Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 36 –

Февраль 1918

Лилли остановила Генриетту в единственном возможном месте – в самом конце ряда санитарных машин – и спрыгнула с водительского места настолько грациозно, насколько это позволяли ее закоченевшие ноги. В хорошую погоду для того, чтобы преодолеть короткое расстояние от лазарета до железнодорожной станции в Мервиле, требовалось всего двадцать минут. Сегодня она добиралась сюда целый час.

Поначалу она ехала быстро, но ветер заносил дождь со снегом в кабину, открытую по бокам и продуваемую. Когда она сбавила скорость, чувствуя, что машину заносит, снег принялся кутать ее в снежную мантию, ее руки замерзли так, что она с трудом удерживала руль или рукоятку переключения передач.

Констанс этим вечером осталась в госпитальной палатке; два дня назад обмороженная кожа на ее руках лопнула и грозила сепсисом. Она не жаловалась ни разу, но после того как потеряла сознание в столовой, старшая сестра уложила ее на койку и запретила вставать, пока температура не спадет.

Поэтому Лилли пришлось одной везти на станцию двух гангренозных раненых, которые в достаточной мере поправились, чтобы перенести переезд в тыловой госпиталь в Сент-Омере. Ей этот рейс казался странным и ужасно печальным – сидеть в одиночестве на высоком водительском сиденье.

Это единственное слово, казалось, подводило итог всей ее жизни. Одиночество. У нее, конечно, были друзья, которые старались изо всех сил, чтобы занять ее; они, как и все вокруг, знали, какими трудными для Лилли выдались последние месяцы. А еще она получала письма от Эдварда и Шарлотты.

С той ночи прошло два с половиной месяца. Десять с половиной недель. Восемьдесят дней. Глупо было с ее стороны вести все эти подсчеты, но она ничего не могла с собой поделать. Если бы она остановилась, это означало бы, что все кончено. Означало бы, что и смысла нет считать, потому что ей пришлось бы тогда считать до конца своих дней.

Восемьдесят дней прошло с той ночи, когда он простился с ней. И с того времени они не обменялись ни единым словом. Она пыталась привлечь его внимание поначалу, когда боль была такой сильной, что, стоило ей увидеть его, ее сердце замирало в груди. Но он не обращал внимания на ее жалкие попытки, продолжал делать то, что делал, так, будто она превратилась в невидимку. В призрака.

Только раз он отреагировал на нее. Она входила в палатку столовой, а он выходил наружу вместе с несколькими другими, и она отважилась протянуть руку и схватиться за ткань его кителя. Он остановил на ней взгляд всего на одно мгновение, но она запомнила его навсегда. Его глаза ярко горели, чуть ли не сжигали своим жаром, приказывали ей держаться подальше от него.

С того дня Лилли изо всех сил старалась его избегать. Это было достаточно просто, так как она много часов проводила в пути из лазарета и обратно. А он, казалось, не выходил из операционной или сидел, сгорбившись, за своим столом в госпитальной палатке.

Иногда она видела его в компании сестры Фергюсон, они шли, склонившись друг к другу головами – обсуждали детали предстоящей операции. Иногда она видела, что они смеются вместе над чем-то, как старые друзья, какими, конечно, они и были. Она хотела бы возненавидеть эту хорошенькую шотландку, но та была приветлива и дружелюбна со всеми в Пятьдесят первом, а с Лилли в особенности. В других обстоятельствах они могли бы стать подругами.

Она с трудом добралась до своей палатки, ее ноги словно налились свинцом. «Пожалуйста, – бормотала она себе под нос, – пусть кто-нибудь оставит горячий чайник на плите. И пусть в баночке останется немного мясного экстракта, присланного на прошлой неделе Шарлоттой».

Все в палатке уже спали, но плита еще не остыла и чайник успокаивающе шипел. Лилли сняла кожаные рукавицы, закрывавшие руки до локтей, потом осторожно стянула с пальцев шерстяные перчатки. У нее были обморожения, но пока кожа не прорвалась, хотя зудела невыносимо.

Она поискала в своей тумбочке баночку с экстрактом – там оказалось достаточно на две-три кружки мясного бульона. Но лучше пока ограничиться одной, посмотреть, не хватит ли этого для смирения чувства голода. Лилли выпила кружку в один присест, стоя у плитки, потом, забыв об осторожности, заварила вторую кружку. Заварка обжигала ей язык, но Лилли не обращала внимания. Имело значение только то тепло, которое разливалось теперь по всему ее телу, пусть и медленно, но доходя до самых костей.

Она отошла от плиты и начала раздеваться. Не полностью – потому что природа или долг могли в любую минуту поднять ее и всех остальных. Лилли сняла шинель, подбитую овчиной, и разложила на своей кровати, чтобы защититься от холода, сняла ботинки – их она завернула в старую газету и сунула под одеяло в изножье кровати. Холодные ботинки утром означали холодные ноги весь день.

Лилли разбудили чьи-то руки, которые осторожно потрясли ее за плечо. Она чуть-чуть приоткрыла один глаз.

– Бриджет? Только, пожалуйста, не говори мне, что я проспала, – простонала она.

– Не переживай. Мы сообщили мисс Джеффрис, и она сказала, чтобы ты сегодня отоспалась. Да и делать тебе утром особо нечего, когда Констанс лежит в лазарете. Мы оставили тебе миску с теплой кашей. И еще кружка чая есть.

– Ты просто чудо. Я сейчас встану. Нужно прочистить свечи Генриетты.

– Увидимся за обедом.

Лилли проглотила кашу, выпила чай, предприняла слабую попытку причесаться, оделась, – то есть натянула шинель и ботинки. И отправилась в гараж, стоявший рядом с руинами его предшественника.

Она надеялась, что боковая дверь будет открыта, но та оказалась надежно заперта. Значит, ей нужно было найти рядового Джиллспая и взять у него ключ. В это время он мог быть либо в дороге, либо в приемной палатке. Она побежала к палатке, готовая ретироваться, если там окажется Робби. К счастью, сортировкой пациентов в это утро занимался другой врач.

Рядового Джиллспая она нашла в дальнем конце палатки, он о чем-то серьезно разговаривал с медсестрой Тейлор. Лилли направилась к нему мимо рядов носилок на цыпочках, чтобы не тревожить раненых, ждущих помощи.

– Леди Элизабет! Это вы?

Один из раненых не более чем в трех ярдах от Лилли протягивал к ней руку. Она осторожно подошла к нему, приложила палец к губам, но было слишком поздно.

– Леди Элизабет! Вы меня помните? Дэниел Дженкинс. Я служил вторым лакеем в доме его светлости в Лондоне.

Ей не нужно было поворачивать голову – она и без того знала, что все глаза в палатке обращены на них.

– Конечно, я вас помню. Но не могли бы вы называть меня мисс Эшфорд? Я больше не пользуюсь моим… тем другим именем.

– Прошу прощения, мисс… да, мисс Эшфорд. Я знал, что вы во Франции, но никак не предполагал увидеть вас здесь.

Его вины в этом не было – откуда он мог знать? Но, судя по шепоту, ползущему по палатке, ее тайна теперь была раскрыта. Она отважилась поднять глаза: да, все так и есть. Рядовой Джиллспай слышал. Слышала и сестра Тейлор. И сестра Белл, и капитан Гаррисон, и капитан Митчелл. И – вот беда – слышали Бриджет и Анни, которые только что вошли в палатку.

Она обратилась к молодому человеку, лежащему на носилках.

– Мне так жаль видеть вас раненым, рядовой Дженкинс. Как вы себя чувствуете?

– Меня ранило в ногу, но доктор сказал, что ранение не опасно. Мне понадобится операция, чтобы извлечь пулю. Несколько недель отлежусь и буду как новенький.

– Замечательная новость. Можно будет потом прийти к вам в госпитальную палатку?

– Если это для вас не будет слишком большим беспокойством, лед… Я имею в виду, мисс Эшфорд. И благослови вас Господь, мисс. Вы всегда были добры ко мне и всем остальным с первого этажа.

Лилли улыбнулась ему на прощание, ободряюще похлопала его по руке и выпрямилась. Бриджет и Анни исчезли. Ей придется поговорить с ними потом.

Но врачи, и сестры, и, конечно, рядовой Джиллспай по-прежнему смотрели на нее. Ей не оставалось ничего другого, как заглянуть в глаза каждому из них и уверенно улыбнуться.

Лилли подошла к рядовому Джиллспаю.

– Дайте мне ключ от вашего гаража. Мне нужно кое-что сделать с машиной.

– Конечно, ммм…

– Мисс Эшфорд, пожалуйста. Я больше не пользуюсь моим другим именем. Это пережиток моей прежней жизни, которой я жила до Франции.

Лилли взяла у него ключ. Ей хотелось броситься наутек, она чувствовала, как зарделось ее лицо от стыда и неловкости, но из палатки был только один выход. Чтобы добраться до него, ей пришлось идти мимо носилок с ранеными, ее тяжелые ботинки то и дело задевали их носилки, или одежду, или вывернутую конечность.

Наконец она оказалась на свободе и поплелась в гараж, плотно прижимая руки к бокам. Дверь она отпирала дрожащими руками. Наконец, оставшись в таком одиночестве, какого она не знала никогда раньше, она опустила голову и закрыла лицо руками. И заплакала.

– 37 –

Лилли шарила по карманам в поисках платка, когда дверь в гараж открылась и внутрь просунулась голова. Она увидела Констанс.

– И как тебя называть? Миледи? Но ты должна признать, звучит это ужасно старомодно.

При этих словах Лилли снова разрыдалась. Констанс бросилась к ней, обняла, стала успокаивать, усадила на скамью у стены, предложила свой платок, дождалась, когда Лилли возьмет себя в руки. И только тогда Лилли вспомнила, что ее подруга должна лежать в кровати.

– Что ты тут делаешь?

– Старшая сестра меня отпустила, так что не шуми. Я проснулась сегодня утром, и жар у меня спал. Она сказала, я могу вернуться к работе, но только не выходя за пределы лагеря. Никакой езды. Но руки у меня стали гораздо лучше.

– Как ты узнала?

– Я как раз вставала с кровати, когда ко мне прибежали Бриджет и Анни. Они и рассказали мне, что случилось.

– Извини, Констанс. Я собиралась сказать тебе. И чуть было уже и не сказала. Несколько раз. Но я боялась, что ты станешь думать обо мне по-другому. Но это всего лишь титул. Ко мне он не имеет никакого отношения.

Констанс еще раз обхватила Лилли руками, крепко прижала к себе.

– Тебе, наверно, было очень непросто. Не говорить ни с кем из нас о твоей семье и всем таком.

– В первые же несколько недель я почти забыла об этом. Но теперь… теперь на мне это пятно.

На лице Констанс появилось самое строгое ее выражение – так она смотрела, когда кто-нибудь из солдат отваживался в ее присутствии произнести бранное слово или был недостаточно вежлив с кем-нибудь из ЖВК.

– Чепуха! Какое еще пятно? Ты моя подруга, Лилли, и ничто не в силах изменить это. Ты меня слышишь?

Лилли кивнула, не отваживаясь прервать Констанс, а та, нахмурившись, спросила:

– А Лилли Эшфорд твое настоящее имя?

– Да, в некотором роде. Мое настоящее имя Элизабет Аделаида София Георгиана Нэвилл-Эшфорд.

– Господи боже, я прекрасно понимаю, почему ты предпочитаешь более простой вариант.

– Мои родители – очень знатные. Отсюда и эта бесконечная цепочка имен.

– А кто они, Лилли?

– Граф и графиня Камберлендские.

– Твой отец граф?

– Боюсь, что так оно и есть.

– Я думала, баронет или что-то в этом роде. Целый граф, говоришь? Господи боже. А твой брат?

– Эдвард? Он виконт Эшфорд. Сейчас капитан Эшфорд.

– А его друзья знают?

– Да. Ему бы никак не удалось скрыть. Большинство из тех, кто работал в имении родителей в Камбрии, служат в его батальоне. Но я…

– Да? – сказала Констанс, когда Лилли вдруг замолчала.

– Я боялась, что ты станешь думать, будто я этакая занудная, всем досаждающая дамочка, как из комедии Джорджа Фаркера. Изображает, будто выполняет свой долг, а на самом деле сует нос в чужие дела. Потому я никому ничего не говорила.

– Ну теперь-то что – теперь кот уже выпущен из мешка. К обеду все в лагере будут знать.

– Ты думаешь, люди ко мне станут иначе относиться?

– Может быть, поначалу, – согласилась ее подруга. – Но когда они увидят, что ты ничуть не изменилась, я не сомневаюсь, все будет как прежде. – Она похлопала Лилли по руке, чуть поморщилась и решительно встала. – А теперь скажи мне, как мы проведем остаток этого восхитительного утра.

– Я собиралась почистить свечи Генриетте. Но ты не должна мне помогать – испачкаешь свои бинты.

– Пожалуй, ты права. Может, я тогда просто составлю тебе компанию? Могу принести чай или затопить печку. – А потом с ухмылкой: – Но только если ваша светлость не возражает.

Лилли за обедом чистосердечно призналась во всем Бриджет и Анни, и они с добродушным юмором отнеслись к этой новости.

– Это многое объясняет теперь, если воспоминать, – сказала Анни. – Твою всегдашнюю строгость и правильность.

– И корзинку с едой, что ты привезла от брата. Там были такие лакомства – ну, просто дорогущие. Наверно, стоили ему немалых денег, – сказала Бриджет.

– Я никогда не хотела…

– Я знаю. И Анни тоже знает. Извини, мы тебя донимали там, в Кенте. А ты старалась исполнять свой долг, как и все мы.

Дальнейший разговор нужно было отложить до вечера, когда они все улягутся в кровати, уложат грелки себе в ноги, а порывистый ветер будет засыпать стены их палатки мокрым снегом.

– А что это значит – быть леди?

С чего начать?

– Ах, Бриджет, это замечательно. Просто замечательно. Теперь я это знаю. Хотя сомневаюсь, что ты поверишь мне, когда я тебе скажу, что это значит.

– Валяй.

– Я жила во дворце. Я не преувеличиваю. Я побывала почти во всех королевских дворцах, и дом моих родителей ничуть не хуже.

Вздохи удивления разнеслись по палатке.

– Я была окружена прекрасными вещами, ела замечательную пищу, носила сказочную одежду. У нас был целый штат людей для исполнения любых наших прихотей – только это и составляло смысл их существования. И мне стыдно признаться, что у меня не было никаких обязанностей по дому, пока мне не исполнилось двадцати.

Первой отреагировала Анни.

– А где вы жили?

– На Белгравии. Дом моих родителей стоит на Белгравия-сквер. И, конечно, у нас есть загородное имение в Камбрии. Мне там нравится гораздо больше, чем в Лондоне.

– Представить только – жить на два дома, – сказала Бриджет./p>

Лилли помедлила, прежде чем ответить. Но она уже устала от своих полуправд, приготовленных для подруг.

– У них… у них больше, чем два дома. У них есть дом для охоты и рыбалки в Шотландии, таунхаус в Бате, еще один в Брайтоне. Но любимые дома моих родителей – Эшфорд-Хаус и Камбермирхолл.

– А какие они внутри? – спросила Констанс.

– Начать с того, что они большие. Не могу сказать, сколько там комнат. Не думаю, что их кто-то когда-нибудь считал. Вот сейчас попробую. Там есть гостиные, три большие комнаты. Столовая, малая столовая для завтраков, библиотека, десять главных спален. Ванные я не считаю. Есть бальный зал – он занимает весь этаж. Ну и, конечно, кухни и все комнаты на первом этаже. А еще спальни для прислуги на чердаке. Так что я бы сказала, комнат тридцать или сорок. А может, и больше.

– А в лондонском доме? – спросила Констанс.

– Ой, извините, но я и говорила о лондонском доме. Камбермир-холл гораздо больше. Там наверняка больше сотни комнат, может быть, больше ста пятидесяти.

– И все это для одной семьи, – прошептала Этель.

– Я знаю. Это довольно постыдно, правда, сегодня и в наше время? Конечно, мои родители никогда об этом не думают.

– А что случилось, Лилли? Ты никогда о них не говоришь?

Как это похоже на Констанс – быстро переходить к главному.

– Это случилось два с половиной, почти три года назад. Я хотела работать, внести вклад в победу. Но моя мать возражала. Она даже украла мои письма. И я ушла.

– И куда?

– К своей подруге Шарлотте, потом нашла работу в ОЛАКе. Сначала маляром, потом билетчицей. Поначалу было трудно. Я никогда прежде не работала, а денег у меня почти не было…

Из угла палатки, где стояла кровать Бриджет, раздался смешок.

– У такой леди, как ты? Не было денег?

– У меня и шиллинга собственного не было. За все платил мой отец. Даже сейчас: все, что у меня есть, – это мое жалованье.

– Так твои родители не позволяли тебе работать? – спросила Роуз.

– Они меня и в школу не пускали. Моя мать сказала, что моя единственная обязанность – выйти замуж за подходящего человека и посвятить свою жизнь ему и нашим детям.

– И у тебя был первый выезд в свет? Вся в белом, с перьями на шляпе?

– Боюсь, но так оно и было.

– И ты танцевала с принцем Уэльским?

– Извини, но разочарую тебя – нет. – Лилли рассмеялась. – Редко кому доводится видеть его исполняющим свои обязанности при дворе. Они совсем не для этого. Нет, – продолжала она, – я мало с кем танцевала. И молодые люди, которых моя мать считала подходящими, на меня даже и не смотрели.

После этих слов воцарилась дипломатическая тишина, нарушенная еще одним вопросом – его задала Анни.

– А кроме балов и всего такого, что ты делала?

– Я почти и не помню. Кажется, это было сто лет назад. Проводила много времени наедине с собой, читала. Если мама ездила в Европу, на воды в Германии, она брала меня с собой.

– А почему ты поступила в ЖВК? – спросила Констанс.

– Я давно уже хотела чего-нибудь в этом роде. Я даже научилась водить машину в надежде, что какая-нибудь служба примет меня. Я подала заявления в ВДП и ТДЧПП, но они меня не взяли. А когда я узнала о ЖВК, сразу же подала заявление. Одно из моих рекомендательных писем подписал капитан Фрейзер.

– Ты говоришь о капитане Фрейзере, который работает в лазарете? – с удивлением в голосе спросила Этель.

– Да, о нем. Он лучший друг моего брата. Он меня убедил, что я смогу. Но теперь…

– Что с ним случилось, Лилли?

Конечно, Констанс и остальные ее подруги, вероятно, задавали себе вопросы.

– Помните тот день, когда лагерь обстреляли в октябре? Он так расстроился. Так рассердился, – сказала она, вытирая слезы, которые начали течь по ее щекам. – Он сказал мне, что я должна попросить о переводе. Сказал, что я его отвлекаю, что он не может работать, когда я здесь.

– Ах, Лилли.

Ее подруги завздыхали одна за другой.

– Я ему сказала, что никуда не уеду. Я не могла себе представить, что уеду куда-нибудь в безопасное место за много миль от фронта. И какую пользу я смогу там приносить? Я нужна здесь. Здесь я полезна.

– Так что ты говорила? – напомнила ей Бриджет.

– Он сказал, что наши отношения на этом кончаются. Наша дружба кончается. И говорил он серьезно. С того дня он не сказал мне ни слова.

– Тебе без него лучше, милая.

Лилли покачала головой.

– Нет, Анни, не лучше. Вот почему мне так тяжело. У меня такие хорошие воспоминания о его приезде в Камбрию – я тогда была маленькой девочкой. А он был совсем другим. Ему, наверно, и двадцати тогда не стукнуло, но ему хватало смелости говорить то, что он думает. Даже моей матери.

– А с чего ему было бояться твоей матери? – спросила Констанс.

– Она очень заносчивая. Держится как королева, и то не всякая. Королева Мария, например, очень застенчива. Но на Робби поведение матери не произвело никакого впечатления. И она возненавидела его за это.

– Ты тоже теперь его ненавидишь?

– Не знаю, Констанс. Я… я не знаю, что чувствую. И не хочу знать, хотя в этом и нет никакого смысла. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Иначе я так никогда и не смогу уснуть.

– Да. Давайте поговорим о Лилли и принце Уэльском!

– Ах, Анни, – застонала Лилли. – Я уже сказала тебе, что никогда с ним не танцевала.

– Но ты ведь его видела, верно?

– О да. Мы с ним играли вместе, когда были маленькими. Мои родители – хорошие друзья короля и королевы. Рассказать вам, как мы ездили в Сандрингем и Балморал?

Лилли долго еще удовлетворяла любопытство друзей, но ее это ничуть не утомляло. Она была рада ответить на все их вопросы, а ее детские воспоминания были приятны и им, и ей самой.

Если бы только она могла поделиться этими воспоминаниями с Робби! Он, наверно, уже тоже знал, что ее тайна раскрыта. Будет ли он гордиться ею? Будет ли он доволен, что она выдержала все испытания?

Она этого никогда не узнает.

– 38 –

16 февраля 1918

Дорогой Роберт,

Я начинаю беспокоиться, не случилось ли что-нибудь с тобой, старый дружище, – ни слова, ни даже какой-нибудь паршивой открытки больше чем за месяц. Я знаю, что мой батальон доставлял вам много работы, но прежде ты никогда не молчал так долго.

Тебе не пора немного отдохнуть? У меня вскоре будет небольшой отпуск, а я устал от Булони и Сент-Омера. Что ты скажешь насчет Парижа? На три дня, начиная с 10 марта?

Я и Лилли попросил составить нам компанию, но она истратила свой отпуск, когда мы с ней приезжали в Сент-Омер после Рождества, и теперь следующий у нее будет не раньше мая. Так что мы будем только вдвоем.

Что касается того, как я живу, то, я думаю, без особых изменений. Грязь, насекомые, крысы, дождь. Но мои ребята не падают духом. Вероятно, потому, что немецкие снайперы здесь неумелы, или мазилы, или и то, и другое и не убили никого из нас ни вчера, ни сегодня. Это здесь называется везением.

Эдвард

Предложение было искушающим. Что уж тут говорить? Вот только разговор ведь непременно зайдет о Лилли, если он проведет в обществе Эдварда больше нескольких минут. Его друг будет спрашивать, как поживает его сестра, управляется ли она со своей работой, как к ней относятся. Он может даже спросить Робби, счастлива ли она.

Какой ответ может он дать на такой вопрос?

Если бы он мог вернуться назад во времени и изменить то, что сказал! Не суть своих слов, потому что он по-прежнему хотел, чтобы она была далеко отсюда. Но все же он мог и должен был бы говорить не столь категорично.

Он не мог забыть ее взгляда перед тем, как он повернулся к ней спиной и ушел. Поначалу она не поверила ему. Вероятно, подумала, что неправильно его поняла. Но когда она осознала, каковы его истинные намерения, она все поняла, и надежда исчезла из ее глаз.

Ночь за ночью она снилась ему в этот момент. Она сидела,гордая, как королева, на своей узкой армейской кушетке, распущенные волосы лежали на ее плечах, ее огрубевшие от работы пальцы нервно теребили грубую шерсть одеяла, накрывавшего ее.

Поначалу его сны не выходили за рамки приличия. Он выразил свои пожелания, она уступила, и они вместе планировали их будущее, хотя эта часть его сна никогда не была ясной. Потом она поцеловала его на прощание на железнодорожной станции и уехала куда-то далеко от линии фронта.

Этот сон с тех пор стал мрачнее. Она согласилась на перевод в другое место, но только потому, что хотела быть подальше от него. Или потому, что она влюбилась в кого-то и хотела быть с этим другим человеком.

Худшим из всех был сон, который мучил его последние две недели. В этом сне они ссорились и никогда не приходили к соглашению. Ее халат соскальзывал с плеча. Он беспомощно протягивал руку и проводил пальцами по ее мягкой, безупречной коже. Чувствовал, как колотится его сердце, как начинают дрожать его руки, которые не дрожали никогда, как бы он ни уставал, как бы ни злился.

Он грубым движением укладывал ее на кушетку, задирал на ней халат до талии, обнажая молочно-белую кожу ее бедер. Потом он наваливался на нее сверху, полностью накрывал ее собой, наслаждался каждым ее вздрагиванием, каждым вздохом.

Он спрашивал, хочет ли она еще. Она кивала, ее глаза горели от порочного наслаждения. И тогда он расстегивал ширинку брюк, раздвигал ее ноги и…

И потом просыпался весь в поту, дрожа, словно у него жар, и с твердой как скала эрекцией, не дававшей вернуться ко сну. В некотором роде это было подменой. Если он не мог получить ее в жизни, то почему она не может принадлежать ему в его снах?

Она преследовала его даже днем. Он видел ее этим утром у приемной палатки, когда она помогала разгружать свою машину. Она смеялась с подругами, пела за работой отрывки из Гилберта и Салливана и не казалась ни уставшей, ни несчастной. Да, она была немного бледна, но позади осталась долгая зима, а солнце не выглядывало уже несколько недель.

Они сегодня утром прошли мимо друг друга у входа в столовую палатку, а она на него даже не взглянула. Прошла так, словно он представлял для нее не больше интереса, чем комок грязи, который она соскребла со своего ботинка.

Однако ее подруга Констанс все заметила и, как обычно, смерила его ледяным взглядом. Так на него теперь смотрели все женщины из ЖВК. Одному богу известно, что рассказала им Лилли. Скорее всего, правду, а правда была весьма неприглядна.

Он перечитал письмо Эдварда еще раз, сунул его в карман кителя. Пора было вернуться к завалам медицинских карт, которые ждали заполнения.

Госпитальная палатка стояла почти пустой, и, если не считать покашливания раненого с гангреной, там царила тишина. Робби обнаружил, что дело движется, гора так быстро уменьшалась, что он даже подумал: а ведь он может закончить сегодня. Вот уж воистину редкий подвиг.

Не обращать внимания на голоса медсестер, когда они вошли, было невозможно. Они обе имели немалый опыт и разговаривали шепотом, но в тишине палатки их шепот звучал так, будто они выкрикивали слова со сцены.

– Ты видела ее лицо? Когда она спросила, как твои дела, а ты ответила «очень хорошо, ваше высочество»?

Это говорила сестра Тейлор, хорошая женщина, подумал он, но впечатлительная и легко поддающаяся постороннему влиянию.

– Я знаю. Белая, как простыня. Так ей и надо, ходит так, будто ей тут все принадлежит.

Это был голос сестры Гринхалф, первоклассной сестры, но неважной личности. Ему следовало знать, что она уж постарается, чтобы отравить жизнь Лилли.

Поначалу, когда новость о ее истинном происхождении расползлась по лагерю, он порадовался за нее. Он знал, что ей мучительно скрывать это от своих подруг, а потому предположил, что она испытает облегчение, когда ее тайна будет раскрыта. Остальные женщины из ЖВК, насколько он мог судить, поддерживали ее, как, впрочем, и все остальные в лагере от рядового Джиллспая до старшей медсестры и самого полковника Льюиса.

Но некоторые, напротив, осуждали. Несколько медсестер во главе с Гринхалф донимали Лилли. Сначала они ограничивались сказанными вполголоса комментариями, когда она проходила мимо, но, когда выяснилось, что она никак на это не реагирует, они осмелели и вскоре поддевали ее уже напрямую.

Он знал, что ее подруги старались как могли, чтобы защитить ее, даже жаловались мисс Джеффрис. Он случайно оказался свидетелем разговора администратора ЖВК со старшей сестрой. Не заметить его он не мог, поскольку разговор происходил прямо перед его столом.

«Могу я попросить вас вмешаться в это? Мисс Эшфорд – одна из лучших моих водителей. И она очень милая девушка. Такая трудолюбивая».

Старшая медсестра сочувственно ответила:

«Конечно, мисс Джеффрис. Я сегодня вечером поговорю с ними».

Он не сомневался, что старшая медсестра устроила им нахлобучку, он знал, что она симпатизирует Лилли. Но что бы она им ни говорила, это не давало никакого результата. Возможно, они решили, что Лилли нажаловалась на них, а это только еще больше их раззадорило.

Сестра Уильямсон, чья смена вскоре заканчивалась, подошла к ним.

– Кстати, если уж вы говорите о ее светлости, то она была здесь сегодня. Снова читала раненым. Делала вид, что ей не все равно.

Больше он не мог отмалчиваться.

– Вы трое, подойдите-ка ко мне, – потребовал он ледяным голосом. Леди Камберленд одобрила бы его.

Медсестры тут же подчинились, выстроились перед его столом. Он не стал себя утруждать и поднимать голову.

– Один раз вас уже предупредили на этот счет, разве нет?

Они что-то нервно замямлили в поисках ответа.

– Что плохого кому-нибудь из вас сделала мисс Эшфорд? Она вас как-то обидела? Была с вами грубой? Она когда-нибудь увиливала от работы?

Ответа не последовало.

– Значит, мы сошлись на том, что она вас ничем не спровоцировала. Можете вы назвать мне хоть какое-то оправдание вашего поведения?

Ответа не последовало.

Наконец он поднял глаза. Медленно, нарочито перевел взгляд с одной на другую, даже не делая попытки скрыть отвращение.

– Я теперь скажу вам кое-что и попрошу вас передать мои слова остальным участницам этого неправедного заговора. Если я услышу от вас еще какое-нибудь дурное слово о мисс Эшфорд или узнаю, что вы снова плохо с ней обошлись, вы об этом пожалеете. Вам ясно?

– Да, капитан Фрейзер, – прошептали они одна за другой.

– А теперь исчезните, чтобы я вас больше не видел.