Бездна Никитин Юрий
– Гладко было на бумаге, – пробормотал вслух, – да забыли про овраги, а по ним ходить…
Вяло побрёл через площадь, как-то подсознательно забирая влево, чтобы повернуть и направиться обратно к своему дому. В теле нарастает непривычная усталость, появилось желание остановиться и запрыгнуть сквозь пространство прямо в комнату, так здорово оказаться в кресле или сразу на диване, и гори оно всё пропадом, у меня же есть миры, где я либо император, либо непобедимый пират и бунтовщик, а то и успешный любовник, соблазняющий королев…
В этих мирах, как в любом прошлом, уютно и сладостно прятаться от всех проблем. Потому раньше так популярны были фильмы и сериалы о попадунах в прошлое, где всё известно, понятно и где все мы герои. А сейчас пришел наркотик ещё круче: виртуальные миры, где творим все, что изволится…
– Держись, – шепнул себе сквозь стиснутые челюсти, – чрезмерные удобства есть зло.
За спиной послышался весёлый женский голос:
– Правда?.. Но ты весь укрякался, судя по виду, так что можно…
Она улыбалась, весёлая и солнечная, с виду простая милая деревенская девушка, крепенькая такая доярочка, взращённая на домашнем молоке и огороде, милая и довольная, которая любит всех животных, а они любят её.
Я круто развернулся, оглядел её с подозрением с головы до ног и обратно.
– Откуда знаешь?
Она засмеялась звонче.
– По тебе видно!.. Весь в тёмном облаке, вот-вот блеснет молния и та-а-ак бабахнет!
– Уже нет, – пробормотал я. – Уже нет… А ты нашла, где устроиться?
Она с тем же смехом в глазах покачала головой с пышно взбитыми волосами, похожая на одуванчик.
– А куда торопиться?.. Впереди вечность. Успеть можно всё и даже больше.
– Потому ничего и не делаем, – буркнул я.
Она посерьёзнела, взглянула с сочувствием.
– Да, это проблема. К сожалению, такое видишь не сразу.
– Это вот и нагнало, – сообщил я. – Увиделось.
Сочувствие в её глазах стало заметнее.
– А ты…
– Сама все поняла, – ответил я недовольно. – Вот-вот лбом шандарахнусь.
Она промолчала, но я видел, что хотела сказать. Когда вырастает впереди перед собой или другим проблема, то думаешь, как её решить или обойти, но в отношении другого такая подсказка тянет на вторжение в личную жизнь. В нашей жизни по негласным правилам каждый сам должен решать, как и что, а кто-то вообще не захочет и рыпаться, зачем, если и так хорошо, и тогда любой совет будет неуместным и грубым.
Она наконец произнесла:
– И… что думаешь?
– Стою на асфальте я в лыжи обутый, – процитировал я Гавгамела. – То ли лыжи не едут, то ли я… странноват.
Она качнулась передо мною, словно под порывом ветра, всё такая же лёгкая и солнечная, как акварель Щепетнова. Улыбается мило и понимающе, то ли ребёнок, то ли воплощенная мудрость Вселенной, – Трудно удариться, – произнесла она как бы сочувствующе, – если стоишь на месте.
– А мы даже лежим, – сообщил я едко. – Правда, и лежачих несёт в неведомую даль.
– Время такое, – сказала она беспечно и тут же уточнила, – время всегда… несёт. Но ты же здесь шеф? Крепись, командир должон быть примером. А плохие мысли пройдут, если их попинать.
– Не проходят, – признался я. – Вчера даже ночью проснулся с этой мыслью, если это мысль, а не чуйство.
– В туалет приспичило, – сказала она знающе. – Не пей много перед сном.
– Это да, – согласился я. – В туалете набралось на полраковины, пусть анализирует, что со мной не так, но всё же получается, что и ночью думал.
– Думать вообще вредно, – заявила она. – От этого морщины на лбу и под черепной крышкой.
Я посмотрел с подозрением. Ламмер принял бы за чистую монету, всё ещё отстаивает приоритет интуиции и озарений, для этого не надо думать, но меня не собьёшь, буркнул:
– А ты не думаешь вовсе?
Она улыбнулась, сказала неожиданно:
– Нравится среди небоскребов? А как насчет выбраться, к примеру, на речку?
– С удовольствием, – ответил я бездумно, сейчас выбраться можно на любой край света и так же моментально вернуться.
