Бездна Никитин Юрий

– Подождут, – поддакнул Ламмер. – Нужно с соблюдением всех прав воскрешаемых.

– У них есть права?

– Есть, – отрезал Ламмер надменно. – У всех есть! Даже если они сами о них ни ухом, ни рылом.

Южанин проговорил с мягким вздохом:

– Ну да, если есть, то надо сперва обдумать, как соблюсти.

– Хотя, – вставил Тартарин, – если о своих правах не знают, то…

– Циник, – сказал обвиняюще Ламмер. – Хуже того, политик!

Все посмотрели на меня, я всё-таки шеф ещё с тех времён, и хотя это простая формальность, но в трудных вопросах должен как бы ответственность брать на себя, чего не люблю, и сейчас, преодолевая трусость и нежелание, сказал как можно увереннее:

– Давайте не откладывать. Завтра с утра встретимся. Всем приготовить за и против. Но воскрешение всё же начинать надо, как бы ни скулили. Нельзя откладывать ни на день, если уже завтра можем вернуть им жизни. Это у нас впереди бесконечность, а у них её нет.

Заметно посерьёзнели, что это мы только о себе, было бы о спасении жизней, а то просто либо банальная лень, либо ни над чем трудиться не хочется, даже если всё делается по твоим командам, но их тоже не станешь раздавать направо и налево, молоток может и на ногу упасть.

– До завтра, – произнес Ламмер и добавил известную шуточку Мэрилин Монро насчет постели: – Если вдруг задержусь, начинайте без меня!

Он растворился в воздухе, на мой взгляд, слишком поспешно, венецианский стул поспешно и с облегчением вернулся к статусу солидного и добротного кресла.

Южанин сказал в пространство:

– Точно не придёт. Уже видно.

– А ты? – спросил я.

Он ответил с некоторой заминкой:

– Я же стойкий оловянный солдатик, хоть и упитанный, как рядовой Швейк. Почти наверняка буду.

Сам не уверен, понял я, что явится. В таких случаях мы все обычно выбираем вариант полегче, а что может быть спасительнее, чем вообще не прийти на общественно полезный труд?

Стол с опустевшими креслами выглядит как поле после жестокой битвы, Южанин, Гавгамел и я смотримся сиротливо. Южанин ощутил изменившуюся ситуацию и быстро растворил в воздухе лишние, а наши кресла аккуратно сдвинул, поставив моё посредине, я же шеф, а Южанин и Гавгамел по бокам.

Я придушил нарастающее чувство тоски, видно же отчетливо, обоим тоже не терпится слинять даже от обсуждения завтрашней или послезавтрашней работы, а что будет дальше?

– Надо, – проговорил я с трудом, – надо. Уже не хочется, а надо. Сперва перейдём от одиночных воскрешений к групповому, а потом и к массовому.

Гавгамел сказал с досадой:

– Я понимаю, милосердие, наш долг и всё такое… но какой-то перебор зрю недрёмным оком в моей трепетной, как лань, душе. Милосердие милосердием, долг и всё такое, но придётся воскрешать и царских душителей режима? Ну с декабристами ясно, радостно встретим у входа и меч им отдадим, а как насчёт тех, кто их вешал?

Из воздуха вынырнул Ламмер, вид такой, словно и не исчезал из-за стола, только переодеться успел, сказал строго:

– Они не ведали, что творят. Думали, что поступают правильно! В духе тогдашних ценностей.

– Да? Выходит, откровенных сволочей вообще не бывает?

Он с ходу не нашёлся с ответом, а Южанин промямлил:

– Ну не обязательно всё так и говорить в лоб. Поживут порознь, поймут многое, друг перед другом покаются, обольются горючими слезами, обнимутся и пойдут в церковь. Или в кабак, без разницы. Главное, вместе.

– И в ногу, – добавил Тартарин.

– С песней, – подсказал Ламмер. – Приличной! Я сам для них напишу, я сам ещё тот поэт! Шеф разрешит.

Я сказал недовольно:

– Да идите вы, всё в гы-гы превращаете!.. А в самом деле как?.. Мы только теперь начинаем понимать, что Фёдоров поставил перед человечеством не задачу, а просто выдвинул прекраснейшую и благороднейшую идею!.. Но не уточнил детали, а в них, как теперь знаем, спит и видит дьявол госдепа. Получается, воскрешения заслуживают все, даже душители и вешатели? Ведь от них тоже бывали достойные дети, из которых потом менделеевы вылуплялись. Но по мне, как-то не совсем правильно, если воскресим тех и других.

Гавгамел прорычал с угрозой:

– Моя трепетная, как бабочка, душа негодует и вопиёт! А где тогда справедливость и воздаяние по заслугам? Идея Ада и Рая?

Ламмер сказал тем же нравоучительным тоном:

– По закону давности их преступления уже списаны. Так что принимать нужно всех как братьев. И Каина, и Авеля.

Южанин сказал рассудительно:

– С высоты нашего величия они все, которые праведники и не праведники, дураки набитые. Потому и относиться к ним нужно одинаково.

– Как к праведникам? – уточнил Ламмер.

– Как к дуракам набитым, – пояснил Южанин, – только вслух не говори, дураки обидчивы. Вон попробуй сказать Тартарину, что «Спартак» говно, сразу врагом народа станешь!

– Сам ты говно, – возразил Тартарин, – «Спартак» всегда нагибал «Динамо», те просто кони и мясо!..

Ламмер скривился и тут же исчез, оставив за собой небольшое смешение воздуха, даже не стал прощаться, а Гавгамел пробормотал:

– Ладно, преступников можно перевоспитать, хотя сильно сомневаюсь, всё-таки в генетику верю, хоть и не понимаю. Но как с даунами?.. Воскрешать олигофренов, имбецилов и прочих полных идиотов?

Южанин пробормотал примирительно:

– Возможно, зачем-то нужны?.. Чем-то уравновешивают или что-то привносят… Если сингуляры из будущего ретроказуально допустили их появление в нашем времени…

Гавгамел сказал зло:

– Достали с этой ретроказуальностью!.. Нет её!.. И быть не может. Почему? Потому что этого не может быть никогда! Вот вам!.. А у нас задача, что вдруг оказалась сложной, сверхсложной, а теперь ещё и немыслимо сложной!.. Вон шеф вообще молчит, раньше нас понял, но ему совесть не даёт прыгнуть в кусты и сказать, что его тут и не было!

– Не прыгну, – заверил я. – Нас с детства учили держать слово, а дело доводить до конца. Я старомодный.

– И старорежимный, – подтвердил Южанин. – Тебе хоть кол на голове теши. Это хорошо, признак здоровья. Можно и орехи на башке колоть.

– Мы не дети, – буркнул Тартарин. – Хотя дураки ещё те. Да и вообще, как подумаешь, так руки опускаются до колен и ниже.

Южанин уточнил:

– О чём таком подумаешь? Я вот когда насчёт обеда, никогда руки не опускаю.

– Счастливый, – сказал Тартарин. – А вот скажи, мы всё-таки софт или железо?

Гавгамел мощно сдвинул глыбами плеч.

– Мне кажется, всего лишь коряво написанные программы. А то и одна на всех.

Южанин поморщился, сказал плачущим голосом:

– Не начинай. Что за манера говорить гадости таким ликующим тоном? Живём себе в этом… ну в чём живём, и живём. Да пусть в реальности земля хоть на слонах, а те на черепахе, для моей сегодняшней жизни это важно?

– Не думаешь о вселенной, – упрекнул Гавгамел. – Создавала нас, пуп надрывала, для чего? Вот-вот! Чтоб думали и придумывали в поте лица. А не.

Тартарин сказал с тоской:

– Кто знает, для чего?.. И создала ли?

– Ты о чём?

– Да так… А вдруг нас и нет вовсе?

– Но мы же вот они?

– А вдруг нам только кажется?.. Сейчас мир такой, Федя. Всё не такое, как смотрится. И кто знает, какой ты, я ж воспринимаю таким, каким тебя показывает мир… или что там вместо него. А на самом деле сейчас лежишь голый в ванной и занимаешься непотребством. А то и вовсе ты лишь мельтешение квантов. Да вообще всё вокруг одно мельтешение в пустоте. Да и сами мы, как уже знаешь, на девяносто девять пустота, где сиротливо топчется кучка атомов, каждый друг от друга на расстоянии, как Земля от Луны!

Гавгамел сказал угрюмо:

– Я перед тобой, а не. Мы ж договорились… без этих штучек. И вроде бы обходимся, хотя насчет тебя не уверен… С незнакомыми другое дело. Бывает, нужно показаться. В общем, ты понял, хотя вообще-то туповат местами, если не касается поесть или выпить, как вон Южанин… Шеф?

Я покачал головой. Снова ушли в сторону, ещё в эру смартфонов стало невозможно сосредотачиваться на чём-то достаточно долго, чёртово блиповое мышление, а сейчас вообще живём какими-то плохо склеенными обрывками.

Но эти хоть как-то существуют в реальности, но большинство фёдоровцев, как и остальное людьё, не последовавшее за сингулярами в трудный и опасный мир, вовсе увязли в виртуальных мирах. Вряд ли там занимаются скучным воскрешением предков, с воодушевлением создают королевства, воюют с соседями и чудовищами, насилуют пленниц и спасают мир по своему усмотрению… Потому большинство даже не услышали моего призыва начать Великое Воскрешение, которого так ждали, когда были слабыми и смертными.

– Какие мы, – проговорил я наконец, – известно разве что сингулярам. Но что-то никто из нас не рвётся в их ряды.

Гавгамел сказал тяжёлым, как его молот, голосом:

– Мало восхотеть стать им. Это в кино пойти или на пробежку всегда пожалуйста, но стать мастером спорта или доктором наук? Мечтать мы все умельцы даже без диплома.

Южанин сказал обиженным голосом:

– Подумаешь, сингуляры!.. Думаешь, счастливее нас?

Гавгамел пробормотал:

– Насчет счастья не знаю. Но хотел бы посмотреть тесты, по которым есть шанс попасть к ним.

– Перегрелся, – сказал Южанин авторитетно и пощупал ему лоб. – Ого, да у тебя там ядерная реакция!.. Смотри, не бабахни, а то и стол сгорит, а видишь, как я золотом даже ножки покрыл?

Гавгамел сказал с тоской:

– Что за мир, даже золото хоть жопой ешь… Тоскую по гордой бедности!

Южанин сказал с подчёркнутым смирением:

– А я гусь не гордый, поживу и в золоте. Которое не нужно добывать лупанием скал. Зачем, если мы все пиксели?

Гавгамел сказал строго:

– Но-но!.. Такие разговорчики нужно пресекать, тащить и не пущать. А то шуточки шуточки, но в дурные уши попадёт и прорастёт, разрушая те зачатки, что должны стать мозгом.

Высокие строгие стены дворца растаяли, подошвы ощутили вместо мраморного пола мягкую шелковистую траву, пахнуло свежей зеленью и вишнёвым клеем.

Я оглянулся на Южанина, он прикусил нижнюю губу и сосредоточенно шевелит пальцами, а за его спиной появился могучий средневековый лес со столетними дубами и стройными берёзками с ветками на самых верхушках, как у островных пальм.

– Нужно сменить обстановку, – пояснил он, перехватив мой взгляд.

Тартарин лишь хмыкнул, Гавгамел не обратил внимания, теперь в самом деле можно менять обстановку, не вылезая из-за стола, я сказал только для того, чтобы не молчать:

– Только не надо клоунов, ладно?.. И без них тошно.

– Тошно? – переспросил Южанин обиженно. – После дюжины рябчиков, что ты умолол в благородной задумчивости?.. Вот самое красное вино на свете, запей! И все траблы пройдут.

– Все?

– Траблы. А благородная дурь останется. Без котором мы не человеки.

Тартарин бросил рассеянный взгляд на лес, из-за деревьев начали выходить изящные олени и единороги с мохнатыми ногами в районе копыт.

– Может быть, – сказал он, – мы такие ленивые потому, что счастливые и здоровые, как сарай у бабки?.. Помнишь, в досингулярное время у меня голова раскалывалась, без панголина не мог заснуть?

Я поморщился, прекрасно знает разницу между панголином и панальгином, но так звучит как бы человечнее, человеку ошибаться и оговариваться свойственно, это машины безукоризненны и логичны, но и с потугами на юмор перебарщивать не стоит. Хотя, конечно, перебарщивать тоже наше человеческое, как и любые движения от прямой линии партии.

У Тартарина в руках появился старинный английский лук из тиса, огромный, в его же рост, а Гавгамел вынул из воздуха тугой парфянский лук из умело скреплённых турьих рогов, разом натянули тетивы.

Глава 7

Олени вовремя прыснули в стороны, это Южанин постарался, и обе стрелы, длинная и короткая, похожая на арбалетный болт, вонзились в ствол дерева в дюйме одна от другой.

– Это нечестно, – сказал Тартарин с обидой. – Сам рогатый, вот и подыграл родне!

– Все мы родня, – ответил Южанин. – А с высоты сингуляров нас с оленями спутать запросто, сплошь рогатое стадо!

Он хохотнул, довольный шуткой, но глаза оставались серьёзными и даже невесёлыми.

– Рогатые, – повторил Тартарин. – А ещё и мохнатые… В самом деле дичаем? Вообще-то теперь в особой опасности мозги. Но с телами управились? Всё путём, всё самовосстанавливается? Уже и ортодоксы не твердят, что болезни от Бога.

Гавгамел рыкнул недовольно:

– Ортодоксов меньше процента в мировой глыбе здорового и даже слишком здорового человечества. А мы – не они?

– Мы – это мы, – возразил Южанин. – Здоровья не бывает слишком.

Тартарин покосился на его румяное и, как говорили в наше время, кровь с молоком лицо.

– Статистика гласит, – сказал он книжным голосом, – больные больше преуспели в науке и творчестве. Но теперь у нас ни науки, ни творчества. Хотя если взять тебя, то если натворишь, то год разгребать самой большой лопатой, надев респиратор…

Южанин хохотнул:

– А на хрена нам наука? Да и это грёбаное искусство? Никогда не понимал этой дури. Зато жрать и пить можно с утра и до ночи, и не толстеть, как вон я! А я не толстый, просто дородный и в меру упитанный, что красиво и возвышенно. Жаль только, что и пьянеть вусмерть ну никак.

– А хочется? – спросил Тартарин с живейшим интересом.

– Иногда, – признался Южанин. – Хотя у нас есть кое-что и покрепче.

Я всё ещё помалкивал, Южанин говорит слишком громко и напористо, убеждает не только нас, но и себя, хотя поесть и закусить любил и раньше, ещё в наше время.

Холодок прокатился по телу, как же трудно выдираться из виртуальных миров, куда погружаемся всё глубже. Кое-что покрепче, как сказал Южанин, это и есть тот прекрасный мир, где ты царь и бог уже в силу того, что ты это.

Словно соревнуясь с ним, наш реальный настолько стремится удовлетворять все наши запросы, что стал такой же трясиной, только общей, в то время как виртуальные миры заточены порознь под каждого.

Но попробуй сингуляры подбросить нам хоть чуть трудностей, сразу завопим, что нас обижают, пользуясь своим технологическим и прочими преимуществами.

Гавгамел посматривал на меня усмешливо, пророкотал грохочущим голосом, стараясь сделать его дружеским и участливым:

– Где дурь, там обязательно человечность. Верно, шеф? Где один интеллект, то ИИ и сингуляры. Хотя насчет сингуляров не уверен. Вряд ли они смогли отказаться от такой сладкой возможности, как дурость.

Тартарин звучно шлёпнул его по округлому, как валун на берегу океана, массивному плечу.

– У нас люди, если без сучков, то и люди вовсе. С ними даже общаться противно.

– Ты о тесте Тьюринга?

Он ответил с кривой улыбкой:

– Ты же помнишь, тест Тьюринга был только тогда пройден, когда робот начал говорить дурости, скабрёзности. И тогда его признали равным по интеллекту человеку, хотя никаких прав не дали, привет Курцвейлу.

Гавгамел посмотрел на него с подозрением.

– А ты точно не моб?

Тартарин откинулся в кресле, словно получил кулаком в лоб.

– Ты чего?

– Аргументация, – пояснил Тартарин, – похожая. Был как-то в нашей фирме один… Года полтора работал, на хорошем счету, исполнительный такой… а потом оказалось, что монстр, выпавший из-за глюка из виртуала!.. И то распознали случайно. Даже не распознали, а разработчики обнаружили баг, начали искать, нашли. Честно говоря, нам было жаль, когда его забрали. Хороший парень, исполнительный!.. Даже лучше некоторых из моих нынешних друганов.

Гавгамел сказал обидчиво:

– А чего смотришь в мою сторону?.. Если что не так, иди целуйся со своими мобами!.. Я вот различаю, кто моб, а кто нет, хотя когда на тебя смотрю, то всякие мысли в голове, даже пристойные, но я их отпинываю, понял? Потому что дружим с детства. А тогда мобов не было. Во всяком случае, разгуливающих по городу и косящих под людей.

Южанин изящно, почти как Ламмер, промакнул губы салфеткой, сказал лениво:

– Да брешет он, не видите?.. И ни в какой фирме не работал. Сразу после школы на пособии для недоразвитых… в смысле, для незанятых.

Но разговор уже угасал, наговорились, наобщались, каждый, по глазам вижу, начинает погружаться в свой виртуальный мир. Даже у Гавгамела, нашего железного Феликса, вид несколько отстранённый, мимика и жесты чуточку невпопад.

Я поднялся из-за стола и сказал веско:

– Прощаюсь до завтра!.. Запомнили?.. Завтра в это же время, а лучше с утра!.. С готовыми вариантами, как дальше.

Они исчезли раньше, чем я договорил. Как мне показалось, с излишней поспешностью, словно опасались, что предложу поработать ещё.

Вернувшись к себе, я прошёлся взад-вперед по комнате, в груди торичеллиева пустота, а сам как будто завис в пространстве между небом и землей.

– Ванда, – произнес я негромко, – ты меня слышишь?.. Ванда!

По дефолту её имя должно звякнуть в её сознании, где бы она ни была, я затаил дыхание и ждал, а когда ощутил её неслышное приближение, вздохнул с таким облегчением, словно спасся от неминуемой катастрофы.

Она вышла из пространства, лёгкая и солнечная, будто подсвеченная со спины прожектором, взглянула с доброжелательным интересом.

– Ого!.. Ты как выжатый лимон.

– Похоже, – согласился я. – Чай, кофе?

Мне почудилось, что от её улыбки осветилась вся комната.

– Ещё помнишь? – поинтересовалась она. – Да, сделай кофе. Зерна мелешь сам?

– Когда-то было такое, – согласился я. – Теперь слишком ленив.

– Но от кофе никак?

– Было бы слишком, – ответил я. – На такие жертвы ни за что.

Она чинно опустилась за столик, руки сложила на коленях, как тургеневская девушка, в больших глазах я прочел немой вопрос, но вместо ответа взял из пространства две фарфоровые чашки с горячим коричневым напитком, одну поставил перед нею, с другой сел напротив.

– Спасибо, – произнесла она, – по запаху чую, кофе… хорош.

– Лучший, – заверил я. – Не знаю, зачем существуют другие сорта, если все могут получить лучший из лучших?

– Вкусы разные, – напомнила она. – Дело ж не в доступности. Похоже, вы одолели очередной рубеж?

– Наполовину, – ответил я. – Хотя, может быть, только самый краешек, нам же не видно, сколько ещё там дальше. И, чувствую, эта ноша меня раздавит. Нужен кто-то покрепче!.

– Совсем размагнитился?

– Похоже. Неужели я всегда был таким?

Она сделала глоток, улыбнулась, ответила мягко:

– Ты потому выглядишь мямлей, что раньше других понял… нет, ощутил, за какое трудное дело взялись.

– Раньше других?

– Ты всегда был чутким, – напомнила она. – Даже слишком. А воскрешение – не математика, где всё чётко. Даже сингуляры не любят задачи, где нельзя заранее провести красные линии… Вопросы этики всегда привлекали больше бездельников, что не могли освоить даже алгебру, от мыслительных усилий у них болит голова…

– Так где же, – спросил я в лоб, – провести линию? Кого воскрешать, а кого… потом?

