, разный генетический код. Они произошли от разных предков. Для каждой группы эволюция шла своим собственным, не пересекающимся с остальными путем.

Фриц постигал инопланетный корабль. Настолько, насколько мог. Он всеми силами искал в найденных микроорганизмах тайные предначертания и скрытый смысл. Он пытался вообразить образ целого по мельчайшим осколкам, да еще и разбросанным в совершенно случайном порядке.

И все же – факт остается фактом: двадцать с лишним часов Клюгштайн пребывал вне скафандра. В открытом космосе он не мог быть, никак не мог, он не L-форма. Тогда остается только одно предположение – он был внутри корабля чужих, в подходящей человеку среде. Что он там делал? Что он мог там делать?

Неожиданная мысль возникла в голове Захара – ведь Клюгштайн, вероятно, заразен! В самом прямом житейском смысле: человек без скафандра находился почти сутки в мире, где совершенно точно существуют микроорганизмы – ведь Орешкин только что их видел своими глазами. Это же биологическая угроза высшей степени! Как же они…

Появившееся было желание поднять общую тревогу быстро исчезло. Если предположение Захара верно, то уже ничего не исправишь. Все они были «в контакте». Если Фриц принес на корабль инопланетную заразу, то люди уже безнадежно больны. Тогда выходит, что дороги домой у них нет в любом случае.

Прав был Лившиц – не стоит просить инопланетян о помощи. И если предложат помочь, стоит отказаться. Теперь это сделать стало просто необходимо.

Но как же так! Как же они могли допустить такое! Грац – врач, он же должен понимать, какую опасность несут инопланетные живые организмы. А Лившиц. Тоже хорош, специалист по внеземной жизни.

Захар наблюдал за биологом. Клюгштайн совсем не выглядел больным. Усталым и каким-то опустошенным – да. Но не больным. Может, и нет никакой опасности, и он ничего не подцепил.

Кстати, в имеющиеся улики вполне укладывалась и еще одна версия. Бредовая, сказочная, но вполне логично объясняющая, почему Фрицу хватило ресурса скафандра и даже еще остался запас. И если в действительности именно так все и происходило, то тогда заражения чужеродной инфекцией опасаться не стоило. Фриц вполне мог и не выходить из скафандра. Для того чтобы сохранить ресурс космического костюма, совсем не обязательно покидать его. Достаточно всего лишь не дышать. Достаточно быть мертвым внутри скафандра.

Фриц – ходячий труп?! Бред, конечно. Нет уж, скорее Захар поверит в то, что все они безнадежно больны, чем в то, что по кораблю разгуливает настоящий зомби, да еще и балуется опытами с микробами.

– А знаете что, – вдруг сказал биолог, – это похоже на какой-то инкубатор.

– Вы о чем? – Захар потерял нить разговора.

– Об этих микроорганизмах. Они удивительны. Они ни на что не похожи. Такое впечатление, что кто-то намеренно поселил их здесь и воздействует на них извне, пытаясь понять, что получится. Будто кто-то экспериментирует с живой материей, сравнивая и выбирая, отбирая лучшее.

– В космосе?! Что здесь может выжить?!

Клюгштайн усмехнулся.

– Вы не представляете, насколько живучими могут быть микробы. На земле есть такая бактерия, называется «радиоустойчивый дейнококк»[24]. Так вот, она может жить даже внутри работающего атомного реактора. А с возможностями малюток с Хозяина Тьмы я пока еще не разобрался. Думаю, в них можно найти много интересного и неожиданного.

– Вы шутите?

Жизнь внутри реактора – это уже слишком. Захар такого не мог представить. Более того, он не мог представить, для чего на Земле вообще могло понадобиться умение выживать в подобных условиях – ведь эти бактерии-супермены появились явно много раньше первых реакторов.

– Почему вы так решили? – спросил Клюгштайн и принялся снова что-то менять в настройках агрегата. Захар подумал, что это, скорее всего, не микроскоп. Или не только микроскоп.

– Зачем бактериям жить в реакторах?

Фриц на секунду перестал ковыряться в приборе и посмотрел на Захара.

– Почем мне знать? Дейнококк за миллиарды лет отлично приспособился к засухе, а устойчивость к радиации – побочный эффект. Иногда вероятностные процессы, составляющие саму основу жизни, кажутся слишком уж странными. А время от времени у меня возникает стойкое ощущение, что ими кто-то управляет.

Внезапно клубок киберов внутри куба вздрогнул, и роботы начали активно возиться, разливая что-то по склянкам. Похоже, биолог закончил выстраивать программу эксперимента, и техника занялась делом.

– Вы на бога намекаете? – спросил Захар.

– Я ни на кого не намекаю, – ответил Клюгштайн. – Но это точно не мы с вами.

Чего, спрашивается, Клюгштайна потянуло на божественную тематику? И при чем здесь Хозяин Тьмы?

– L-формы – это не случайно, – послышалось бормотанье Фрица. Биолог разговаривал сам с собой, к Захару он не обращался.

– Что?

– Ничего, ничего. Вы, Захар, идите. Я вам после все расскажу. Как закончу.

Клюгштайн мягко, но настойчиво начал вытеснять кибертехника из лаборатории.

– L-форма – это не просто защита, – сказал биолог, когда они оба оказались за дверью. – Это на грани жизни и нежизни. Воспоминание о том, как все начиналось. Там, – он кивнул в сторону прозрачного куба с образцами, – нет ни одного живого существа. Но они и не мертвы. Это все заготовки, исходный материал.

– Для чего?

– Вот это я и пытаюсь выяснить. Но все – завтра, когда будут готовы первые результаты.

Дверь в биолабораторию захлопнулась, но Захар стоял перед ней еще несколько минут, пытаясь понять, что же все-таки хотел сказать Фриц. Он что-то придумал, это не вызывало сомнений. Вот только пока ничего не понятно.

25. Смерть

Господи, неужели никогда в жизни не удастся выспаться! По корабельному времени еще настолько раннее утро, что вполне можно считать его поздним вечером. Сон был крепок и приятен, когда вымышленный мирок сновидения вдребезги разнес вопль Граца из динамика системы оповещения. Все-таки надо было разбить этот динамик, как собирался!

Захар, путаясь в сползающих брюках – впопыхах он не застегнул их до конца, и штанины попеременно норовили намотаться на босые ступни, – бежал по длинному коридору к лифту. Велено было срочно прибыть к шлюзу, в ангар.

Голос доктора показался Захару не на шутку взволнованным и даже испуганным, поэтому к указанному месту он бросился без промедления. Выскочив из лифта, поднявшего его в центр диска, к ротору, Захар с силой оттолкнулся от пола и, пользуясь почти нулевой здесь гравитацией, одним прыжком оказался внутри перехода. Там стояла Герти. Вид у женщины был сонный, но тоска и апатия исчезли из взгляда.

– Привет, – сказал она.

– Как чувствуешь себя?

Она поморщилась, но сказала:

– Нормально. – И добавила, когда лифт остановился: – Только больше никогда не позволяй Станиславу трогать мою голову.

Захар не успел ответить – Гертруда легко выпорхнула в открывшиеся двери, и ему не оставалось ничего другого, как броситься вдогонку, неуклюже цепляясь за стены. Шансов догнать ее, как обычно, не было.

– Не знаешь, что случилось?! – крикнул он ей.

– Не знаю. Но Грац показался мне испуганным. Для него это необычно – думаю, стоит узнать, в чем дело.

Захар думал так же. Именно поэтому, не медля ни секунды, рванулся сюда, в технический отсек «Зодиака».

Спереди, оттуда, где располагались ангары, доносились приглушенный грохот и вопли. Будто вдали колотили по большому листу железа и страшно кричали. Когда до места встречи оставалось несколько десятков метров, стало понятно, что кричит Грац. Доктор вопил так громко, что его не могли заглушить даже звукопоглощающие переборки.

Грац с Лившицем находились возле прозрачной двери, ведущей в шлюз. Внеземелец безучастно взирал на то, что происходило внутри, а Станислав кричал что есть мочи и молотил руками по двери, ударопрочная поверхность которой не собиралась поддаваться.

Во всей этой вакханалии было что-то еще, какой-то посторонний звук. Захар не сразу понял, что звук исходит из переговорного устройства у двери.

Лицо Граца побагровело, вены на шее вздулись.

– Что… – начал было Захар, но все сразу стало понятно, как только он заглянул в шлюз.

Там в полутьме стоял Клюгштайн. Он опирался спиной о створки люка, ведущего наружу, в космос.

Захар запросил отчет о ситуации у «Зодиака» и понял, что биолог сознательно готовился к действу: искин потерял контроль над входом в шлюз. Не нужно долго присматриваться, чтобы заметить развороченную стеновую панель внутри шлюза с торчащими из дыры обрывками проводов – Клюгштайн уничтожил кабели, питающие сервоприводы двери.

– «Зодиак», заблокировать внешний люк, – громко произнес Захар.

– Пробовали уже, – сказал Лившиц. – Фриц там все провода разодрал.

– Но зачем?!

Люциан пожал плечами и снова повернулся к двери.

Грац орал не переставая. Биолог пытался отвечать – его слова, искаженные динамиком громкой связи, и были тем самым посторонним звуком. Его никто не слушал, его только пытались уговорить.

Захар обратился к биологу по вирт-связи, но ответа не получил. Понятно, что и это уже пробовали. Фриц не хотел никаких объяснений.

Но ведь есть же еще ручной привод двери! Ее можно открыть, нужно только надавить вон на ту панель и убрать стопор. Захар потянулся к углублению, расположенному в полу у самой двери.

– Прекратите! – гаркнул на него Грац и неожиданно замолчал.

В наступившей тишине стало слышно дыхание Клюгштайна, доносившееся из динамика в стене. Захар посмотрел внутрь шлюза и заметил, что Фриц улыбался. Только никакого веселья в его улыбке не было – это была улыбка висельника, тешащего себя мыслью, что ему, в отличие от палача, не придется возвращаться назад под дождем. Рука Клюгштайна лежала на массивном рубильнике аварийного открывания люка.

– Он утащит нас всех за собой, – промямлил Лившиц. – Он так сказал.

– Дайте же ему, наконец, сказать! – вскрикнула Герти.

Улыбка Клюгштайна стала шире и… живее.

– Спасибо, – сказал он. Вернее, звук доносился из динамика на стене, они лишь видели, как шевелятся губы биолога. – Я не могу допустить этого. Не вправе человек решать такое… не вправе.

– Он же не в себе! – воскликнул Грац.

– Я не могу решить эту проблему иначе, – продолжал Клюгштайн.

Голос его сбивался, и Захар понял, что Фрицу отчаянно страшно. Страшно умирать, страшно перестать быть. Но кибертехник видел, едва различая его глаза, что он все уже решил и пути назад нет. Только одно оставалось неясным.

– Зачем? – неслышно, одними губами прошептал Захар. Но Фриц понял, увидел движения его рта.

– Потому что жизнь мертва, – сказал он, глядя прямо на Захара. – Там в лаборатории… вы видели вчера. Они все мертвы. Все мертво. Жизнь – это фикция, игра больного воображения.

Грац, потирая рукой лоб, отвернулся от двери.

– Он рехнулся. Это все бессмысленно, – тихо сказал он.

– Мой вам совет, – снова послышался голос Клюгштайна, – улетайте отсюда. Куда угодно, только прочь от этого места. Оставьте это в покое.

Что-то произошло в это мгновение. Захар почувствовал, как мир разлетелся на тысячу осколков, и в каждом отражался он сам. Жалкое, дрожащее существо, потерявшееся в безбрежном пространстве, не понимающее ничего вокруг, озирающееся, словно загнанный зверь.

Он снова был под властью взгляда, сверлящего душу. Только в этот раз ему показали вид с другой стороны. Всего лишь на мгновение, но его хватило, чтобы понять, сколь ничтожен и незначителен человек.

Когда наваждение прошло, Захар догадался, что нечто похожее случилось со всеми без исключения: Герти была в конце коридора, прячась в технологических выступах на стене; Грац с искаженным лицом потирал руку, обалдело глядя на кровавый след на стене, оставленный разбитым кулаком. Один лишь Люциан все так же, не мигая, смотрел внутрь шлюза. А внутри Фриц, потеряв равновесие, размахивал руками, стараясь дотянуться до рубильника.

– Скорее, разблокируйте дверь! – крикнул Грац.

Вопль доктора словно разбудил впавшего в ступор Лившица. Внеземелец вздрогнул, рванулся к скрытому в полу рычагу, промахнулся с первой попытки, выровнялся и все же ухватил планку. Но было уж поздно: Клюгштайн достал здоровой рукой до рубильника и что было сил рванул его вниз.

Завыла сирена аварийной сигнализации. Перед глазами поползли служебные сообщения «Зодиака», которые Захар тут же смахнул рукой.

Все произошло быстро. Казалось, мгновенно. Вот только что здесь висел Фриц, смешно вцепившийся в массивный рубильник. Вот на месте гладкой поверхности створок люка образуется аспидно-черная дыра, и в следующее мгновение Фрица больше в шлюзе нет.

«Это совсем не страшно, – эхом пронеслось в голове Захара. Это был Клюгштайн. В открытом космосе не умирают мгновенно, а вирт-связь работает на достаточном расстоянии от корабля. – Вы всё поймете, Захар. Всё узнаете. Я…»

Приступ чужой боли согнул Захара пополам, дыхание сделалось прерывистым. Но в следующее мгновение виртуальное чувство исчезло – «Зодиак» оборвал связь, и Фрица Клюгштайна не стало.

– Врете вы, что не страшно, – Захар произнес вслух свои мысли. Во рту пересохло, и в животе пекло, как после сильного удара.

Грац недоуменно посмотрел на кибертехника, но промолчал.

– Он там, – сказала Герти, рассматривая что-то в личной виртуальности. – Отверстие люка направлено точно на Хозяина Тьмы.

Все посмотрели в разверстый шлюз, но между створками была лишь темнота.

26. Второй контактер

На душе стало мрачно и противно. Отвратительно понимать, что ты жив и не сделал чего-то, чтобы спасти товарища. Пусть даже тот сам решил умереть. Не поняли мы его, не услышали. Что же такое Клюгштайн нашел в своих бактериях? И ведь притащил камни с Хозяина Тьмы он не случайно – Фриц искал в них что-то, он знал, предполагал, что там может оказаться.

Захар ходил в лабораторию биолога. Там ничего не осталось: ни записей, ни результатов, ни самих образцов. Все склянки и камни аккуратной стопочкой покоились в утилизационной камере, в логах которой Захар нашел отметки о проведении всех режимов деактивации – от высокотемпературной обработки до жесткого гамма-облучения. Там все было мертво. Теперь – окончательно и бесповоротно. Вряд ли Клюгштайн имел в виду именно эту смерть. Это было лишь заметанием следов.

«Зодиак» сообщил только о том, что за несколько минут до инцидента Клюгштайн отдал команду на уничтожение всех данных по проведенным опытам. В памяти мозга корабля не осталось ничего – информация о личных экспериментах биолога не значилась в планах экспедиции, и искусственный интеллект уничтожил ее без возражений и резервных копий. Восстановление информации невозможно.

– У тебя там кто-нибудь остался? – спросила Герти.

Увлеченный собственными мыслями, Захар не сразу понял вопрос. Они снова были вместе, в ее каюте. После смерти Клюгштайна все расползлись по норам, о продолжении исследований не вспоминали. Герти еще раз предложила запустить двигатели и улететь куда-нибудь, все равно куда, лишь бы отсюда, но Грац снова резко возразил.

Захар очень хотел, но никак не мог понять мотивов Станислава – у них не было программы исследований, по существу, они вообще уже ничего не исследовали, да и смысл этой возни вокруг Хозяина Тьмы стал совершенно неясен, но Грац упорно отказывался покидать место дислокации корабля чужих. Чего он хотел от инопланетян? Чего добивался?

– Где? – уточнил Захар.

– Дома. На Земле.

Захар задумался на секунду. Странно, но он ни разу не вспоминал о Земле за эти дни. Родная планета, колыбель человечества, как будто перестала существовать с тех пор, как стало ясно, что для них она потеряна навсегда. Как быстро человек свыкается с неизбежным, как быстро мир сужается до границ маленького металлического гроба, которым теперь стал для них «Зодиак». Или на Земле его действительно ничто не держало? Что у него было там? Дом, работа, постоянная необходимость что-то придумывать, как-то изворачиваться, чтобы получить место в перспективной, хорошо оплачиваемой экспедиции, чтобы по возвращении купить очередную ненужную, но такую престижную вещицу?

Всего неделю они провели здесь, миг даже по меркам короткой человеческой жизни. А уже кажется, что бурлящей человеческой цивилизации никогда и не существовало. То, что казалось там, на Земле, таким привычным, правильным и само собой разумеющимся, здесь в одночасье превратилось в ничего не значащий вымысел, в пустоту, в бестолковую возню.

– Нет. Так, ничего не значащие отношения. Я и бывал-то там нечасто – все больше в экспедициях и полетах, – ответил Захар. – А у тебя?

Он впервые задумался об этом. Здесь их отношения стали возможными только в силу сложившихся обстоятельств.

– Только дом на Луне. Пустой и холодный – я уже несколько лет не платила за воздухоснабжение, и, думаю, его отключили. Ты знаешь, последние лет семь мне удавалось работать в экспедициях, не возвращаясь домой ни разу. Пара дней на орбитальной базе – и в новую авантюру. Так что обычно все свое я вожу с собой.

– Ты же спрашивала не о вещах, – напомнил ей Захар.

– Ну да, – усмехнулась Гертруда. – В этот раз так получилось, что со мной действительно всё. Кто бы знал…

– То есть?

– Люциан – мой муж.

Вот откуда эти постоянные взгляды. Вот почему короткие реплики Гертруды оказывали на Люциана эффект точного выстрела в голову.

– Но как тогда?.. – Захар имел в виду их нынешние отношения. Он встал, отпрянув от женщины. Движение машинальное, но Герти его заметила.

– Не переживай, – рассмеялась она, – он мой бывший муж. Только ты же видишь, какой он. Куда он без меня, он же пропадет.

– Какой?

Захар совсем не понимал Лившица. Он всегда казался ему странным, особенно не от мира сего он стал после амнезии. Хотя от такого кто угодно повредился бы рассудком.

– Он же совсем как ребенок – увлекается, всему верит и не отступает от своих принципов. Только сейчас с ним что-то не то. Что-то…

Гертруда внезапно замолчала, улыбка сошла с ее губ. Лоб пересекли глубокие морщины, вся ее поза говорила о внутреннем напряжении, о какой-то борьбе, идущей внутри.

– Послушай, нам нужно сходить в ангар.

Она встала и начала стремительно одеваться.

– Для чего? – Захар не мог понять, с чего такая срочность.

– Пойдем. Мне нужно посмотреть еще раз, чтобы убедиться.

Захар ничего не понимал. Он лишь пожал плечами и пошел следом за Герти. Ему было все равно и от этого тоскливо. С потерей цели, с полным провалом миссии по изучению инопланетного корабля они потеряли нечто большее, чем просто занятие. Они как будто потеряли самих себя – человек весь заключается в действии, и бездействие превращает его просто в кусок органики, неустанно ведущей бессмысленный бой с окружающим. Живые организмы – хитрецы, возомнившие, что могут обойти энтропию.

Чтобы не просто существовать, а жить, чувствовать себя личностью, человеку требуется постоянно что-то доказывать. Миру, другим людям. Но прежде всего – самому себе. Ему нужно ставить задачи, сколь бы бессмысленными они ни казались при ближайшем рассмотрении, и решать их. Пусть ценой чужих жизней, пусть – собственного разбитого лба, но двигаться вперед, достигать, рваться ввысь.

И даже высь уже давно перестала быть пределом мечтаний. Ведь сознанию человека тесно в ограниченном мире сети нейронов, надежно запечатанном внутри черепной коробки. Фантазия людей неуемна, они придумывают новый мир и потом, не зная усталости, переделывают оригинал, пока не добьются его полного соответствия своим представлениям.

А теперь здесь, внутри «Зодиака», их мир стал маленьким. Его границы закостенели и сделались недвижимы. Некуда бежать, невозможно разбивать лбы. Человек умирал здесь, люди превращались в живых движущихся кукол.

– Так и есть! – закричала Гертруда.

Захар остался у входа, размышляя о границах познания. А Герти в это время выписывала кульбиты вокруг «Каприкорнуса», ловко лавируя между массивными металлическими конструкциями.

– Что там? – спросил Захар, неуклюже подбираясь в невесомости к исследовательской капсуле.

– Вот, посмотри, – Гертруда ткнула рукой в платформу, на которой покоилось судно.

– И что здесь?

– Неужели ты не видишь?! Посмотри! Левая опора капсулы не попала в захват. Она не замкнута.

– Ну и что? – Захар никак не мог понять, что так удивило Гертруду. Такое случалось, одного захвата вполне достаточно, чтобы удерживать маленькую капсулу. Это не считалось большой проблемой и не вызывало реакции со стороны вездесущего «Зодиака». При следующей швартовке положение будет исправлено, только и всего.

– Вы все отупели здесь от безделья, – сквозь сжатые зубы зло прошипела женщина. – Мог ли «Зодиак» выйти из порта с такой фиксацией капсулы?

– Нет, но…

Черт! И тут до него, наконец, дошло. Черт! Черт, черт, черт! «Каприкорнусом» никто не пользовался, поэтому он не мог быть плохо пришвартован. Герти права, из порта корабль так выпустить не могли – ускорения при маневрах и выходе из гиперпространства не потерпели бы беспечной швартовки. Будь капсула установлена таким образом с самого начала, от ангара просто ничего не осталось бы. Тогда это смещение – маленькая и незначительная деталь в невесомости – могло означать только одно: «Каприкорнус» отшвартовывали. На нем кто-то летал.

– Кто его мог пилотировать? – пробормотал Захар.

Да что же здесь происходит?! Кто-то тайно летает на исследовательских капсулах, люди проводят в открытом безжизненном космосе сутки без еды, воды и воздуха и остаются живыми и даже невредимыми. У всех тайны, каждый что-то замышляет, но не знает, зачем это делает. Или это только он, Захар, не знает, что происходит, а остальные в курсе?

– Вы все сговорились? – Захар попятился к выходу.

– О чем это ты? – в глазах Герти читалось искреннее недоумение. Знаем мы эту искренность, у всех на уме непонятно что. У каждого свои непонятные планы.

И тут сзади на него… посмотрело нечто. Захар всхлипнул и, резко развернувшись, замолотил руками по воздуху, пытаясь погасить инерцию, несущую его в сторону выхода. Но зацепиться было не за что.

Сзади ничего не оказалось. Только ярко освещенный прямоугольник выхода в коридор технического отсека. Чувство взгляда не исчезало, но Захар больше не мог локализовать его – на него смотрели отовсюду сразу. Весь мир в одночасье сжался в точку, не имеющую размера, и уместился внутри его головы, а все остальное заполнилось тягучим, как смола, и едким, как кислота, Взглядом. Взгляд хотел поглотить мир, сожрать с потрохами, сделать его своим. Он хотел отобрать у Захара все, что у него было, ибо мир есть отражение, то внутреннее состояние человека, что позволяет ему отделить себя от остальной вселенной.

Захар судорожно зажмурил глаза и провалился в странное забытье. Он все помнил, все воспринимал, все чувствовал. Но он не мог этого постичь. Не было мира, был только он, Захар.

Жесткий холодный удар по затылку и спине вернул реальность на прежнее место. Кибертехник, беспомощно барахтаясь в воздухе, со всего размаха врезался в металлическое ограждение площадки перед выходом из ангара. В голове гудело, но теперь внутри нее было привычно и понятно.

– Кто летал на капсуле? – требовательно произнес он, поднимая глаза на Гертруду.

В глазах женщины застыл испуг, смешанный с обидой и состраданием. Она не знала, что ей делать, – то ли немедленно уйти, то ли броситься на помощь попавшему в беду Захару.

– Что с тобой?

– Кто летал на капсуле?! – повторил Захар.