Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 27 –

Робби не мог поверить, что находится в приемной палатке. Обычно это место было таким мрачным, заполненным носилками, а пол здесь всегда был усыпан выброшенными бинтами и пропитанными кровью опилками. Все это исчезло, пусть всего лишь на один вечер. Сюда принесли скамьи из столовой и аккуратно расставили их по периметру палатки, хотя на них никто пока не сидел. Небольшая группа музыкантов, стоявших на импровизированной сцене в дальнем конце палатки, наигрывала «Радость солдата», а несколько солдат в килтах исполняли энергичный танец.

Появление женщин совпало с окончанием танца, и за несколько секунд их окружила толпа потенциальных танцевальных партнеров – каждый мужчина жаждал заручиться обещанием женщины следующую кадриль танцевать с ним.

Лилли вполне предсказуемо выглядела очаровательно. Как и остальные, она была в форме ЖВК, которая ничуть не льстила ни ее, ни чьей-либо еще фигуре. Но ее прекрасные карие глаза сверкали, лицо разрумянилось от предвкушения, а волосы, обычно стянутые в тугой пучок и спрятанные под водительской шапочкой, очаровательно курчавились на висках и затылке.

Прежде чем Робби успел сделать шаг в направлении Лилли, ее ухватил за руку Эндрю Гаррисон, один из врачей. Хотя Робби считал его другом, но в этот момент готов был удушить его на месте. Эндрю всю жизнь провел на юге Англии, и это было видно с первого взгляда, потому что он понятия не имел, как нужно танцевать. Но Лилли, казалось, это не волновало, она весело управляла им, раскованно смеялась, когда он пытался вести ее не в том направлении.

В конце танца Гаррисона оттер в сторону один из санитаров – уроженец Глазго по имени Муррей. Музыканты объявили новую мелодию, скрипач попросил танцоров выстроиться в два ряда для танца под названием «Развей иву».

Робби понял, что если он не приступит к решительным действиям, то ему и на ярд не удастся к ней подойти. Он увидел старшую медсестру, стоявшую у входа в палатку – она годилась для этой роли, – подошел к ней, взял за руку, не сказав даже «если позволите», и вышел с ней на площадку. Он попросит у нее извинения потом.

Робби и старшая медсестра были почти в начале ряда, так что вскоре наступил их черед кружиться перед разными партнерами, пока лица перед ними не превратятся в расплывчатые пятна.

Он не ожидал, что прикосновение руки Лилли станет для него таким потрясением. Ведь он мог к этому подготовиться за миг до того, как оказался перед ней, сжал ее руку: он тогда поднял глаза и увидел, как она смеется, как хлопает в ладоши под музыку, отбивает такт ногой в ожидании своей очереди.

А потом она оказалась перед ним, их руки соединились, и он вовлек ее в танец. Прежде чем он успел справиться с переполнившим его чувством, волшебство закончилось, и он был вынужден вернуться к старшей медсестре, продолжить движение по прямой и обуздать свои чувства.

Музыка резко смолкла, аккордеонист немного запыхался от стараний. Пока он приходил в себя, скрипач сообщил, что музыканты после следующего танца немного отдохнут.

– Мы надеемся, что наш следующий выбор понравится женщинам, – сообщил он. – Эта песня, может быть, кому-то и не знакома, но она в ритме вальса, так что даже наши английские друзья без труда смогут присоединиться.

Новая толпа поклонников окружила Лилли и ее подруг, и Робби с тоской понял, что ему придется опять стоять в стороне и смотреть, как она танцует с другими. Он решил, что с ожиданием нужно кончать.

Робби протиснулся через толпу, ничуть не думая о том, что его могут счесть грубияном. Она стояла к нему спиной, и он похлопал ее по плечу. Она развернулась в явном раздражении, но выражение ее лица смягчилось, как только она увидела его.

– Я прошу прощения, мисс Эшфорд. Я только хотел привлечь ваше внимание. Могу я попросить вас о чести быть удостоенным следующего танца с вами?

Она кивнула. Он взял ее за руку, увел подальше от толпы страждущих и, не сводя глаз с ее лица, дождался начала следующего танца.

Когда раздались стонущие звуки скрипки, Робби снова обнял ее – в первый раз после того июльского дня три года назад. Война и расстояния растянули эти три года в нечто, нередко казавшееся ему бесконечностью. Но сегодня они были вместе на время, пока будет длиться этот танец.

Он обнимал ее, как должен джентльмен обнимать даму в танце, ничем не выдавая, что у него есть другие интересы, кроме платонических. И тем не менее он остро ощущал точки соприкосновения между ними. Его левая рука обхватывала пальцы ее правой. Его правая рука обнимала ее за талию. Все абсолютно нормально и правильно, говорил он себе. Так почему же его сердце колотится как сумасшедшее?

Потом раздалось пение, мужской голос – пел рядовой Джиллспай, водитель лазарета, работавший с Лилли. Он пел на гэльском – языке деда и бабки Робби по материнской линии, языке его первых счастливых воспоминаний.

– Вы знаете, как называется песня? – спросила Лилли.

– Да, знаю. На шотландском гэльском «Ho Ro, Nigh’n Donn Bhoideach».

– И что это значит?

– В приблизительном переводе «Моя рыжеволосая девушка», – ответил он. – Вам нравится?

– Нравится. Очень. И рядовой Джиллспай так хорошо поет. О чем эта песня?

– Я не помню. Дайте послушаю, что он поет.

Он удивился, как быстро вспомнились ему стихи, хотя уже прошло больше двадцати лет с тех пор, как его бабушка пела ему эту песню, развешивая на веревке на заднем дворе выстиранное белье.

– «Моя возлюбленная, моя прекрасная девушка», – пробормотал он, наклоняя голову так, чтобы шептать эти слова ей в ухо. – «Моя красавица, только на тебе я женюсь. Я влюбился в тебя», – продолжал он. – «Твое лицо, твоя красота – они всегда со мной». Такие слова этой песни, Лилли.

Песня закончилась. Пришло время уступить его место другим. Но он забыл, что музыканты собирались передохнуть, и, как только они положили инструменты и подняли свои кружки с элем, потенциальные партнеры Лилли по танцу снова собрались в толпу.

Робби видел, как неподалеку устрашающая мисс Эванс ведет серьезный разговор с одним из врачей, а подруги Лилли стоят в окружении поклонников в другом конце палатки. Если остальные служащие ЖВК свободно общаются с офицерами и солдатами, то и они с Лилли могут поговорить, не вызывая слишком бурного интереса.

– Пойдемте туда – там попрохладнее, – предложил он, указывая на одну из скамеек. – Мы посидим минутку, и я смогу принести вам чашечку чая.

– Нет, спасибо, я не хочу. Давайте лучше поговорим.

– Отлично. О чем вы хотите поговорить?

– Вы помните, когда мы в последний раз с вами танцевали? – спросила она вдруг.

– Помню. Помню так, будто это было вчера. – Он усмехнулся с некоторой горечью.

– Не хотите говорить об этом?

– Я не против. Теперь нет. С тех пор столько произошло изменений.

– Я знаю, – согласилась она. – Но я всегда спрашивала себя… что было бы, если бы моя мать не помешала нам и не сказала, что я обручена? Что бы случилось тогда?

Он никогда не задавал себе этого вопроса. Что бы из этого вышло – какая польза? Как бы то ни было, она заслуживала ответа.

– