Меч королей Корнуэлл Бернард
– А ведь они не знают, что ты здесь, – вполголоса сказал мне Финан, имея в виду Ваормунда и остальных.
Я расстегнул нащечники, но держал щит высоко, наполовину скрывая лицо.
– Узнают, – процедил я.
– Но драться с Ваормундом буду я, – твердо заявил Финан. – Не ты.
– Жители Мерсии! – воззвал Этельхельм, потом выждал тишины.
Я заметил, как он бросил взгляд на западную стену и задержал его на миг: олдермен явно ждал сигнала о приближении войск Этельстана. Потом опять посмотрел на нас, не выдавая тревоги.
– Жители Мерсии! – снова провозгласил Этельхельм и кивком приказал знаменосцу выдвинуться вперед. Тот медленно помахал флагом – новым флагом, на котором олень Этельхельма главенствовал над драконом Уэссекса. Олдермен расстегнул золоченые нащечники шлема, чтобы люди могли видеть его узкое лицо: красивое и волевое, чисто выбритое и с глубоко посаженными карими глазами. – Сей флаг, – он указал на знамя, – это новый флаг Инглаланда! Это наш флаг, ваш и мой, стяг единой страны под властью единого короля!
– Короля Этельстана! – выкрикнул кто-то из наших рядов.
Этельхельм сделал вид, что не слышал этих слов. Он снова глянул на стены, потом безмятежно повернулся к нам.
– Одна страна! – зычно провозгласил он. – Это будет одна страна! Ваша и моя! Мы не враги! Наши враги – язычники, а где обитают язычники? Где правят ненавистные норманны? В Нортумбрии! Присоединяйтесь ко мне, и я обещаю, что каждый из вас получит свою долю богатств этой безбожной страны. Вы получите земли! Получите серебро! Получите женщин!
Эльфверд при этом осклабился и сказал что-то Ваормунду, и тот залился лающим смехом. Вздох Змея он по-прежнему держал в руке.
– Ваш король, – Этельхельм указал на ухмыляющегося племянника, – это король Уэссекса, Восточной Англии. Он предлагает вам прощение. Он предлагает вам жизнь! – И снова быстрый взгляд на дальнюю стену. – Вместе, – продолжил Этельхельм, – мы создадим единую страну для всех саксов!
– Всех христиан! – выкрикнул отец Ода.
Этельхельм посмотрел на него и наверняка узнал священника, сбежавшего в отвращении с его службы, но не выдал раздражения, а только улыбнулся.
– Отец Ода прав! – воскликнул он. – Мы создадим единую страну для всех христиан! Нортумбрия – это держава Гутфрита Язычника, и вместе мы завладеем ею, и вы, жители Мерсии, получите ее усадьбы, леса, стада и табуны, молодых женщин и пастбища!
Гутфрита? Гутфрита! Как в тумане я смотрел на Этельхельма. Гутфрит был братом Сигтригра, и если Гутфрит и вправду является королем, то, значит, Сигтригр, мой союзник, мертв. И если он мертв и это чума убила его, то кто еще умер в Эофервике? Наследником Сигтригра был мой внук, слишком юный, чтобы править, но неужто Гутфрит завладел троном?
– Господин! – прошептал Финан, толкнув меня сжимающей меч рукой.
– Сразившись со мной здесь, – продолжил Этельхельм, – вы выступите против помазанного Богом короля! Вы воюете за бастарда, рожденного от шлюхи! Но бросьте щиты и вложите мечи в ножны, и я дам вам землю и поведу против нашего настоящего врага, врага всего христианского Инглаланда! Я отдам вам Нортумбрию!
Он замолчал. Повисла тишина, и я понял, что воины Румвальда прислушиваются, почти уже готовы принять преподнесенную им Этельхельмом ложь за правду.
– Я дам вам богатство! – пообещал Этельхельм. – Я отдам вам земли Нортумбрии!
– Не тебе ими распоряжаться, – огрызнулся я. – Ты вероломный ублюдок, эрслинг, сын рябой потаскухи, кусок вонючего дерьма, ты лжец! – Финан пытался меня остановить, но я стряхнул его руку и вышел вперед. – Ты слизь из выгребной ямы! – Я плюнул в сторону Этельхельма. – И я раздам твои земли, все твои земли, народу Мерсии!
Олдермен воззрился на меня. Эльфверд и Ваормунд тоже глядели во все глаза, и постепенно до всех троих начало доходить, что хоть и растрепанный, но перед ними я, их враг. И клянусь, что я заметил, как на миг на лице у Этельхельма отразился страх. Страх пришел и ушел, но Этельхельм заставил коня податься назад. Он ничего не сказал.
– Я – Утред Беббанбургский! – обратился я к строю западных саксов. – Многие из вас сражались под моим знаменем. Мы сражались за Альфреда, за Эдуарда, за Уэссекс. Теперь же вам предстоит умирать за этот кусок куньего дерьма! – Я указал Осиным Жалом на Эльфверда.
– Убить его! – взвизгнул Эльфверд.
– Господин? – прорычал Ваормунд, обращаясь к хозяину.
– Убей его! – отрезал Этельхельм.
Я был вне себя от гнева. Гутфрит стал правителем? Горе снедало меня, грозя захлестнуть, но еще я чувствовал ярость. Ярость на то, что Этельхельм даже думать посмел о раздаче моих земель, а его вонючий племянничек может стать королем беббанбургских полей. Мне просто хотелось убивать.
Но Ваормунду тоже хотелось убивать. Он был крупнее, да и про его проворство в бою я тоже не забыл. Он обладал мастерством, необходимым для воина в обращении с мечом, копьем или секирой. Ваормунд был моложе, выше, сильнее и, вероятно, быстрее. Может, я и не уступил бы ему в скорости, если бы не был избит и меня не тащили по земле за его лошадью. Мое тело покрывали синяки, я страдал от боли и очень устал.
Но еще я был зол. То был холодный гнев, не дающий разрастись горю, гнев, жаждущий уничтожить Ваормунда и его репутацию, заработанную за мой счет. Верзила медленно шел ко мне, гравий ведущей к воротам дороги хрустел под его сапожищами, на изуродованном лице играла ухмылка. Щита у него не было, только мой меч.
Я бросил щит на дорогу, переложил Осиное Жало в левую руку, а правой вытащил взятый взаймы меч. Финан предпринял последнюю попытку остановить меня – шагнул ко мне и протянул руку.
– Назад, ирландская мразь, – проурчал Ваормунд. – Ты следующий.
– Мой бой, – сказал я Финану.
– Господин…
– Мой бой, – повторил я громче.
Медленно шагая навстречу противнику, я подумал о том, что Этельхельм допускает ошибку. Почему он ждет? Почему не попытался сразу сокрушить нас и закрыть ворота? А позволив Ваормунду сойтись со мной в поединке, он дает Этельстану дополнительное время, чтобы поспеть к нам. А быть может, Этельхельм знает больше меня, и высланные им через западные ворота воины уже сражаются с мерсийцами за стенами, и Этельстан слишком занят, чтобы прийти? Я снова обратил внимание, как Этельхельм посмотрел на стены, но опять на его лице не отразилось тревоги.
– Убей его, Ваормунд! – воскликнул олдермен.
– Искалечь его! – тонким голосом приказал Эльфверд. – Убью его я! Искалечь его для меня!
Ваормунд поманил меня левой рукой.
– Подойди! – проворковал он мне, будто ребенку. – Подойди и стань калекой.
Тогда я остановился и замер. Если Этельстан идет, мне нужно выиграть как можно больше времени. Поэтому я ждал. Пот разъедал глаза. Под шлемом было жарко. Все болело.
– Испугался? – спросил Ваормунд и рассмеялся. Потом повернулся к западным саксам, стоящим позади Этельхельма. – Он меня испугался! Вот Утред Беббанбургский! Один раз я уже побил его! Тащил его голого за хвостом своего коня! А вот его меч! – Он высоко поднял Вздох Змея. – Это хороший меч.
Верзила снова вперил в меня взгляд темных, жестоких, как у зверя, глаз.
– Ты не заслуживаешь такого клинка! – рявкнул он. – Ты трусливое дерьмо!
– Убей его! – призвал Этельхельм.
– Искалечь его! – пронзительным голоском вновь велел Эльфверд.
– Подходи, старик. – Ваормунд снова поманил меня. – Подходи!
Люди смотрели. Я не двигался. Меч я держал опущенным. У меча не было имени. Пот струился по моему лицу. Ваормунд бросился вперед.
Атаковал он внезапно и, для такого здоровяка, очень стремительно. В правой руке верзила сжимал Вздох Змея, левая оставалась свободной. Ему хотелось покончить со схваткой быстро. Я не облегчал эту задачу атакой, поэтому он решил напасть сам. Его расчет состоял в том, чтобы мощным ударом Вздоха Змея отбить в сторону мой меч, потом врезаться в меня всей своей массой, сбить с ног, обезоружить и отдать на милость Эльфверда. «Так сделай то, что его обескуражит», – сказал я себе и шагнул вправо, чего он и ожидал, а потом бросился прямо на него. Я ударил его левым плечом, и боль была яростной и резкой. Я надеялся, что Осиное Жало проткнет кольчугу, но противник в самый последний момент развернулся ко мне, и, когда мы столкнулись, клинок только скользнул ему по поясу. Я ощутил воняющее элем дыхание и смрад пропитавшейся потом кожаной поддевки доспеха. Это было все равно что наскочить на быка, но я приготовился к столкновению, а Ваормунд нет. Он слегка пошатнулся, но удержался на ногах, а потом быстро взмахнул Вздохом Змея. Я отразил удар Осиным Жалом и заметил, как левая его рука метнулась ко мне. Верзила еще не совсем обрел равновесие, и мне удалось шагнуть назад прежде, чем он схватил меня. Я развернулся и сделал выпад взятым взаймы мечом, но враг оказался слишком проворным и уклонился.
– Живее! – торопил Этельхельм. Он, верно, понял, что этот поединок – пустая трата времени. Времени, которого у него нет. Но олдермен сознавал также, что моя смерть подорвет дух мерсийцев и облегчит их избиение, поэтому не мешал Ваормунду убить меня. – Приятель, заканчивай с этим делом, – бросил он раздраженно.
– Кусок дерьма с севера, – выругался Ваормунд, а потом осклабился. – Они там на севере все сдохли! А скоро сдохнешь и ты.
Он приблизился на полшага, вскинув Вздох Змея, но я не пошевелился. Я следил за его глазами и понял, что это ложный ход. Ваормунд отступил.
– Хороший меч, – бросил он. – Куда лучше, чем заслуживает такой засранец, как ты.
Ваормунд двинулся на меня снова, на этот раз всерьез, сделал выпад Вздохом Змея и опять попытался сбить меня с ног своим весом, но я отвел Вздох Змея вправо длинным мечом, а сам шагнул влево. Верзила, поворачиваясь ко мне, рубанул с неудобной руки. Я встретил удар своим мечом, и сталь зазвенела о сталь. Потом я сместился вправо, еще ближе к нему, заходя под его руку с оружием, и, продолжая двигаться, нацелил Осиное Жало ему в живот.
Я понял в этот миг, что совершил ошибку и он меня одурачил. Я сделал именно то, чего хотел противник. Мне вдруг вспомнилась схватка на террасе над Темезом и как он ухватил меня за кольчугу. Это был его излюбленный прием. Враг подпускал меня поближе, чтобы схватить и встряхнуть, как терьер крысу. В этом маневре вес и сила дают ему решающий перевес. И вот теперь я оказался очень близко. Я проскальзывал мимо него, все еще забирая вправо, его левая ручища протянулась ко мне. Мне следовало бы отскочить, но мысль эта пришла слишком поздно, терять было нечего, поэтому я нанес укол саксом. Не обращая внимания на дикую боль в левом плече, я вогнал Осиное Жало со всей силой, какую смог собрать. Ох и тяжко дался мне этот укол, боль была просто ужасная. В стремлении вонзить клинок поглубже я застонал вслух, но продолжал давить вопреки всему.
Ваормунд уже хватал меня за нащечник, но Осиное Жало оказалось проворнее. Оно проткнуло кольчугу и кожу, прошло через толстый слой мышц и погрузилось на половину длины ему в брюхо. Пытающаяся достать меня рука упала, верзила, скривившись от боли, отпрянул так быстро, что вырвал из моей руки сакс, так и оставшийся торчать из его живота. Среди прорезанных клинком металлических колец проступила кровь.
– Ты медлителен, – сказал я, подавшись назад. Это были первые мои слова, обращенные к нему.
– Ублюдок, – процедил он и, не обращая внимания на сакс в потрохах, снова бросился на меня.
До того он держался презрительно, теперь же в нем осталась только ярость. Ваормунд рубил Вздохом Змея, нанося короткие свирепые удары, от которых мой клинок звенел. Я вынужден был пятиться перед необоримой силой его натиска. Но гнев разгорячил противника, затуманил рассудок, и его удары, хотя и чудовищной силы, не сложно было отражать. Я дразнил его: называл безмозглым куском дерьма, говорил, что мать испражнила его, а не родила, напомнил, что по всей Британии идет молва, что он лижет задницу Этельхельму.
– Червяк, ты подыхаешь, – насмехался я. – Меч в брюхе убивает тебя!
Ваормунд понимал, что, скорее всего, это так. Мне доводилось видеть людей, оправившихся от разных ужасных ран, но удар в живот, как правило, оказывался смертельным.
– Ты будешь умирать медленно и в муках, – обещал я ему. – А меня люди запомнят как человека, прикончившего Этельхельмова подлизу.
– Ублюдок! – Ваормунд едва не рыдал от ярости.
Он понимал, что почти неизбежно умрет, но жаждал убить меня и тем самым спасти свою репутацию. Я встретил очередной замах Вздоха Змея, и от силы этого удара рука моя задрожала. Вздох Змея поломал немало клинков, но каким-то чудом мой заемный меч до сих пор выдерживал все испытания. Ваормунд сделал быстрый выпад, я отскочил и едва не споткнулся о камень. Верзила теперь ревел, наполовину от ярости, наполовину от боли. Осиное Жало глубоко засело у него в кишках, терзая их, и кровь просачивалась через кольчугу и капала на землю. Ваормунд попытался вырвать меч, но плоть крепко держала клинок, и стало только хуже. Оставив все как есть, детина сделал новый выпад, но уже не такой быстрый. Я отвел его клинок в сторону и совершил ответный выпад, целя ему в лицо, но потом опустил меч и нанес удар по рукояти Осиного Жала. Ваормунду было больно, я видел это по его глазам. Он отшатнулся, покачнулся, потом обрел новую ярость и новую силу. Ваормунд наседал отчаянно, тесня меня одним мощным ударом за другим, крякая при каждом усилии. Часть из них я отражал, от иных уходил, довольствуясь тем, что Осиное Жало убивает врага медленно, тем самым даруя нам время. Ваормунд слабел, но запас его сил был таким огромным, что мне приходилось пятиться к «стене щитов» Румвальда. Увидев, как я вогнал Осиное Жало в брюхо Ваормунда, мерсийцы разразились криками, но теперь они молчали, завороженные мощью этого великана, способного с мечом в животе атаковать с такой сумасшедшей яростью. Ему было больно, двигался он все тяжелее, но при этом не оставлял попыток зарубить меня.
Потом на западе пропел рог. Настойчиво пропел. Он доносился со стен, и звук этот наполовину остановил Ваормунда.
– Давай! – взревел Этельхельм. – Давай!
Он обращался к своей «стене щитов», приказывая наступать, уничтожить нас, закрыть ворота.
Ваормунд обернулся на миг на голос хозяина, и мой взятый взаймы меч, лезвие которого было все в зазубринах от яростных атак Вздоха Змея, проскользнул под косматую бороду и вошел в горло. Кровь струей ударила в знойный воздух. Верзила, полностью обессиленный, повернулся ко мне и краткий миг просто смотрел с явным недоумением. Он открыл рот, собираясь сказать что-то, но кровь потекла у него по губам, и Ваормунд медленно упал на колени на пыльный гравий, пропитанный его кровью. Он все еще смотрел на меня, но теперь как будто умоляя сжалиться. Но во мне не было жалости. Я снова ударил по рукояти Осиного Жала, и Ваормунд заскулил, потом повалился набок.
– Убейте их всех! – ревел Этельхельм.
Мне едва хватило времени, чтобы уронить окровавленный заемный меч, наклониться и вырвать из слабеющих пальцев Ваормунда Вздох Змея. Потом я побежал или, точнее, «порысил» обратно к нашему строю, где Финан вручил мне брошенный мной щит. Снова загрохотали барабаны. Рог все еще тревожно гудел. А воины Уэссекса шли, чтобы убить нас.
* * *
Шли они медленно. Поэты уверяют, что люди бросаются в битву, стремясь к убийству, как влюбленный на свидание, но «стена щитов» – страшная штука. Воины из Уэссекса понимали, что яростный натиск не поможет и достичь главных ворот за нашей спиной они смогут, только держа плотный строй и сомкнув наложенные друг на друга краями щиты. Поэтому они шли неспешно, их настороженные и мрачные лица выглядывали поверх окованных железным ободом щитов с изображением оленя. У каждого третьего было укороченное копье, остальные вооружились саксами или секирами. Осиное Жало я оставил в брюхе у Ваормунда, а оно мне сгодилось бы. Длинный меч – не оружие для «стены щитов», но я сжимал Вздох Змея, и ему предстояло мне послужить.
– Наш король идет! – воззвал я. – Сдержите их!
– Убейте их! – верещал Эльфверд. – Уничтожьте!
Западные саксы держали копья опущенными. Я предполагал, что задние ряды могут метать их, но ни одно не прилетело. Зато люди Витгара кидали копья поверх наших голов. Острия с глухим стуком вонзались в щиты уэссексцев.
– Проломите их строй! – кричал Этельхельм.
И они шли вперед по-прежнему осторожно и перешагивали через исполинский труп Ваормунда. Щиты их постоянно клацали, задевая друг друга краями.
Враги были уже совсем близко. Они смотрели в глаза нам, мы – им. Люди затаивали дыхание, собираясь с мужеством перед столкновением. Резкие команды гнали их вперед.
– Убейте их! – возбужденно вопил Эльфверд. Он выхватил меч, но благоразумно держался подальше от боя.
– За Бога и короля! – издали клич западные саксы.
И началось. С криками, одним махом они преодолели последние два шага, наши щиты столкнулись и загрохотали. Мне на щит давили, я упирался. Секира врубилась в обод, едва не задев голову, воин со стиснутыми зубами и в грубо починенном шлеме корчил яростные рожи всего в нескольких дюймах от моего лица. Он пытался ткнуть саксом мимо края щита, пока секирщик отжимал щит вниз, но лезвие секиры скользнуло по сделанной ею зарубке, и я налег снова, оттеснив корчащего рожи назад. Финан, должно быть, достал его клинком, потому что воин повалился и дал мне возможность нанести Вздохом Змея укол секирщику.
Стоны людей. Звон клинков. Священники, призывающие своего Бога истребить нас. Мерсийский копейщик у меня за спиной просунул древко мимо моего щита. Я слышал голос Этельхельма с ноткой паники, призывающий своих воинов закрыть ворота. Когда он закричал, я поднял голову и на миг встретился с ним взглядом.
– Заприте ворота! – пронзительно верещал олдермен.
Секира ударила по моему щиту. Я стряхнул лезвие, а мерсиец ткнул копьем. Я выбросил вперед Вздох Змея, почувствовал, что он уперся в дерево, и кольнул снова, но тут Румвальд зажал мой локоть, навалившись на меня. Он заскулил, потом уронил щит и упал. Копейщик у меня за спиной попытался занять его место, но Румвальд отчаянно бился, крича в агонии, и мешал ему. Уэссекское копье пронзило кольчугу Румвальда, потом милосердная секира обрушилась на шлем, проломив ему череп. Копейщик попытался достать западного сакса, но тот перехватил ясеневое древко и тянул его на себя, пока Вздох Змея не уткнулся ему в подмышку.
– Бейте их! – визжал Эльфверд. – Бейте их! Убивайте! Убейте их всех!
– Вы должны закрыть ворота! – ревел Этельхельм.
– Бог с нами! – Отец Ода охрип.
Кто-то в нашем заднем ряду кричал, подбадривая нас. Раненые стонали, умирающие вопили, присущий бою запах крови и дерьма бил мне в ноздри.
– Сдерживайте их! – орал я.
Наконечник копья или сакс достал мое левое бедро. Финан нанес укол. Копейщик из второго ряда перешагнул через тело Румвальда, и его щит сомкнулся с моим. Он продержался достаточно долго, чтобы один раз ударить копьем, потом секира опустилась ему на плечо, оставив глубокую рану, и воин повалился рядом со своим командиром. Секирщик, светловолосый детина с забрызганной кровью бородой, замахнулся на меня. Я вскинул щит, встречая удар, доска треснула в том месте, куда он пришелся. Я резко опустил щит и нацелил Вздох Змея ему в глаза. Воин отпрянул. Другой воин занял место умирающего мерсийца и ударил укороченным копьем, вогнав острие секирщику в пах. Секира вывалилась у того из рук, он взвыл и, подобно Ваормунду, осел на колени. Между «стенами» валялись убитые и умирающие, и врагам приходилось перебираться через тела, в попытке мечами и копьями проложить себе путь к воротам. Барабаны продолжали бить, щиты трещали, западные саксы теснили нас, давя числом.
Потом позади меня послышались рев, крики, топот копыт; кто-то толкнул меня в спину, заставив опуститься на колени. Обернувшись, я увидел всадника, орудующего поверх моей головы длинным копьем. Следом появились и другие: всадники прибывали. Кличи мерсийцев звучали все громче. Я с трудом поднялся. Финан отбросил сакс и достал Похитителя Душ, потому что западных саксов оттеснили, дав нам место для длинных клинков.
– Круши их! – воззвал другой голос, и взгляд мой выхватил на миг Этельстана.
В блестящем шлеме из отполированной стали, окованном золотом, он врубался на скакуне в ряды уэссексцев. Пришел король-воин, славный в золоте, безжалостный в стали, длинным мечом поражая врагов. Его воины гнали коней вслед за ним, орудуя копьями, противник дрогнул.
Строй западных саксов просто рассыпался. Длинные копья мерсийских всадников доставали далеко, хотя в другой битве это имело бы мало значения. Лошадей легко ранить, а испуганная лошадь становится бесполезной для всадника. Но в тот день, у Ворот Убогих, конница мчалась яростным потоком, и вел ее король, рвущийся в бой. Грудь его жеребца была в крови, но конь скакал, вставал на дыбы, молотил тяжелыми копытами. Этельстан гнал воинов вперед, размахивая обагренным мечом, и наша «стена щитов», спасенная от гибели, воспрянула духом. Строй, такой короткий и уязвимый, устремился следом. Бритвульф вернулся и примкнул к атаке, призывая своих воинов следовать за ним. Потом конники Этельстана раскололи вражескую «стену щитов», и западные саксы рассеялись в панике.
Итак, один король пришел, а другой бежал.
* * *
– Иисус милосердный, – пробормотал Финан.
Мы сидели на нижней ступени лестницы, ведущей на верхние площадки, откуда убегали противники. Я снял шлем и бросил его на землю.
– Проклятущая жара, – буркнул я.
– Лето, – вяло отозвался Финан.
Все новые потоки воинов Этельстана вливались в ворота. Восточные англы, угрожавшие поначалу нам, побросали щиты и давали понять, что происходящее в городе их не касается. Некоторые вернулись к воротам в поисках эля. Они делали вид, что не замечают нас, а мы не замечали их. Иммар принес мне Осиное Жало. Меч лежал на земле передо мной, в ожидании, когда его вычистят. Вздох Змея покоился на моих коленях, и я постоянно трогал клинок, едва способный поверить в то, что обрел его снова.
– Ты выпотрошил того ублюдка, – сказал Финан, кивнув в сторону трупа Ваормунда.
Тут же валялось еще сорок или пятьдесят убитых из «стены щитов» Этельхельма. Раненых оттащили в тень, где они стонали.
– Он был быстр, – заметил я, – зато неуклюж. Я такого не ожидал. Думал, он лучше.
– Здоровенный мерзавец.
– Это да. – Я посмотрел на свое левое бедро. Кровотечение остановилось. Рана оказалась неглубокой. Меня разобрал смех.
– Что смешного? – спросил ирландец.
– Я дал клятву.
– Ты всегда был дураком.
Я кивнул:
– Поклялся убить Этельхельма и Эльфверда, но не сумел.
– Ты пытался.
– Я пытался сдержать клятву.
– Они, наверное, уже мертвы, – заметил Финан. – И они бы не погибли, не возьми ты ворота. Так что свою клятву ты сдержал. А если они еще не мертвы, то скоро будут.
Я смотрел на город, где продолжалась бойня.
– Однако недурно было бы прикончить обоих, – с тоской пробормотал я.
– Бога ради, ты и так уже сделал достаточно!
– Мы, – поправил его я. – Мы сделали достаточно.
Этельстан и его люди на улицах Лундена устроили охоту на Этельхельма, Эльфверда и их сторонников. А таких осталось мало. Восточные англы не хотели за них сражаться, да и многие из западных саксов просто побросали щиты и оружие. Хваленая армия Этельхельма, самая большая за многие и многие годы, оказалась хрупкой, как яичная скорлупа. Этельстан стал королем.
И в тот вечер, когда висящая над Лунденом дымная пелена окрасилась багряным светом заходящего солнца, король послал за мной. Теперь он был королем Уэссекса, королем Восточной Англии и королем Мерсии.
– Все это – одна страна, – заявил он мне тем вечером.
Мы сидели в большом зале Лунденского дворца. Изначально он был построен для мерсийских государей, затем занят Альфредом Уэссекским, потом его сыном, Эдуардом Уэссекским, а теперь стал собственностью Этельстана. Но Этельстана какого? Инглаландского? Я заглянул в его темные, умные глаза, так похожие на глаза его деда Альфреда, и понял, что он думает о четвертом саксонском королевстве – Нортумбрии.
– Государь, ты дал клятву, – напомнил я.
– Воистину так, – сказал он, глядя не на меня, а на зал, где за двумя длинными столами собрались командиры его войска.
Здесь были Финан и Бритвульф, Витгар и Мереваль. Все пили эль или вино, потому что это был пир, торжество, и победители наслаждались яствами, принадлежавшими побежденным. Кое-кто из западных саксов тоже пировал: те, кто быстро сдался и принес клятву верности новому господину. Большинство все еще были в кольчугах, но Этельстан снял доспех и надел черную куртку из дорогой ткани, поверх которой набросил плащ густого синего цвета. Кайма плаща была расшита золотой нитью, на шее у него висела золотая цепь с золотым крестом, а на голове красовался простой золотой венец. Это был уже не мальчик, которого я долгие годы защищал от врагов. Теперь у него было суровое лицо короля-воителя. И выглядел он как король: высокий, статный и красивый. Но не поэтому враги дали ему прозвище Фэгер Кнапа. Эту презрительную кличку они пустили в ход потому, что Этельстан носил длинные черные волосы, которые заплетал в дюжину косичек, перехваченных золотой тесьмой. Перед пиром, когда меня пригласили разделить с ним место за высоким столом, он заметил, как я смотрю на поблескивающие под золотым венцом ленточки, и с вызовом посмотрел на меня.
– Король и выглядеть должен по-королевски, – словно оправдываясь, сказал он.
– Ну конечно, государь, – ответил я.
Этельстан вперил в меня свои умные глаза, пытаясь понять, не насмехаюсь ли я над ним, но, прежде чем он успел что-то вымолвить, я опустился на одно колено.
– Государь, меня радует твоя победа, – смиренно заявил я.
– Так же и я благодарен тебе за твой вклад, – ответил он.
Потом поднял меня и заставил сесть по правую от себя руку. И, глядя на пирующих воинов, я и напомнил про данное мне обещание.
– Я в самом деле поклялся, – подтвердил он. – Поклялся не вторгаться в Нортумбрию, пока ты жив. – Этельстан помедлил и потянулся за серебряным кувшином с эмблемой в виде оленя Этельхельма. – И ты можешь быть уверен, что я сдержу эту клятву. – Говоря это, он осторожно подбирал слова и продолжал смотреть в зал, но потом повернулся ко мне с улыбкой. – И я благодарен Богу, лорд Утред, что ты жив. – Этельстан налил мне вина из кувшина. – Мне сообщили, что ты спас королеву Эдгифу?
– Да, государь. – Мне до сих пор казалось странным обращаться к нему так, как я обращался к его деду. – Насколько мне известно, она в безопасности в Беббанбурге.
– Ты хорошо поступил, – одобрил король. – Можешь отослать ее в Кент и заверить в моей защите.
– И в отношении ее сыновей тоже?
– Ну конечно! – В его тоне угадывалось возмущение тем, что мне понадобилось даже задавать этот вопрос. – Это же мои племянники! – Он потягивал вино, глядя на столы под нами. – И еще я слышал, что ты держишь пленником Этельвульфа?
– Верно, государь.
– Пришли его ко мне. И отпусти священника. – Он не дожидался моего согласия, не допуская мысли, что я ослушаюсь. – Что тебе известно про Гутфрита?
Этого вопроса я ожидал, потому что Гутфрит, брат Сигтригра, унаследовал трон в Эофервике. Сигтригр умер от чумы, и это было почти все, что Этельстан знал о делах на севере. До него дошла весть, что мор прекратился, и он приказал открыть дороги на Эофервик, но о событиях в Беббанбурге ему не было известно ничего. Не знал он ни о судьбе своей сестры, супруги Сигтригра, ни о моих внуках.
– Государь, могу сказать только, что Сигтригр не любил брата, – дал я осторожный ответ.
– Он норманн.
– Разумеется.
– И язычник, – произнес он, глянув на серебряный молот, до сих пор висевший у меня на груди.
– А некоторые язычники, государь, помогли удержать ворота Крепелгейт открытыми для тебя, – огрызнулся я.
Он только кивнул, вылил остатки вина в свой кубок, потом встал и постучал пустым кувшином по столу, призывая зал к тишине. Чтобы гомон стих и все воины посмотрели на него, Этельстану пришлось постучать раз десять. Он поднял кубок:
– Я хочу поблагодарить лорда Утреда, – король повернулся и кивнул мне, – который сегодня преподнес нам Лунден!
Воины разразились криками, а мне захотелось напомнить Этельстану про помощь Бритвульфа, смерть бедолаги Румвальда, да и про то, сколько хороших людей дрались под Крепелгейтом, готовые сложить голову, а кое-то и сложил. Но прежде чем я успел сказать это, Этельстан повернулся к отцу Оде, сидевшему по левую от него руку. Король предложил священнику службу при дворе – то было предложение, от которого Ода не мог отказаться.
Этельхельм погиб. Его перехватили при попытке сбежать через западные ворота. Мереваль, присоединившийся к главной армии, был одним из тех, кто поднял олдермена на копья. Эльфверд откололся от дяди и всего с четырьмя воинами попытался улизнуть через Лунденский мост, но обнаружил, что дорогу ему преграждает форт на южной стороне: он так и оставался под контролем горстки моих дружинников. Он умолял пропустить его, сулил золото, и наши воины согласились, но, когда Эльфверд въехал в ворота, стащили с коня, отобрали и золото, и корону. Его четверо телохранителей просто смотрели.
Потом, когда люди насытились, пирующие запели, и зазвучала арфа, Эльфверда привели к Этельстану. В зале горели свечи, тени от языков пламени плясали на высоких балках. Юнцу было двадцать лет, но выглядел он лет на шесть или семь моложе. Его стерегли два воина. Вид у него был перепуганный, круглое, как луна, лицо перекосилось от рыданий. Дорогую кольчугу заменила домотканая рубаха, доходившая до колен. Пленника втолкали наверх по лестнице, ведущей на помост. Арфист прекратил играть, пение смолкло, Этельстан поднялся и встал перед столом, так что все в притихшем зале видели встречу сводных братьев. Один был высоким и властным, другой жалким. Стражник держал корону, которая была на Эльфверде во время боя. Этельстан взял ее. Повертел, так что изумруды заиграли в пламени свечей, потом протянул Эльфверду.
– Надень ее! – обратился он к сводному брату, стоящему на коленях. – И встань.
Принц молча поднял голову. Руки его тряслись.
Этельстан улыбнулся.
– Ну же, брат, – сказал он и подал Эльфверду левую руку, помогая подняться с колен, после чего вручил ему корону. – Носи ее с гордостью! Это дар тебе от нашего отца.
Эльфверд удивился, но заулыбался, поверив, что останется королем Уэссекса, пусть и в вассальной зависимости от Этельстана, и возложил корону себе на голову.
– Я буду верен, – пообещал он сводному брату.
– Конечно будешь, – ласково промолвил Этельстан, потом посмотрел на одного из стражей. – Твой меч, – потребовал он и, приняв длинный клинок, наставил его на Эльфверда. – А теперь ты принесешь мне клятву.
– Охотно, – промямлил пленник.
– Коснись меча, брат, – велел Этельстан, все так же ласково.
А когда Эльфверд робко положил руку на клинок, Этельстан сделал выпад. Это был прямой, сильный укол между ребрами. Несчастный отшатнулся, Этельстан последовал за ним, и меч пронзил юнцу сердце. Кое-кто в зале охнул, служанка завизжала, отец Ода осенил себя крестом. А Этельстан просто наблюдал за смертью своего брата[7].
– Отвезите его в Винтанкестер, – приказал он, когда кровь перестала течь и последние судороги прекратились. Потом вытянул из раны меч. – Похороните рядом с отцом.
Украшенная изумрудами корона скатилась со стола и стукнулась мне о лодыжку. Я поднял ее и на несколько ударов сердца задержал в руках. То была корона Уэссекса, корона Альфреда, и мне вспомнилось, как перед смертью он сказал мне, что это терновый венец. Я положил ее на скатерть и посмотрел на Этельстана:
– Государь, твоя корона.
– Нет, пока меня не коронует архиепископ Ательм, – возразил Этельстан.
Архиепископ, которого держали во дворце почетным пленником, сидел за высоким столом. Он выглядел смущенным, руки его тряслись, пока он ел и пил, но в ответ на слова Этельстана нашел в себе силы кивнуть.
– Лорд Утред, ты придешь на церемонию, – повелительным тоном продолжил Этельстан, имея в виду, что я должен видеть торжественный момент, когда венценосный шлем Уэссекса возляжет на голову нового короля.
– Государь, с твоего позволения, я бы предпочел поехать домой, – попросил я.
Этельстан подумал мгновение, потом коротко кивнул.
– Даю тебе разрешение, – ответил он.
Мой путь лежал домой.
* * *
Через какое-то время до нас дошли вести о коронации Этельстана. Церемония состоялась в Синингестуне на Темезе, где воспринял королевский шлем Уэссекса его отец. Этельстан отказался от шлема, настояв, чтобы вместо него архиепископ возложил на его заплетенные золотыми тесемками волосы изумрудную корону. Торжественный момент наблюдали олдермены трех королевств, и мечта Альфреда о едином христианском государстве приблизилась на шаг.
Я сидел на высокой беббанбургской скале – за спиной у меня сиял огнями дом, впереди серебрилось в свете луны море – и думал о мертвых. О Фолькбальде, сраженном ударом копья в «стене щитов» под Крепелгейтом. О Сигтригре, который свалился с горячкой и умер в своей постели с мечом в руке. О двух его детях, моих внуках, тоже покойных. Об Эдит, которая отправилась в Эофервик позаботиться о детях, подхватила заразу и теперь лежала в могиле.
– Зачем она поехала? – спросил я у сына.
– Сочла, что ты бы этого хотел.
Я не ответил ничего, только ощутил вину. Чума не распространилась на север до Беббанбурга. Мой сын перекрыл дороги, грозя путникам смертью, если они попробуют пробраться на наши владения. Мор опустошил земли от Линдкольна до Эофервика, затем перекинулся на широкую плодородную долину в окрестностях столицы, но в Беббанбург чуму не пустили. Ко времени, когда мы добрались по пути на север до Эофервика, она стихла сама по себе.
Королем в Эофервике стал Гутфрит. Его избрали при поддержке датских ярлов, продолжавших править большей частью Нортумбрии. Наша встреча была краткой. Подобно своему брату, он был худощавым и светловолосым, с красивым лицом, но, в отличие от Сигтригра, подозрительным и мрачным. В вечер нашей встречи, когда Гутфрит скрепя сердце угощал меня в своем большом зале, он потребовал дать ему клятву верности. Но не тотчас же: намекнул, что после пира будет достаточно времени для короткой церемонии. Выпив весь мед и эль, он пожелал еще хмельного и громко заржал, когда один из его людей завалил на стол служанку.
– Тащи ее сюда! – крикнул он. – Тащи сюда эту сучку!
Но пока девчонку волокли к помосту, на котором он восседал, Гутфрит облевался и уснул. Мы уехали поутру, сев на коней, оставшихся от разбитой армии Этельхельма, и присягу я так и не принес.
Я ехал домой с моими людьми: с Финаном-ирландцем, с Гербрухтом-фризом, с Иммаром-даном, Видарром-норманном, а также Беорнотом и Осви, саксами. Мы семеро были воинами, а еще мы были братьями. С нами ехали дети, спасенные из Лундена, дюжина освобожденных с корабля Гуннальда рабов и Бенедетта.
А Эдит была мертва.
Наконец я оказался дома, где морской ветер обдувает скалы. Здесь я думал о мертвых, думал о будущем, о трех королевствах, слившихся теперь воедино и желавших присоединить четвертое.
Рядом со мной села Бенедетта. Алайна, как всегда, крутилась поблизости. Девочка притихла, глядя, как Бенедетта берет меня за руку. Я сжал ее ладонь, быть может чересчур крепко, но она не пожаловалась и не выдернула руку.
– Ты не хотел ее смерти.
– Нет, хотел, – возразил я тихо и уныло.
– Тогда Бог простит тебя, – заявила она, потом положила голову мне на плечо. – Он нас создал, – добавила женщина, – так пусть принимает нас такими, какие мы есть. Такова Его судьба.
Я вернулся домой.
Историческая справка
Эдуард Старший, как его называют теперь, умер в июле 924 года. Он правил двадцать пять лет, унаследовав в 899 году власть от своего отца Альфреда, короля Уэссекса. В списке правителей за ним, как правило, следует Этельстан, хотя существует множество свидетельств, что Эльфверд, сводный брат Этельстана, правил Уэссексом примерно месяц после смерти отца. Если это правда, как я, в целях развития сюжета, допустил, то смерть Эльфверда была в высшей степени выгодна для Этельстана – благодаря ей он стал королем трех южных государств саксонской Британии: Уэссекса, Восточной Англии и Мерсии.
Большая часть содержания романа – вымысел. Нам неизвестны обстоятельства гибели Эльфверда, и смерть настигла его, вероятнее всего, в Оксфорде, а не в Лундене, и прошел еще целый месяц, прежде чем западные саксы признали Этельстана новым государем. Он был коронован в Кингстоне-апон-Темз в том самом году и стал первым королем, настоявшим на возложении на чело короны, а не шлема. По большей части причиной нежелания принять Этельстана в качестве короля были слухи о том, что Эдуард не был женат на его матери, а их сын – незаконнорожденный.
В результате правления Эдуарда большая часть Южной Англии оказалась свободной от ярма викингов. Стратегия Альфреда, заключавшаяся в строительстве бургов, то есть сильно укрепленных городов, была воспринята Эдуардом и его сестрой Этельфлэд в Мерсии. Восточную Англию, бывшее государство данов, завоевали, ее города укрепили. Эдуард построил цепь бургов вдоль валлийской границы и на севере Мерсии, чтобы предотвратить набеги из Западной Нортумбрии, где располагались многолюдные поселения скандинавов. Королем Нортумбрии был Сигтригр, норманн, сидевший в Йорке, и исключительно ради сюжета я сдвинул его смерть на три года вперед.
Король Альфред, без сомнения, мечтал о единой Англии, или Инглаланде, общем государстве для всех, кто говорит на «энглиском» языке. Это кажется очевидным, хотя, по правде говоря, житель Кента не разобрал бы почти ничего из сказанного обитателем Нортумбрии и наоборот, но тем не менее это был один и тот же язык.
Альфреда знали как человека в высшей степени благочестивого, воцерковленного, и единство всех христиан, будь то саксы, даны или норманны, было частью его мечты. Обращение являлось почти столь же важным, как завоевание. Взойдя на престол отца, Этельстан унаследовал сильную державу, государство, включавшее большую часть англоговорящих, но на севере бельмом на глазу оставалось еще одно королевство, частично христианское, частично языческое, населенное данами и норманнами: Нортумбрия. Развязке судьбы этой страны предстоит подождать до следующего романа.
Этельстан правил пятнадцать лет и завершил объединение англоговорящих народов. Он не женился, не оставил наследника, и потому престол после него перешел сначала к Эдмунду, старшему сыну Эдуарда и Эдгифу, потом к младшему брату оного – Эдреду. Местом финальной битвы книги я выбрал Крепелгейт, или Криплгейт, и хотя это название не уходит вглубь до саксонских времен, я выдумал указ Альфреда, дающий калекам право собирать у этих ворот милостыню.
«Меч королей» – это вымысел, но я надеюсь, он отражает малоизвестный нам процесс образования страны, получившей название Англия. Ее рождение еще впереди, и оно окажется кровавым, но Утред проживет достаточно, чтобы стать свидетелем этого события.
Читать бесплатно другие книги:
