Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 19 –

Представитель ЖВК встречала их, когда поезд ближе к вечеру добрался до Сент-Омера.

– Четверых из вас я везу в Пятьдесят первый, а других четверых в Пятьдесят четвертый. Верно? Отлично. Двоих я могу посадить впереди со мной, остальным придется ехать сзади.

Обычно этот путь занимал не более полутора часов, но грузовик, на котором их везли, дряхлый трехтонный «Деннис», должен был останавливаться через каждые пять миль, поскольку перегревался, а потом они проводили долгие минуты на обочине дороги, ждали, когда остынет радиатор, чтобы их водитель мог снова заполнить его и снова завести двигатель.

Как ни спешила Лилли в Мервиль, она была благодарна за эти остановки, которые давали ей передышки не в последнюю очередь от зубодробительной езды и тесного пространства пахучего кузова.

Когда они остановились в четвертый или пятый раз, она плюнула на правила приличия и улеглась на травянистом краю дороги. Это ложе после беспощадных скамеек грузовика показалось ей мягчайшей периной.

Бриджет последовала примеру Лилли и, хохотнув, растянулась на траве рядом с ней.

– Отличная мысль. Я бы здесь весь день пролежала.

– Если бы мы только могли, – согласилась Лилли. – Что угодно, только не залезать в этот грузовик.

– Ты в порядке, птичка? – спросила ее подруга. – Ты сегодня сама не своя, прости, если лезу не в свое дело.

– Я в порядке. Просто размышляю, как мы будем жить на новом месте.

– И я тоже. Прям не знаю, как я расскажу моему Гордону. Когда я записывалась, я поклялась всеми святыми, что не позволю им отправить меня в какое-нибудь опасное место. А теперь посмотри на меня!

– Ты думаешь, он расстроится, когда узнает?

– О да. Он бесится как мокрая курица, если я что сделаю не поего. Но потом быстро успокаивается. Всегда так.

Лилли улыбнулась, но ничего не сказала, просто подставила лицо солнцу. «Сколько еще осталось, – в тысячный раз за этот день спросила она себя, – до того мгновения, когда я увижу его? Рассердится ли он? Или, несмотря ни на что, будет рад видеть меня?»

От солнца у нее начала болеть голова, и поэтому она отвернула лицо от его лучей и принялась разглядывать сплетение стеблей травы под своей вытянутой рукой. Она почувствовала легчайшее щекочущее прикосновение, посмотрела на свой указательный палец, увидела, что на него заползла божья коровка. Жучок замер, принялся складывать и раскладывать крылышки, словно наслаждаясь теплом своей посадочной площадки.

Потом она услышала урчание заведенного мотора, пересадила крохотное насекомое на завязь одуванчика и, убедившись, что коровка надежно ухватилась лапками за растение, забралась в кузов грузовика. Если повезет, они доберутся до Мервиля еще до темноты.

Эта остановка на обочине дороги была последней, грузовичок словно взялся за ум и ровно урчал, спокойно проезжая остаток пути. Женщины погрузились в молчание, они устали перекрикивать рев мотора, и тут до Лилли донесся странный звук. Поначалу она решила, что это раскаты грома, но тембр звука был пугающе низким, а его аритмичный нестройный барабанный бой ни на мгновение не прекращался.

Прежде всего этот звук был настолько неотчетливым, что она едва могла различать его за раздражающим шипением радиатора машины, но с каждой оставшейся позади милей звук этот становился громче и сильнее, и Лилли стало казаться, что под ними сотрясается земля. Она поймала взгляд Констанс и в это мгновение все поняла.

Это пушки. Чудовищные пушки, немецкие, и британские, и французские, выплевывали снаряды, которые оставляли разорение в полях и деревнях этого мирного ландшафта.

Она знала, что этот звук слышит и Эдвард. Только он слышит его не как далекий рев, а как оглушающую лавину падающих, непрерывно падающих снарядов, уничтожающих все живое на своем пути. И ничто – ни укрытие, ни броня – не могло защитить ее брата или кого-то другого на передовой от безжалостной ярости этих пушек. Только судьба.

Хорошо, что она сидела, иначе ее колени подогнулись бы. Она вслепую протянула руку и почувствовала, как Констанс ухватила ее пальцы и удержала от погружения в безумие.

– Я думаю, мы привыкнем к этому, – услышала она свой голос.

– Конечно, привыкнем. Это похоже на гул поезда за забором сада, – сказала Констанс. Лилли в ответ смогла только кивнуть.

Грузовик резко замедлился, водитель пытался перейти на более низкую передачу. И тут Лилли увидела, что они въезжают в деревню. Крик спереди известил их, что они добрались до Мервиля. Выглядывая в открытый сзади проем кузова, Лилли увидела церковь, не ахти какую церковь, а рядом – скромные кирпичные дома, кузницу, подстриженный газон деревенской площади.

Грузовик резко остановился еще минут через пять, как показалось Лилли с ее места, на распаханном поле.

– Все? – спросила Бриджет. – Приехали?

Спереди до них донесся голос Анни, неразборчивый за урчанием двигателя. Они добрались до места.

Лилли спрынула на землю и сразу же увидела, что они остановились перед санитарными машинами, выстроенными в ряд; за ними на пространстве, где могла бы разместиться небольшая деревня, расположились несколько домов и палаток, поставленных в поле и связанных сетью заляпанных грязью помостов.

Людей поблизости, казалось, не было, и Лилли помогла Констанс, Анни и Бриджет выгрузить их багаж. Как только они закончили выгрузку, водитель прокричал казенное «счастливо оставаться» и тронулся с места, к удивлению оставшихся в кузове женщин.

Лилли начала волноваться – не произошла ли какая-то ошибка, потому что здесь не было никаких знаков, указывающих направление, но тут из палатки вышла женщина и поспешила к ним. Лилли увидела на ней форму администратора ЖВК и, несмотря на усталость, постаралась встать попрямее.

– Наконец-то вы прибыли. Мы вас весь день ждем, – сказала женщина. – Меня зовут Диана Джеффрис, я помощница администратора, и здесь, в Пятьдесят первом, я буду вашей старшей. Называйте меня просто мисс Джеффрис – «помощница администратора» слишком уж долго произносить. А теперь я покажу вам, где вы будете жить. Оставьте здесь ваш багаж – вы его заберете, когда я покажу вам, как тут все устроено.

Она двинулась рысцой – эта женщина явно не была расположена попусту тратить время. Они подошли следом за ней к палатке, из которой она появилась минуту назад.

– Это моя палатка и мой кабинет. Я люблю быть поближе к своим девушкам и хочу, чтобы вы знали: если у вас какие-то трудности или проблемы любого рода, вы можете без колебаний обращаться ко мне.

Она улыбнулась им во весь рот, откинула входной клапан другой палатки, побольше, расположенной всего в нескольких дюймах от первой.

– Здесь вы будете жить. Загляните внутрь на секундочку. Вы будете делить ее с двумя другими нашими служащими. Они обе поварихи. Этель Финлейсон и Роуз Томпсон. Милые девушки. Ну, все посмотрели? Отлично. А теперь я вам покажу палатку-столовую. Ужин уже закончился, но я попросила их придержать для вас что-нибудь теплое.

– А где все остальные, мисс Джеффрис? – вежливо спросила Констанс.

– Я думаю, большинство работают в палатках. В последние несколько недель они трудятся без отдыха. Наши бедные доктора и сестры с ног падают от усталости. Ну, хватит разговоров. Садитесь, а я скажу, чтобы вам что-нибудь принесли.

На этом их экскурсия закончилась. После ужина, состоявшего из чая, тостов, маргарина и яблочного пюре, мисс Джеффрис, хотя времени было только половина восьмого, проводила их в жилую палатку, показала по пути, где находится туалет – отдельный для медсестер и служащих ЖВК.

– А теперь спать, все. Мы здесь встаем ни свет ни заря – завтрак в половине седьмого. – Она пошла было прочь, но повернулась к ним с серьезным выражением лица. – Вы непременно почувствуете, что военная дисциплина здесь довольно, ммм… нестрогая. Кто-то может даже сказать, что здесь царит расхлябанность. Но решать это, конечно, только полковнику Льюису, а по его мнению, если офицерам и другим чинам не запрещать общение друг с другом, это идет на пользу боевому духу здесь, в госпитале.

Но это послабление не распространяется на женщин под моим началом. Должна вам сообщить, что я не допущу никаких нарушений нашего кодекса поведения. Если кто-то из вас окажется настолько неблагоразумной, что завяжет ненадлежащие отношения с кем-нибудь из солдат или офицеров, то нарушителя ждет немедленная отправка домой. Вам ясно?

– Да, мисс Джеффрис, – ответили они.

– Прекрасно. Я рада, что мы понимаем друг друга. Доброй ночи всем вам. Крепкого сна.

Лилли вздрогнула и тут же проснулась, часто заморгала в рассветных сумерках. Ночь была долгой. Она спала, часто просыпаясь, в ее сны вторгались пугающие, почти забытые ею к утру образы, их нестройный несмолкающий шум напоминал грохот пушек вдали.

Она обвела сонным взглядом обстановку, на которую из-за усталости вчера почти не обратила внимания. Их с подругами разместили в брезентовой палатке, не очень большой, с полом из грубых досок. Два небольших выреза, закрытые сейчас клапанами, служили окнами. В середине палатки стояла небольшая угольная печурка. Их кровати – а на деле раскладушки – располагались по периметру палатки, в ногах каждой кровати стояла деревянная тумбочка. На гвозде, вбитом в одну из опор палатки, висел единственный керосиновый фонарь.

Лилли посмотрела на свои часы – почти шесть. Значит, со времени их приезда в Пятьдесят первый прошло чуть менее двенадцати часов.

– Констанс, – прошептала она. – Констанс, просыпайся. Уже шесть. Если мы хотим успеть позавтракать до начала работы, то должны теперь вставать.

– Ммм… хорошо. Анни и Бриджет уже проснулись?

– Нет еще. Я их разбужу. Мы не должны опоздать – уж никак не в первый день.

Лилли разбудила подруг, быстро оделась, расчесала как следует волосы и, стянув в косу, завязала сзади на затылке, закрепила, взяв шпильки из своего тающего запаса, потом заправила кровать и принялась нетерпеливо ждать, когда будут готовы другие. Путь длиной в двадцать ярдов от их палатки до столовой растянулся, казалось, до бесконечности. Будет ли Робби за завтраком вместе с другими офицерами за их столом?

Столовая была полна людей, но его она не увидела. Лилли поборола разочарование и принялась за завтрак – питательный, но простой, состоявший из соленой каши, яблочного пюре и теплого чая. Не успела она начать, как в столовую влетела мисс Джеффрис, ее переполняли энергия и бодрость.

– Доброе утро, дамы! Надеюсь, вы хорошо спали?

– Да, мисс Джеффрис, – хором ответили они.

– Поспешите с завтраком, потом я провожу вас к вашим машинам. Заканчивайте. У вас впереди долгий день.

– 20 –

Мисс Джеффрис вскоре вернулась и повела их к машинам, которые они уже видели вчера вечером. У машин их ждал рядовой, приблизительно ровесник Лилли, его аккуратно подстриженные усы придавали солидности молодому лицу. Он робко улыбнулся при виде приближающихся женщин.

– Это рядовой Джиллспай, – сказала мисс Джеффрис, – один из водителей Армейского эксплуатационного корпуса. Я попросила его ответить на ваши вопросы, если они у вас будут – о ваших авто, о маршрутах, по которым вы будете ездить.

Мисс Джеффрис ушла, и они погрузились в молчание: женщины разглядывали рядового Джиллспая, а он, вспыхнув, опустил глаза и изучал свои ботинки. Он откашлялся раз, два, но, казалось, забыл все слова.

Первой заговорила Констанс.

– Не могли бы вы, рядовой Джиллспай, рассказать нам немного об особенностях наших машин? Мы в течение последних нескольких месяцев водили грузовые машины.

– Какие именно машины, мадам?

Женщины захихикали, а Констанс, протянув руку, дружески похлопала его по плечу.

– Главным образом «Кроссли». Но, пожалуйста, не называйте меня «мадам». Я в таком же звании, что и вы. Называйте меня мисс Эванс. Меня зовут Констанс Эванс. А это мои подруги.

Они представились одна за другой, пожали руку рядовому Джиллспаю, и Лилли с облегчением увидела, что чахоточный румянец сходит с его лица.

– Это санитарные машины – «Форды», прямо из Америки, – начал он. – Они используют шасси модели Т и имеют деревянную раму, обтянутую полотном, поэтому удобные и легкие. Эту машину легко толкать и вытаскивать, если она где застрянет. Максимальная скорость сорок пять миль в час, но развить такую скорость на этих дорогах не удается.

Он подошел к ближайшей, поднял откидной капот с одной стороны.

– Двигатель четырехцилиндровый. С воздушным охлаждением, так что вам будет нужно приглядывать за этим радиатором. Масло нужно доливать каждый день – делайте это по утрам или уж как минимум проверяйте уровень. – Он протянул руку к двигателю, вытащил свечу зажигания, внимательно ее осмотрел. – Четыре свечи зажигания – их нужно обязательно проверять, не засалились ли они продуктами сгорания.

– Ну, с этим все ясно, правда, девушки? – заметила Констанс. Рядовой Джиллспай закрыл капот, прошел к водительскому месту, легко поднялся в кабину.

– Тут все как в «Кроссли». Такое же расположение педали сцепления, газа, тормозов, переключателя передач. Поначалу нажимайте на тормоз потихоньку, а то машину будет заносить. – Он помолчал, разглядывая группу, которая в свою очередь изучала его. – Вам выдали одежду для холодной погоды? Правда, сейчас она вам не понадобится, – пояснил он, снова покраснев, – но зимой будете замерзать как цуцики, если у вас не будет хорошей шинели и перчаток. – Он показал на открытую всем ветрам кабину водителя, и женщин затрясло, хотя стояло теплое июльское утро.

Он спрыгнул на землю и подошел к машине сзади.

– Здесь места хватает для трех носилок или шести сидячих. Кроме того, можно взять еще одного дополнительного и посадить спереди между вами двумя. Грузить носилки от вас не требуется – это делают санитары. Но ходячим раненым вам придется помогать. И еще вы будете должны после каждой поездки протирать кузов внутри.

Он замолчал, и Лилли поняла, что сейчас рядовой взвешивает, насколько откровенным он может с ними быть.

– Продолжайте, – подбодрила его она. – Мы добровольно пошли на эту работу.

– Это мило с вашей стороны, мисс. Дело в том, что… понимаете, некоторые из раненых не могут контролировать ммм…

– Свои естественные отправления? – осторожно подсказала Констанс.

– Вот-вот, я об этом и говорю. Так что здесь иногда остается типа навозная куча. Конечно, есть и кровь. И еще их, бывает, рвет. И если не поспешить с чисткой машины, то запах только ухудшится.

А теперь я, пожалуй, покажу вам маршрут, которым вы будете ездить, и все такое. Когда вы возвращаетесь с ППП – а это передовой перевязочный пункт, – вы становитесь здесь, – сказал он им, показывая на открытое пространство перед самой большой палаткой. – Передом к приемной палатке. Санитары будут выгружать носилки, а вам придется помогать ходячим раненым. Не давайте им никакой еды, никакого питья – это могут решать только доктора и медсестры. Там внутри доктора их осматривают и решают, куда их отправлять дальше. Рядом с приемной палаткой – предоперационная. Здесь готовят к операции тех, у кого хватит сил ее выдержать. Там дальше есть деревянное здание – вы его видите? Это операционный дом. По другую сторону от дома реанимационная. Там лечат тех, кто слишком слаб для операции. Иногда им требуется всего лишь теплое одеяло, чтобы их в него завернули. И еще отсюда забирают тех, кто… ну вы понимаете.

Лилли прикоснулась к его руке.

– Это для умирающих.

Он с благодарностью посмотрел на нее.

– Спасибо, мисс. Мне все кажется, неправильно об этом говорить. Но так оно и есть. – Он потер шею сзади, словно уже устал, потом продолжил свои разъяснения. – Еще дальше – госпитальная палатка, туда кладут после операции, там они набираются сил, прежде чем их переведут в тыловой госпиталь.

– А сколько там сейчас раненых? – спросила Лилли.

– Я думаю, человек сто пятьдесят плюс-минус десяток. У нас пятьдесят мест в госпитальной палатке, плюс место еще для ста пятидесяти носилок. И это наша предельная наполняемость. А если мест у нас нет, то новых раненых везут в Пятьдесят четвертый – это дальше по дороге, и у нас тогда есть несколько дней, чтобы разгрузиться. Когда мы большинство раненых переведем в Сент-Омер, Пятьдесят четвертый закрывается, а мы начинаем снова принимать раненых.

В этот момент обрела голос Бриджет.

– А как раненых доставляют в тыловой госпиталь?

– Ярдах в пятистах отсюда есть конечная железнодорожная станция. Вас сюда разве не госпитальным поездом привезли?

– Нет, мы доехали поездом до Сент-Омера, а оттуда нас везли на машине, – сказала Констанс.

– Хм, вероятно, какие-то затруднения на линии между нами и Сент-Омером. В любом случае, когда кто-то будет готов к эвакуации, вы их и повезете. Дорогу я вам покажу сегодня или завтра. Ну, если у вас нет никаких вопросов, нам нужно ехать. Две из вас сядут вместе со мной. А кто поведет вторую машину?

– Пусть Лилли, – ответила Констанс. – Она среди нас лучший водитель.

– Ну и хорошо. Дайте мне минутку взять несколько канистр для радиатора. Мы не должны брать воду на ППП, если радиатор выкипит.

Анни и Бриджет заняли места рядом с водительским в первой машине, а Лилли и Констанс уселись на подножке. Через несколько минут Лилли стало жарковато в шерстяных мундире и юбке. Она чуть ослабила галстук, и это вроде бы немного помогло, потом сунула палец под слишком тугой воротник.

На дальней стороне поля дверь операционного дома раскрылась, из дверей вышли несколько мужчин, остановились, заморгали на ярком свете. Их операционные халаты были забрызганы кровью. Потом из погруженного в сумерки нутра дома появился еще один, последний, он помедлил в дверях, и она увидела, как его светлые волосы сверкают в лучах солнца. Он посмотрел любопытным взглядом на группу женщин у санитарных машин.

Это был Робби. Она даже с расстояния узнала его.

Забыв о том, что могут подумать ее друзья, она встала и сделала шаг вперед, потом еще один и еще. Она попыталась позвать его, но не смогла издать ни звука.

Ее фигура привлекла его внимание. Он двинулся ей навстречу, и, когда узнал, на его лице появилось ошарашенное выражение, быстро сменившееся ошеломленной гримасой осознания последствий увиденного. Он остановился на расстоянии вытянутой руки от нее.

– Это невозможно… Лилли, как, черт побери?..

– Я знаю, я знаю. Робби, извините, что ошарашила вас таким образом. Два дня назад нам сказали, что нас переводят во Францию. То есть они попросили нас вызваться добровольно, и я согласилась.

– Вы сошли с ума, – возразил ей Робби. – Неужели вы не услышали ни слова из того, что я вам говорил? Когда я вам говорил, как здесь страшно?

– Услышала, конечно, услышала. Я знаю, что будет трудно. И не только потому, что вождение дело нелегкое. Но я уверена, что выдержу.

Он протянул руки, сжал ее плечи, и ее поразило выражение муки в его глазах.

– Я говорю не об этом. Я ни на минуту не сомневаюсь, что вы выдержите. Лилли, это слишком опасно. Дорога отсюда до ППП постоянно обстреливается. Даже Пятьдесят четвертый – они тут дальше по дороге – подвергся обстрелу несколько недель назад.

– Но это просто шальные снаряды. Так все говорят…

– Не слушайте вы, что говорят, – ответил он, сердясь уже по-настоящему. – Красный крест на борту вашей машины – вы искренне считаете, что он вас защитит, если немцы решат потренироваться в прицельной стрельбе по лазарету?

– Робби, – взмолилась она, сраженная его реакцией, – пожалуйста, поймите меня. Я не могла не приехать. Не потому, что я рассматриваю это как разновидность приключения или… или по личным причинам. Я здесь, а значит, я могу внести свой вклад в общее дело. Как вы и говорили.

Теперь ярость, казалось, оставила его, и он сделал шаг назад, его руки упали. Она застыла, пораженная болью в его глазах, которые показались ей голубее, чем июльское небо.

Он посмотрел за спину Лилли и лишь тогда увидел, что они не одни.

– Превосходно, – пробормотал он. – Есть ли хоть малый шанс, что ваши подруги не услышали наши распри?

– Они будут молчать. Я уверена.

Он улыбнулся ей, потом прикрыл рот ладонью, пряча зевок.

– Лилли, я должен поспать, прежде чем привезут новых раненых. А вам тоже явно нужно уезжать.

– Обещайте, что вы найдете меня, когда будет возможность.

– Обещаю. А вы, пожалуйста, берегите себя. Мне и без того хватает кошмаров.

Он посмотрел мимо нее, ткнул пальцем в сторону рядового Джиллспая, который принес канистры с водой и теперь с изумленно отвисшей челюстью стоял рядом с Лилли.

– Джиллспай, верно?

– Да, сэр, капитан Фрейзер, сэр.

– Мисс Эшфорд – сестра моего лучшего друга. Если с ней сегодня случится что-нибудь на дороге, вы заплатите дорогую цену. Вам ясно?

– Да, сэр!

Робби улыбнулся усталой улыбкой подругам Лилли.

– Извините меня, дамы, за отсутствие надлежащей учтивости, и я надеюсь, вы сейчас простите меня, но мне нужно уходить.

Кивнув на прощание Лилли, он ушел.

– Это он, да? – взволнованно спросила у Лилли Констанс. – Друг твоего брата, с которым он вместе…

– Да, – оборвала ее Лилли, которой не хотелось посвящать во все детали Анни и Бриджет, не говоря уже о рядовом Джиллспае. – Да, это он, друг Эдварда. Я хотела его предупредить, но не была уверена, как он отнесется к моему появлению.

– Не очень радостно, судя по всему, – пробормотала Анни. – Он аж побледнел, как тебя увидел.

– Я знаю, – согласилась Лилли. – Я поэтому ужасно себя чувствую. Но у меня не было времени предупредить его. Я думаю, он переменит свое отношение к моему приезду.

– Конечно, переменит, – подбодрила ее Констанс. – Но никто из нас долго здесь не продержится, если мисс Джеффрис решит, что мы отлыниваем от работы. Давайте-ка в путь. Лилли, ты сядешь за руль? Или мне сесть?

– Я поведу, но спасибо тебе, что предложила.

Лилли подошла ко второй машине, залезла в кабину. Она никогда прежде не водила «Форд», и, хотя рядовой Джиллспай говорил, что «Форд» мало чем отличается от «Кроссли», с водительского места все в этом авто представлялось и ощущалось другим. Сидя впервые за рулем этого авто, ей придется использовать всю свою способность сосредоточиться. Сегодня у нее не будет времени думать о чем-то другом.

Или о ком-то.

– 21 –

Это была их первая поездка на ППП, а потому рядовой Джиллспай ехал с невысокой скоростью, с мучительной старательностью объезжал выбоины, наполненные жижей и превратившие дорогу в сущий ад. Лилли почти не видела окружающего ландшафта, настолько она сосредоточилась на том, чтобы ехать точно в колее первой машины, но несколько раз ей пришлось остановиться, когда его «Форд» улиткой переваливал через особо крупный кратер. В эти моменты Лилли могла оглядеть окрестности и оценить масштаб ущерба, нанесенного войной этой местности.

Фермерские дома, мимо которых они проезжали, были заброшены, черепичные крыши побиты, ставни раскачивались на петлях, огороды были задушены сорняками. Поля и защитные полосы, когда-то зеленые, теперь лишились цвета и жизни, в небе над всем этим не пели птицы. Там, где прежде высились деревья, остались зазубренные пеньки, словно могильные камни умерших рощ и чащ.

Первая машина сбавила скорость – они добрались до ППП. Лилли аккуратно припарковала свой «Форд», предварительно развернувшись, как это сделал рядовой Джиллспай, чтобы сразу же после загрузки раненых начать движение в обратном направлении.

ППП не имел никаких обозначений и с дороги казался не более чем ограждением из мешков с песком, не особо высоким, с разрывом в середине шириной около ярда. Женщины последовали за Джиллспаем в разрыв, вошли в простую, плохо освещенную землянку, в которой санитары перевязывали раны солдатам, молча сидевшим на деревянных скамьях. В дальнем конце землянки на полу теснились носилки. На одних лежал солдат с кое-как перевязанной головой, пропитавшиеся кровью бинты закрывали его глаза и бльшую часть лица; другой, к его счастью, теперь потерявший сознание, вроде бы был ранен в брюшную полость. Его бинты тоже пропитались кровью.

– Где вы были, мать вашу?

Сердце Лилли учащенно забилось, она попыталась сформулировать ответ. Подошедший к ним человек имел, кажется, звание сержанта, хотя точно определить это в тусклом свете было затруднительно.

Прежде чем она успела что-то ответить, вперед проскользнул рядовой Джиллспай, опять зардевшийся от смущения.

– Это рекруты из ЖВК, они будут нашими новыми водителями. Мы должны были выехать раньше, но мне сначала пришлось проинструктировать их. Извините за опоздание.

– ЖВК? Водители-женщины? – Лицо сержанта покраснело еще сильнее, чем лицо рядового Джиллспая, если только такое было возможно. Он тяжело вздохнул, Лилли нервно поджала пальцы ног в ожидании неизбежного. – Черт побери, Джиллспай, мог бы меня предупредить. А так я сказал «мать вашу» в их присутствии.

– Теперь уже во второй раз, – заметила Бриджет.

Сержант громко вздохнул, потом протянул им руку.

– Прошу прощения. Я сержант Барнс, дамы, но вы можете называть меня Билл. А теперь давайте погрузим этих ребят в машины, и везите их в лазарет. – Он подошел к двери и громко свистнул. – Нужна помощь – погрузить носилки. Кто их повезет?

– Я, – ответил рядовой Джиллспай. – Дамы в первый раз едут этим маршрутом, поэтому…

– Они очень скоро будут ездить этой дорогой. И лучше начать теперь, чем в дождь или посреди ночи. Вы приехали на двух машинах, да?

Бормоча что-то себе под нос, Билл подошел к задней стене землянки, посмотрел на раненых, лежащих на земляном полу, на хлипких носилках.

– Его… и его… этих двух в углу… этого – с раной в голову… и этого. Ранение брюшной полости, но, может, капитан Фрейзер вытащит его. У вас есть место спереди?

– У нас есть.

– Тогда возьмите этого. Осколочное ранение в руку.

Констанс уже взяла раненого под руку и осторожно повела его из землянки. Лилли не успела пойти следом – ее оттолкнули два носильщика, которые с удивительной сноровкой вынесли пациента по грубым ступенькам. Сначала одни носилки, потом другие были погружены в машину, раненые тихонько стонали, когда их усаживали на жесткие скамьи. Последним был юноша, почти еще мальчик, сильно раненный в живот. Он ни звуком не выдал своей боли, пока его несли и ставили носилки между двумя другими.

Лилли стала задергивать полотно на кузове, но тут из землянки раздался крик. Это был крик Билла, который почему-то нес две видавшие виды солдатских фляги.

– В них горячая вода, – сказал он, засовывая их под одеяло, укрывавшее мальчика. – У него шок. И не забудьте привезти их назад – это такая же редкость, как куриные зубы.

Лилли заморгала изо всех сил, надеясь, что не опозорит себя слезами. Она прогнала слезы и увидела, что Констанс ждет ее. Их пассажир явно нуждался в помощи – самостоятельно забраться в машину он не мог. Совместными усилиями они помогли ему устроиться на переднем сиденье, Лилли села за руль, Констанс взяла рукоятку и завела машину. Наконец Лилли как можно мягче включила передачу, и машина не осталась в долгу – тронулась с места без малейших дерганий. Пока все шло хорошо.

Если поездка на перевязочный пункт была нелегкой, то их возвращение в полевой лазарет было еще труднее. Как Лилли ни старалась, она не могла избежать всех выбоин, потому что их поверхность, казалось, покрывала бльшую площадь, чем сама дорога. Каждый наклон и скачок колес вызывал хор стонов, который доносился до них из кузова – обескураживающее напоминание о неотложности их задачи.

– Как далеко, по-твоему? – спросила она Констанс по прошествии долгих минут, молясь Богу, чтобы человек, сидящий на сидениье между ними, не услышал тревоги в ее голосе. Но он никак не отреагировал, и понять, заметил он ее волнение или нет, было невозможно.

– Трудно сказать. На этой машине ведь нет счетчика пробега?

– К сожалению.

– Так посмотрим, узнаем ли мы местность. Фермерский дом там, справа – ты его помнишь? Он стоит под таким странным углом. Не могу понять, почему он до сих пор не упал.

– Констанс, – многозначительно заметила Лилли, едва не скрипя зубами. – Мы тут не для того, чтобы любоваться красотами ландшафта.

– Успокойся! Я помню эту дорогу. Мы тогда проехали всего несколько минут от лазарета до этого места. Так что мы почти у цели.

Констанс была права. Машина рядового Джиллспая, ехавшая впереди, скрылась за поворотом дороги, проехала мимо разрушенного дома, который в других обстоятельствах выглядел бы довольно комично, а дальше, всего в нескольких сотнях ярдов, находился полевой лазарет.

– 22 –

«Я здесь, а потому я могу внести свой вклад в общее дело. Как вы и говорили».

Он лежал на кушетке уже больше часа и не мог уснуть, хотя отчаянно устал. Как ни старался Робби, ему не удавалось стереть из памяти слова Лилли. Или выражение ее лица, когда она смотрела на него. Она была права: это он поощрял ее желание вступить в ЖВК. Почему же он теперь возражал ей?

Ответ лежал на поверхности, и Робби стыдился его. Он боялся. Он давно, оень давно так не боялся.

Жестокие видения не давали ему покоя: снаряд разбивает ее машину на дороге к перевязочному пункту. Она становится жертвой газовой атаки на перевязочный пункт, немецкая диверсионная группа прорывается через линию фронта и совершает налет на ППП или даже на Пятьдесят первый. Такое случалось и раньше вдоль линии фронта.

А потом были ужасы, с которыми Лилли придется сталкиваться каждый день. Он описал их со всей возможной наглядностью, на какую отважился в тот октябрьский день в кондитерской. Но никакой рассказ не мог передать весь ужас страданий, отчаяний и бесконечных утрат, в который погрузятся она и ее подруги.

И в то же время он никогда не испытывал сильной озабоченности судьбой тех женщин, с которыми работал, впрочем, ни одна из них и не приветствовала бы таких сантиментов. Они находились здесь, чтобы делать свое дело, чтобы приближать победу, и у них не оставалось времени на то, чтобы занимать голову старомодными представлениями о так называемом слабом поле.

Пришло время честно признать ту роль, которую он сыграл в этом деле. Это он поощрял ее желание поступить в ЖВК. Да, черт побери, он ведь даже расхваливал ее способности в рекомендательном письме старшему администратору корпуса.

И теперь она приехала сюда, и что бы он ни сказал и ни сделал, изменить это уже невозможно. Он должен принять случившееся. Заставить себя принять случившееся. Так почему же ему не использовать этот поворот судьбы с благодарностью? Как дар, простой и чистый. Дар времени, которое он проведет с Лилли.

Он сможет видеть ее лицо каждый раз, когда они будут встречаться в столовой или в приемной палатке. Он сможет, не привлекая к себе внимания, разговаривать с ней, сидеть время от времени с ней за чашкой чая.

– Капитан Фрейзер? Извините, что беспокою.

Это был рядовой Диксон; скорее всего старшая медсестра отправила его по палаткам будить врачей.

– Который час?

– Почти половина десятого. Вы нужны в операционной, сэр. Только что привезли первую партию раненых.

– Спасибо. Сейчас буду.

Робби сел, свесил ноги с кушетки и начал зашнуровывать ботинки и краги. Он не ел, не спал, не мылся, и ему надо было оставаться таким – усталым, голодным и небритым – еще много часов.