Она кивнула, дома исчезли, словно некто отдернул гигантский занавес с нарисованным городом. Перед нами и со всех сторон бескрайний мир с чистым голубым небом, где белоснежными овечками пасётся пара облачков, вдали зелёный лес, на этом берегу кучка деревьев в оранжево-красном уборе готовится к осени, а мы в двух шагах от воды, речушка несёт воды деловито и напористо, веет свежестью.
В груди слегка защемило, это же место, куда мы с Варькой часто убегали с уроков. Школа на самом берегу, забор отгораживал от воды высокий, но что нам забор, что нам запреты, если сердце жаждет свободы, а то и вовсе воли.
– Здорово, – сказал я. – Силёнки у тебя ещё те!.. Даже пространство не дрогнуло.
– А ты бы заметил?
– Конечно.
Она отмахнулось.
– Способов много, каждый привыкает к своим. Моя тётя самолётами не пользовалась, только поездами.
– Почему здесь? – спросил я в лоб.
Она ответила легко:
– Нравится. Люблю реки. А это особенная. Медленная такая, неспешная, как тысячи других, но ей и такой хорошо. Она собой довольна.
– Не капризная, – согласился я. – Тогда чуть ближе, почему именно в этом месте?
Её лицо излучает детскую невинность, спросила так же легко и беззаботно:
– А какая разница?..
Я не стал объяснять, что разница есть, мы явно здесь не просто так. Либо хорошо сканирует мою память, либо есть ключ к неким моим скелетам в шкафу.
– Кто ты? – спросил я в лоб.
Она улыбнулась, но взгляд изменился, сейчас уже не та хохочущая пустышка, какой показалась при первом знакомстве, что-то на миг проскользнуло от леди, что обязана владеть собой в любой ситуации.
– А ты как думаешь?
– Знаешь слишком много, – отрубил я.
– Все знают, – напомнила она.
– Из того, – уточнил я, – что у меня под замком.
Она поинтересовалась невинно:
– Разве ты не открыт?
– Не настолько, – ответил я. – Не настолько.
Она легко опустилась на траву, мне даже почудилось, что не примяла в первое мгновение, но потом да, села по-настоящему, как человек, который весит килограммов семьдесят-восемьдесят.
Нет, на вид в ней не больше шестидесяти.
– Где трупы закапываешь?
– Распыляю, – сообщил я. – Нужно в ногу с эпохой.
– Эпоха ещё та, – согласилась она. – Ты в самом деле не отстаёшь?
Я сдвинул плечами, наша эпоха вообще-то стоит, мир благополучия в прогрессе не нуждается, но в её голосе откровенная ирония, я сказал с неудовольствием:
– Злая ты, придушить бы тебя.
– А почему не придушишь? – поинтересовалась она. – Добрым стал?
Я буркнул:
– А вдруг из тебя выпадет что-то ценное, а мне складывать некуда.
– Обидно?
– Досадно.
Она улыбнулась.
– Не расстраивайся. Ничего из меня не выпадет, я сама всё лишнее чищу.
Что-то в её голосе насторожило, я поинтересовался:
– И много вычистила?
Она помедлила с ответом, даже губу прикусила в задумчивости.
– Да это скорее пожелание. На самом деле, если честно, ничего не убрала. Я жадная. Даже те неприятности, что были и когда-то сильно ранили, оставила. В неприкосновенности. Хай будэ!
Я поинтересовался, чувствуя, что перешагиваю некую запретную черту:
– А были… большие?
Она прямо взглянула мне в глаза.
– Огромные.
– Тогда почему?
Она чуть помедлила с ответом.
– Они тоже… что-то дали. Чем-то обогатили, хотя было больно. Потому и сохранила. Я оптимистка, в прошлом было много и хорошего. Даже прекрасного!
– Тогда хорошее бы оставила, – предложил я, – а плохое вычистила.
Она спросила мягко:
– Так поступил ты?
– Я не вычистил, – признался я, – просто загнал поглубже. А ты почему?
– Потому что плохое, – ответила она раздумчиво, – так тесно переплетено с хорошим… даже прекрасным!
Я даже вздрогнул, сам такое не решался признать, но даже ту боль не хочется терять, она не сама по себе, не сама.
– Так кто ты? – спросил я напрямик.
Она лукаво улыбнулась.
– Догадайся.
– Ты не из наших, – проговорил я несколько зажатым голосом. – В сети тебя нет. Значит, ты…
Она не сводила с меня взгляда.
– Продолжай.
Я стиснул себя в незримом кулаке так, что внутри пискнуло, и проговорил почти недрогнувшим голосом:
– Ты не из нашего мира!
Глава 3
Она взглянула на меня искоса, лицо вроде бы дрогнуло, хотя вряд ли, а если и дрогнуло, то нарочито, чтобы я увидел и оценил, затем произнесла тихим успокаивающим голосом:
– «Наш мир» – очень ёмкое понятие.
Трепет прошел по мне, как рябь по тихой поверхности озера под ударом холодного ветра. Кровь застыла в жилах, но ответить я сумел по-прежнему достаточно ровным и не вздрагивающим голосом:
– Ты поняла, что имею в виду. И подтвердила.
– Мы в одном мире, – пояснила она мягко. – Вселенная… принадлежит человеку. И сама уже почти человек.
Я спросил в упор:
– Что сингулярам понадобилось на грешной земле?
Она не стала ни подтверждать принадлежность к сингулярам, ни отрицать, уточнила мягко:
– Всё ещё грешной?..
– Мы же люди, – напомнил я. – Грешны по факту рождения. Так что?
Она улыбнулась.
– Догадываешься. Мы с вами разные, но всё равно, в общем-то, один вид. В широком понятии, конечно.
Я пробормотал:
– Чё, в самом деле?
Её улыбка показалась чуть грустной.
– Конечно, горячеголовые есть, есть… Жаждут оборвать все связи с Землёй, оставить вас, а самим уйти в Большой Отрыв.
Я спросил, едва шевеля замерзающими губами:
– И… как… удается?
Она ответила с лёгкой грустью в голосе:
– Это нечестно, сами понимают. Долг есть долг. Знакомо, да?.
Я сказал нехотя:
– Да, теперь ещё как. Но ваш долг… В чём он? Хотя да, понимаю, не объясняй.
– Понимаешь?
– Чувствую, – уточнил я. – Как муравьи смену погоды. А что, заметно?
– Ещё как, – заверила она. – Ты всегда возражал, когда твои друзья говорили, что сингуляры уйдут далеко во вселенную, а люди для них будут вроде амёб.
Я пробормотал:
– А разве не так?
– Сам знаешь, – ответила она. – Технические средства для воскрешения у вас растут не на огороде. Ненавязчиво получаете всё желаемое. А у нас всё ещё нет согласия, надо ли оставшимся навязывать более высокие стандарты жизни… вы же сочтёте любое вмешательство ущемлением вашей свободы, это инстинкт… Но и оставлять вас копаться в этом… в этой жизни честно ли? Свобода ли то, как мы поступаем с вами, или же просто махнули на вас рукой и занимаемся своими делами… Я понятно говорю?
– Предельно, – заверил я. – Как чугунным молотом по темечку. И к какому выводу пришли?
Она грустно улыбнулась.
– Ни к какому. Сингуляры – всё те же люди, жаждут заниматься своими интересными делами, а не возиться… Не обижайся, но ситуация примерно та ж, что у вас с воскрешаемыми. Не хочется, но нравственный долг велит.
– И что он подсказывает?
Она чуточку сдвинула плечиками.
– Может быть, это просто уловка от нежелания заниматься тягостным и совсем неинтересным делом? В общем, пришли к выводу, что нужно оставить вас жить так, как хотите. Все равно найдёте, в чём нас обвинять, это понятно. А по-настоящему помогаем только тем, кто возжелает оставить праздную жизнь и рискнуть шагнуть в наш нелёгкий мир.
Я всё не решался повернуть голову и взглянуть ей прямо в глаза, посматриваю искоса, всё та же, милая и естественная, какие-то особые признаки сингулярства не вижу. Хотя, конечно, это для меня такая, на самом деле может во мгновение ока рассыпаться на мириады нанитов и собраться на другом конце галактики в облике ящера или чего-нить необычного, вроде шагающего экскаватора, может жить в открытом космосе, купаться в кипящей магме или бродить по ледяным просторам бозонных звезд, промчаться через сверхновую, словно нейтрино, и не опалить прическу…
Она сказала мягко:
– Я человек, Сиявуш. Всё во мне в сохранности. Просто добавилось кое-что ещё…
Я смолчал, и так понятно, что этого «кое-что» больше, чем имели древние боги, но амёбе не понять и не вообразить, что может человек, а человеку не осмыслить возможности сингуляров.
Она улыбнулась чуточку грустно, медленно растаяла в воздухе, только её взгляд некоторое время оставался в пространстве, как улыбка чеширского кота.
После общения с Вандой мой дом кажется и мне каким-то месопотамским, всё старинное, хоть и умное, бродят неуклюжие домашние роботы, даже пылесос бесшумно шуршит и по-детски деловито сообщает, какую комнату прочистил, а в какой не сумел отодвинуть диван, за ним спряталась высохшая косточка сливы, прилипла к плинтусу, даже мощная струя воздуха не отлепляет.
Сердце время от времени начинает стучать чаще, как только вспоминаю детали разговора, а кровь бросается в голову, словно решаю невесть какое сложное уравнение.
Гавгамел ощутил мой зов, хотя я не послал и даже не сформулировал, вышел из стены, раздвинув её, словно половинки бархатного занавеса на сцене императорского театра.
Щель за ним тут же сомкнулась с мягким чмокающим звуком, будто вытащил ногу из болота.
Я развел руками, мол, извини, нечаянно получилось насчет зова, он остановился передо мной, огромный и мускулистый, словно Сизиф, накачавший мускулатуру своим уникальным методом бодибилдинга.
– Что-то случилось?
Голос его прогремел настолько мощно, что им тоже можно лупать скалы и стены, а взгляд полон сочувствия и некого непонятного понимания, словно знает обо мне нечто такое, что я сам стараюсь не вспоминать.
– Да норм, – пробормотал я, хотя голос даже для меня прозвучал неубедительно. – Как бы вот…
– Весь горишь, – сообщил он. – Ветеринара вызвать?
Я вздохнул, а он, убедившись, что до серьёзного ещё далеко, опустился в мягкое кресло, что мгновенно превратилось в деревянное и неудобное, такие были разве что в эпоху древних хеттов, тоже мне Рахметов.
Взгляд его оставался прикованным к моему лицу, я сказал с досадой:
– Взялись же мы решать эту задачку!.. Без неё бы жили и жили. И всё было хорошо и спокойно.
– Да ну? – спросил он.
Я уловил недосказанное, закончил с напускной бодростью:
– Мы так считаем, значит, так и было. А это чёртово воскрешение – будто Тунгусский метеорит в муравьиную кучу размером с Эверест.
Он сказал понимающе:
– Верно, в нашем мире от проблем отвыкли. Это хорошо?
– В краткосрочном, – ответил я, – точно хорошо! И прекрасно. А для оценки чего-то подлиннее прожили ещё не вовсе. Данных для анализа с гулькин пенис.
Он хмыкнул.
– А что такое гулька? Ладно, не объясняй. Это для анализа ещё не, а так вообще? Аналитики из нас хреновые, сам знаешь.
– «Вообще» не считается, – огрызнулся я. – Это ты из-за этого «вообще» скалу пошёл лупать… Ну лупание вряд ли что-то вылупит.
Он бросил на меня испытующий взгляд, сам как фараон на троне, прямой и контролирующий каждую мышцу, лицо неподвижное, но в голосе прозвучало некоторое участие:
– Ты же знаешь, я был хорошим сисадмином. И мне было пофигу, в какой квартире живу и в какой столовке питаюсь.
Он бросил взгляд, полный иронии, на обстановку, мне стало чуточку стыдно. Когда-то натащил в неё всего и всякого, но осталось только потому, что некогда избавиться, а не потому, что я всё тот же пещерный вещевик.
– Помню, – ответил я. – Да и мне было пофигу… в общем-то. Просто жил, как усе. Вообще-то и теперь… снова.
– Главное, – напомнил он с грустью в голосе, – чтобы работа была интересной, помнишь? Пахали без выходных и отпуска. Потом автоматизация вломилась и в мою область, а я, замученный нагрузкой, сперва обрадовался по своей неизжитой дури. Жалование сохранили и даже повысили в виде БОДа, я сразу решил, что куплю участок земли, построю домик, как мечтает жена, поставлю большую теплицу, огородик, посажу сад, чтобы свои яблоки и всякие там груши, теперь вот околачиваю…
– Помню, – повторил я. – У тебя всё получилось, даже больше.
– Намного больше, – согласился он угрюмо, лицо потемнело, а брови сдвинулись над переносицей. – Настолько намного, что споначалу было даже неловко. Словно украл что-то. А потом в самом деле понравилось жарить шашлычки на природе, доставать холодное пиво из холодильника, чистить тараньку… А какие валтасаровы пиры научился закатывать! Лукулл бы удавился от зависти. Даже умею отличать коньяки по выдержке!
– Если нравится, то чего…
Он снова скользнул взглядом по комнате.
– Нравится то, над чем раньше смеялся. Мол, тупые мещане… Сейчас стал умнее, да? Разностороннее? Но почему стало хуже от того, что стало лучше?
– Капризный, – сказал я. – Лопай что дают.
Он посмотрел пристально, понял, что и я за шуточками прячу то, что не хочу произносить вслух.
– А ты?
Его взгляд был испытующий и строгий, я прикусил язык, шутливый тон сейчас неуместен, ответил с неохотой, словно вынуждаю себя раздеваться догола на людной улице:
– Не знаю. Похоже, просто несет по течению. Как говно какое-то. Хотя жизнь именно та, о которой мечтали!.. Бесконечная, привольная, изобилие во всём, никаких угроз, всё исполняется по щучьему велению… Мы же о таком мечтали! И вот всё сбылось. Зажрались, наверное.
– А он, мятежный, – сказал он вопросительным тоном, – ищет бури?
– То детство, – ответил я. – Смешное, глупое, романтичное, а мы выросли из коротких штанишек. Но, похоже, до следующей ступени пока не совсем как бы вот, если смотреть сбоку и не очень прищуриваться. Но лупать сю скалу не пойду, не соблазняй!
Он шутки не принял, смотрит всё так же серьёзно, а я уже чувствовал, что и так сказал больше, чем хотел. При всей декларируемой открытости все равно у каждого свои скелеты, их могут знать только сингуляры, если восхотят, а друг другу стараемся не признаваться.
– Значит, – сказал он чуть увереннее, – и в нашей жизни, такой привольной и счастливой, должно что-то меняться. Хоть и не хочется. Похоже, человек без этого не совсем человек. Надо, Сиявуш, надо. Природа меняется, а мы нет?.. Подозреваю, она нас просто выбросит как несоответствующих. Неприжившихся.
– Как мёртвый груз?
– Или как мёртвый груз, – согласился он, – как отсохшие ветви дерева.
Я сказал с неохотой:
– Странный вывод. Какой-то пристёгнутый. При чём тут воскрешение?
– Дало толчок, – пояснил он. – А так я уже подумывал… Это вот с Пушкиным встряхнуло, заставило… Нет, скалу лупать пошёл раньше… А с Пушкиным как-то так непонятно, хоть не совсем вроде мимо, но чем-то задело, словно объёмным бабахом.
– Я тоже не так представлял, – согласился я. – А дьявол в деталях. Гладко было на бумаге… Но мы сделаем! Чуть больше трудностей, нестыковок, но всё уладим. У нас такие возможности!
– Это да, – подтвердил он безрадостно, – но дурням достались. Но ты прав, нужно всё так, чтобы даже Фёдоров похлопал по плечу перед строем!.. Так что встряхнись!.. Сегодня Пушкина выпускаем в как бы его мир, но стрёмно как-то.
Я буркнул:
– Планету оцифровывать не будем, но Петербург сделаем. Думаю, это уже в такой готовности, что даже нам не покажется декорациями. Пойдём, солнце российской поэзии ждёт!
Он посмотрел с интересом.
– Сейчас ночь?
Я отмахнулся.
– Да ладно, на время забудем о такой условности.
Он одобрительно хмыкнул.
В небе пролетели то ли фонари в виде экзотических птиц, то ли птицы, стилизованные под фонари с мощным, но неярким светом приятного спектра, развелось этих дизайнеров и модификаторов.
Перед нами пошла стелиться, как роскошный ковер, широкая дорожка слащаво розового света, словно в старину для девочек, ещё бы и лепестками роз посыпали, что-то со вкусом у адептов моды не то.
На ступеньках я успел перехватить и задавить импульс для рывка прямо через стену сразу в зал. Последнее время начинает раздражать тупое шагание из квартиры как бы на работу, но договорились же «оставаться людьми», иначе нас занесёт с нашими желаниями хрен знает куда, порушим идентичность, традиции и связь с матушкой-землёй.
И вообще, чем больше ограничений у человека, тем он выше по развитию, это запомнил ещё со школьной скамьи, хотя уже в моем школьном времени никаких скамей не было, но старые слова живее всех живых хайтековских новинок.
Южанин ждёт у нижней ступени моего дома, но всё так же возлежа на диване. Я бодро сбежал к нему, Южанин поднялся, диван тут же исчез, а он хвастливо отдал то ли честь, то ли салют в древнеримском стиле.
– Ave, Caesar, morituri te salutant!
– Почему на смерть? – спросил я настороженно.
Читать бесплатно другие книги:
