Оцепеневшие Варго Александр

Прыщавый перестает сопротивляться.

Записываю:

«Попытка № 2. Ванна. Утопление.

Одиннадцать часов.

Кирилл мертв».

Проверяю шею, проверяю запястье – пульса нет.

Абсолютно точно труп.

* * *

Костер догорает, Кирилл еще не вернулся. Соня предлагает выпить и передает мне бутылку.

Вино. На этикетке когда-то был рисунок, была надпись. Когда-то. Сейчас наклейку украшает плотная черная точка в самом центре.

Делаю глоток.

Прошел шестой день обучения. Двигать точку – как семечки щелкать. Управлять друг другом научились, сохранять «правильное» состояние стало гораздо проще. Научились не только повторять. Оказывается, можно чувствовать то же, что другой человек. Кирилл этим владеет в совершенстве. Именно из-за этого навыка мне казалось, что он может читать мысли.

Теперь и я, и Соня можем чувствовать без труда. Например, если Соня волнуется, я чувствую ее беспокойство как собственное. Если я устал, Соня может почувствовать мою усталость.

Мне всегда было интересно, чем женский оргазм отличается от мужского. Эти хваленые волны блаженства, невероятно сильные, в разы насыщеннее и интенсивнее, чем у мужчин. Есть шанс с помощью Сони испытать, так сказать, на себе. Зреет план. Не знаю, как попросить. Может, постоянно думать об этом, она заметит и сама предложит?

– Интересно, куда он каждый раз уходит? – спрашиваю, пытаясь привлечь внимание Сони.

– Не знаю, и мне все равно.

Соня не в духе. В таком состоянии ее бесполезно просить. Почему я не психолог? Сейчас бы применил парочку трюков и расположил к себе девушку. Что бы сейчас сделала Кюблер-Росс?

Нужно как-то растормошить Соню. Выбрать правильную тему для разговора. Спрошу о детстве. Пусть расскажет что-нибудь приятное. Не всю жизнь же она так. Была же когда-то счастливой девочкой.

– Я совсем о тебе ничего не знаю. Соня твое настоящее имя?

– Что тебе надо?

– Просто интересно. Хочу поближе познакомиться.

– Тебе правда интересно?

Я чувствую, как она сканирует мое настроение. Второпях настраиваю себя на искреннее любопытство.

И…

Сработало. Кирилл бы точно понял, что я притворяюсь, но не Соня. Она не настолько хорошо умеет считывать чувства других, плюс она такая наивная и легковерная.

– Да. Меня зовут Соня. Это мое настоящее имя.

Хорошо, киваю, пусть будет так, Соня. Настоящее так настоящее. Не буду ловить за руку и рассказывать, что видел ее паспорт и что знаю, что на самом деле зовут ее Катя.

– Спрашивай. Я не знаю, что тебе рассказать.

А я не знаю, о чем спрашивать. Мне абсолютно неинтересно, как она росла и как скучно ей было на уроках математики. Единственное, что меня интересовало в ней, так это интенсивность женских оргазмов.

– Хочу знать все о тебе, – зачем-то вру. – Расскажи о своем самом сильном потрясении.

– Я росла одна, без матери.

Соня коротко отвечает и становится еще более хмурой.

Она говорит, что ее маму сбил фургон. Насмерть. Прямо на глазах у маленькой Сони. Вроде как водитель напился и уснул.

– Жаль. Соболезную.

Я исключаю намертво, что с ней это было на самом деле. Она врунья. Но из вежливости киваю, мол, ах как же я сочувствую.

Про отца лучше бы я не спрашивал. Папа ее, говорит, драный алкаш, конченый человек. Бил, издевался над ребенком. В возрасте, когда девочка начала напоминать девушку, один из его дружков-алкашей купил Сонину невинность за бутылку крепленого.

Кстати, знакомый поворот. Я определенно где-то читал или смотрел в кино нечто подобное.

Ай-ай, киваю, как несладко тебе пришлось.

Она же понимает, что я могу все ее рассказы проверить? Я могу подключиться к ее воспоминаниям и узнать, как все было на самом деле. Могу даже без ее согласия. Она знает.

Зачем же врать?

Она внимательно следит за моей реакцией. Говорит, с тех пор ни о какой общеобразовательной школе и речи не шло, только жестокая домашняя школа выживания.

Она же понимает, что я не верю. Просто издевается или что?

Маленькая Соня собрала вещи, дождалась, пока папочка уснет, выбралась через заднюю дверь и убежала из дома.

Удрала.

Соня рассказывает о своем прошлом с гордостью, без тени страха или сожаления. Говорит, что я даже не представляю, сколько сил ей понадобилось, чтобы не убить спящего пьяницу-отца.

Нет, похоже, не понимает. Уверена, что я дурачок и считаю правдой каждое ее слово. Ее рассказ о себе напоминает скорее плохую легенду по программе защиты свидетелей.

Она говорит, и мне кажется, что Соня и вправду верит в то, что рассказывает. Словно кто-то внушил ей ложные воспоминания. Или заставил поверить в правдивость этого бреда.

– Потом меня подобрал капитан баржи.

Старик нашел прячущегося подростка среди холмов щебня на погрузочной станции. Приютил. Первое время все шло неплохо. Он заботился, кормил, лечил, взамен Соня помогала по дому, убирала, готовила еду.

Ух, думаю, и вот зачем я спросил. И где уже Кирилл? Возвращайся скорее, прыщавое мелкое женоподобное создание. Старика на барже придумала. И неудобно как-то остановить рассказ.

– И как там старик? – спрашиваю.

– Старик заболел. Умер, и я снова осталась одна. Никому не нужная, всеми брошенная.

Странно.

Соня рассказывает о себе, словно пересказывает услышанное где-то. Словно не переживала, а просто узнала факты от кого-то.

– И что же дальше? Как ты не погибла?

– Судьба свела с группой лесбиянок.

Вот на этом месте я чуть не заржал. Прикрыл смех кашлем, отвернулся, мол, ищу сигарету.

У них была своя организация, говорит, вроде лесбосекты.

– Лесбосекта? Серьезно?

– Ну как лесбо. Большинство из них просто ненавидело мужчин. Женщин тоже в постели видеть не мечтали, но гордо называли себя лесбосестры. – Соня глотает вино, смотрит на меня.

Тут я не выдерживаю, разрываюсь от смеха.

– Да-да. Чего смеешься? Так все и было. Собираются они такие вечерком, напиваются и хвастаются друг перед другом новыми сумочками и дорогущими туфлями.

Соня смеется вместе со мной. Она думает, наверное, что я смеюсь от того, как она их описывает.

Кое-как удается справиться со смехом. Машу ей, продолжай.

– Я, естественно, не причисляла себя к объединению, просто в тот момент выбора не было.

Обманутые, брошенные или просто идейные дамы обсуждали и планировали переворот.

«Заменим синие таблеточки на жаропонижающие!» – кричит одна.

«Пусть эти вислобрюхие макаки протыкают вялыми членами друг другу задницы!» – заходится другая.

«Мы наведем порядок! Заставим уважать! Укажем озабоченным шимпанзе на их место!»

– Да! – кричат женщины хором.

Мне не по себе.

Соня так ярко описывает события, что картинка всплывает перед глазами. Я словно сам побывал на одном из этих тайных собраний лесбосестер. Не уверен, что готов дальше слушать ее сумасшедший рассказ. Но Соню не остановить. Она вошла в раж.

– Пожила среди них. Набралась ума-разума. Но, сам понимаешь, это не мое.

Соня смеется, гладит свои шелковистые колени.

Потом узнала, как можно быстро и просто заработать. Сначала на трассе, затем в отеле. Карьера быстро развивалась.

– Веселенькое время, – пытаюсь прекратить ее монолог.

– Не веселенькое. Мужчины становятся бешеными, когда узнают, что их прибор не работает, понимаешь? Как ни три, как ни крути. Только с препаратами. Бесятся. А кто виноват? Правильно, Соня. Это из-за меня у него не получается, понимаешь?

Она показывает руками пощечины.

– Раз по лицу, другой. И постоянный клиент перестает нравиться. Один синяк сходит, на его месте появляется другой.

Я делаю глоток вина.

Кажется, сейчас я могу сформулировать. Соня говорит так, будто на самом деле видела те события. Свидетель, но не участник. Наверное, это на самом деле произошло, но, например, с ее подругой. Или же она сочиняет на ходу, тогда беру свои слова о ее воображении обратно.

– А чего ты не нашла нормальную работу?

– Образования никакого. УВЧТ закончила, и все.

Что за УВЧТ, думаю, но уточнять не хочется. Университет владения частями тела? По специальности «мастер на все руки»…

От своих рассуждений я улыбаюсь. Перестаю ее слушать и продолжаю фантазировать, какие могут быть дисциплины в подобном вузе.

– Да, высшее сексуальное, – говорит Соня.

Я отвлекаюсь на слове «сексуальное», смотрю на Соню, на направленный в мою сторону ее средний палец. Вино застревает в горле.

– Что?

– С красным дипломом. Мастерица на все части тела, как ты и сказал.

Но я ничего не говорил. Она, как Киря, проникла в мои мысли? Поняла, о чем я так усердно думаю?

Уверен, я опять краснею. Уши горят, лоб потеет. Она чувствует, что мне стыдно, и добивает.

– Навыки ночной жрицы за плечами, конечно, не таскать, но в обычной жизни, в которой требуются дипломы бухгалтера, медсестры и преподавателя, подобное образование не помогает.

– Извини, – говорю и хочу сменить тему.

– Остаются малопрестижные – сиделка, сторож, коренщица, оператор ведра и тряпки. Малопрестижные и малооплачиваемые.

Малооплачиваемые не значит плохие. Думаю, а вслух произношу:

– Извини.

– Ладно. Проехали. В общем, так я стала танцовщицей.

Угу, думаю, стала танцовщицей. Балерина просто.

– Еще раз так подумаешь и будешь веточкой выковыривать свои обцарапанные и обугленные глаза из костра.

– Да как?

Сколько можно проникать ко мне в мысли? Тем более проверять мою реакцию на банальные выдумки. Скажи она хоть слово правды. Да лучше бы просто молчала. Станцевала бы свой стриптиз, и все.

– Я не сочиняю. И все мои слова правда. И я не собираюсь молчать.

– Станцуешь для меня? – говорю вслух. Лучше перебить. И так, и так знает, о чем думаю, уж лучше вслух сказать.

Соня не отвечает.

Костер потрескивает. Кирилла все еще нет.

Она не отвечает, а я больше и не спрашиваю. Смотрю на огонь. Желтые языки костра подбрасывают искры к небу. Я наблюдаю, как изгибается уголек, толстая ветка прогорает и вот-вот сломается пополам.

Тыкаю в огонь палкой, хочу подровнять.

Желтые огни занимаются, они, словно чернила, расползаются, формируют силуэты. Я вижу контуры людей. Языки пламени изгибаются, и я вижу перекресток, проносятся машины. Я вижу, как желтые искры подмигивают. Мигают, становятся красными.

Я вижу светофор.

Вижу маленькую Катю, я знаю, что это Соня. Я держу ее за руку. Мы ждем, пока проедут машины, чтобы перейти улицу и заглянуть в продуктовый за фруктами.

Я держу ее за руку, а Соня вырывается.

Искры снова мигают, подпрыгивают и становятся зелеными.

– Пошли.

Я тащу непослушную девочку по пешеходному, ругаю, а она выворачивается и бежит к газетному киоску, на витрине которого стоит кукла.

– Катя! Мигом сюда!

Кричу, зову Соню, свою дочь. Стою посреди перекрестка. Слышу длинный гудок фургона.

– Катя! Кому сказала?

Костер разгорается. Обжигает лицо.

Поворачиваю голову.

Хлопок.

Треск костей. Крики прохожих.

Теперь я один из прохожих. Смотрю на девочку, на женщину под колесами грузовика.

Я смотрю, искры выпрыгивают из костра в небо.

* * *

Как любой мальчишка, я любил все, что связано с техникой. Любые машинки, самолеты, вертолеты, запах бензина, грязь машинного масла.

Сопротивляюсь, но продолжаю вспоминать. Это она. Это Соня забирается в мои воспоминания, заставляет все ей показать…

Удивительно, насколько ярко и подробно я помню тот период.

Помню, с каким интересом наблюдал, как разбирают и ремонтируют карбюратор, варят раму, прикручивают детали двигателя. Пробирался через забор автостанции, усаживался на крыше гаража и наблюдал.

Еще оружие. Естественно.

Оружие, мишени, порох. Полдетства провел в тире.

– Приготовиться к стрельбе!

Особой меткостью, к сожалению, не отличался, но получал от процесса несказанное удовольствие.

– Заряжай!

– Соня, убирайся из моей головы…

– Огонь!

– Брысь отсюда…

– Разряжай!

Техника и оружие. Страсть любого мальчишки.

– Оружие к осмотру.

По команде машинально двигаю руками.

Как робот на конвейере, точно и быстро выполняю. Удерживаю оружие в направлении мишени, выключаю предохранитель. Отвожу затвор в крайнее заднее положение и ставлю его на затворную задержку.

Сижу у костра, двигаю в воздухе руками.

Достаю обойму, вкладываю магазин на рукоятку под большой палец руки, удерживающей пистолет. Обязательно нужно, чтобы подаватель магазина был на два-три сантиметра выше затвора.

– Осмотрено! – произносит Соня.

Беру магазин в свободную руку, снимаю затвор с затворной задержки. Жму, вернее, как правильно называется – произвожу спуск курка на прямой руке в направлении мишени.

На прямой, в направлении… Все, как учили. Все, как сотни раз дрессировали.

Включаю предохранитель, вставляю магазин в рукоятку. Убираю пистолет.

Удивительно, насколько свежи воспоминания.

– Смена, к мишеням шагом марш!

Нас готовили качественно.

В армию пойду, буду лучшим стрелком. Вернее, лучшим стрелком-мазилой, знающим назубок порядок и точно выполняющим последовательность подаваемых команд.

Если на весы поставить машины или оружие, не задумываясь выберу первое. Может, оттого, что водить еще не пробовал, а в стрельбе уже успел разочароваться.

Мой выбор – техника.

А если объединить технику и войну? Да, вершиной экстаза в детстве было забраться на бетонный парапет военной части и следить, как маршируют солдаты.

На плече у них автомат, на ногах сапоги. А что еще надо?

Командир раздает приказы, и строй занимает свои места в грузовике с огромными колесами.

Без сомнений, я обязан стать военным. Причем обязательно водителем.

Время шло, интересы менялись. Стрельбу я забросил окончательно, но желание управлять военной техникой никуда не делось.

Школьные годы пронеслись незаметно. Выпускной класс, выпускники, и я единственный из параллели, кто мечтает попасть в армию.

Каждое утро отжимания. Пробежка. Гантели и турник.

Готовлюсь. Отмечаю в календаре дату. И вот настал день призыва.

Мы с другом явились в военкомат на медкомиссию.

Остается один шаг, и я солдат. Да не просто какой-нибудь там. Механик-водитель. Даже если предложат в спецназ, откажусь и буду проситься в автомобильные войска.

Я слышал, если сам попросишься, не откажут.

Военкомат. Тот еще цирк. Обязательная процедура – раздеться и в одних трусах, с тапочками на ногах, с листом для отметок в руке обойти всех врачей.

В коридоре выстраивается очередь бесштанных призывников. Галдят, хохочут. Мы с другом садимся на скамейку, ждем очереди, иногда смеемся над чьим-нибудь смешным анекдотом.

Как же звали моего друга?

Удивительно, насколько детально и точно помню те времена и никак не могу вспомнить имени лучшего друга. Знаю, что он там был. Знаю, по-моему, как выглядел. Но…

Не суть важно.

Призывники по очереди заходят в дверь, и никто не выходит. Похоже, так устроена система кабинетов, что из одного попадаешь в следующий и так по цепочке, по кругу до самого выхода в раздевалку.

Подходит моя очередь.

Захожу в кабинет.

– Встаньте левым боком, закройте правое ухо.

В принципе обыкновенный медосмотр. Один врач занимается мной, другой за столом заполняет листок и опрашивает другого призывника.

– Встаньте на весы, выпрямитесь, чтобы измерить рост.

Я встаю на весы. Буквально секунда.

– Проходи к столу.

Я сажусь ко второму доктору, аккурат в тот момент, как заходит в кабинет следующий бесштанный.

Осмотр продвигается быстро.

Все сводилось к: зашел, поговорил, карточку отдал, подождал, забрал и топаешь к следующему врачу.

Пока все идет как надо. Но расслабляться я и не собирался. На здоровье не жалуюсь, но кто их, врачей, знает.

Выищут что-нибудь.

Больше всего я переживал из-за зрения. Вроде как без очков хожу, но от постоянного чтения заметил, что зрение теряет остроту. Вижу нормально. Но кого я обманываю, единицей там и не пахнет.

Поэтому перед походом к врачу я вызубрил таблицу. Запомнил, где какая буква и на какой строчке. Даже если не увижу, по памяти назову.

– Закройте левый глаз, читайте.

Он тыкает указкой по таблице, я называю «И», «М». Строчка расползается, и я стараюсь вспомнить, что за буква в той области, куда он показывает. «Н», «К». Голос дрожит, сейчас дед все поймет.

– Закройте правый. Что за буква?

– «Ы».

– Еще раз посмотрите.

– А, нет. «Н». Это буква «Н».

Он двигает указкой.

– Эта?

– «Б».

Я глотаю сухим горлом, слышу, как стучит мое сердце. «Тук-тук». Он сейчас меня уличит. «Тук-тук».

В листке офтальмолог что-то пишет. Возвращает мне лист. Написано заветное «годен». Сердце ликует. Стучит еще громче, отдается громом в висках.

Удалось! Возможно, врач все понял, но решил подыграть. Плевать. Главное, зрение – «годен»! Плевать, что не вижу последнюю строчку. Плевать, я не собираюсь в снайперы.

Главное, годен.

Иду в следующий кабинет.

Изрядно замерз. Вроде батареи теплые, но замерз. Потерплю. Главное, прошел глазного. Одной ногой я уже сижу в БТР или танке.

Следующий кабинет.

– Спустите трусы.

Пронзительный взгляд доктора направлен на мой пах. Разглядывает, что-то отмечает.