Она ответила серьёзно:

– Вы её и проведёте. На то и фёдоровцы.

– В каком месте линию?

– Сами определите, – ответила она светлым голосом. – Что, хотелось бы получить готовую? Нет уж, проводить красные линии – самое трудное.

Личико милое, эдакая простушка, сельская доярочка, взращённая на парном молоке и садо-огороде, но взгляд стал очень серьёзным, а в голосе звучит некая нотка, напомнившая о стальном кулаке в бархатной перчатке.

По мне прошла некая волна, словно вдали блеснул красный сигнал тревоги.

– Самое трудное, – повторил я. – И почему-то всё труднее?

– Уже заметил?

– Ещё как, – ответил я мрачно.

Глава 8

Она произнесла с рассчитанной, как мне почудилось, нерешительностью, словно старалась смягчить для меня некое неприятное известие:

– При счастливой жизни мозг начинает…

– Бездельничать?

Она покачала головой.

– Хуже, начинает терять вес и размеры. Правда, взамен умирающих нейронов рождаются новые, но их меньше исчезающих. И они… не такие активные, говоря понятным языком. Раньше бы сказали, от слишком сытой жизни мозги заплывают жиром.

Я прервал:

– Понял-понял. Думаешь, не замечаем?.. Сколько лет всего-то прошло, а уже видно. Глупеем, говоря языком невысокой науки. И никакие сингуляры не спасут, хотя у нас сосуды всегда чистые, никакой холестерин не налипнет.

– Но изменения очень медленные, – сказала она утешающе, – Очень.

– Будем жить и развлекаться долго, – ответил я мрачно. – Это ты хотела сказать? Сотни, а то и тысячи лет. Не, тысячи многовато, а вот одну наверняка протянем. Только мозг станет с бабуиний размером. Как-то не хочется.

Она сказала утешающе:

– Когда постепенно, вы и не заметите.

– Ну спасибо, – ответил я. – А как, чтобы не?

– Кто не хочет, – сказала она с некоторой наставительностью, – тот… не допускает. Как-то. Способов много.

– Ну да, – согласился я. – Прокачивать и прокачивать, пока прогресс не заметят сингуляры, да? И возьмут, как потерявшегося на улице котёнка, к себе?

Она улыбнулась.

– Ну зачем как котёнка…

– А как щенка?

– Уже теплее, – одобрила она. – Сингуляры не какой-то закрытый масонский орден! Кто хочет, тот присоединяется.

Я пробормотал:

– Но что-то их не видно… Как думаешь, невмешательство сингуляров в наш мир – это уважение к нам… или безразличие? Прости, что спрашиваю, но мне показалось, что ты из такого общества… где о них знают больше, чем мы здесь в московской глубинке.

Она мягко улыбнулась.

– Конечно, уважение. Ну такая формулировка.

– Правильная? – уточнил я.

– Правильная, – согласилась она, – но в ней в самом деле, ты прав, упаковано безразличие, как ни обидно. И даже стыдно, но, увы, так получилось.

– От сердца отлегло, – сказал я. – Лучше уж безразличие, чем враждебность.

Она сказала так же мягко:

– Посуди сам. Все, что знаете и умеете, сингуляры тоже знали и умели, ещё когда ими не были. Сейчас знают и умеют намного больше, сам знаешь. Но тебе трудно даже представить, насколько. Впереди такие просторы, дух захватывает!.. Ты же, когда закончил вуз и получил кандидатскую, как относился к своим старым друзьям по двору Ваське и Кольке, что работали укладчиками асфальта?

Я ответил с неловкостью:

– Ну да, сперва с насмешкой, потом со снисходительным пренебрежением. Иногда вспоминал, как шалили в детстве, но на ежегодные встречи одноклассников не ездил. Они даже анекдоты о виртуальном сексе не понимали! А когда я упоминал о горголетках, смотрели, как дети на скелет.

– Ну вот…

Я спросил в упор:

– Ты как бы не из этого мира. Имеешь отношение к сингулярам?

Она ответила мягко:

– Ты устал. Отдохни, завтра твой мозг будет работать лучше. И сам поймёшь.

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » »»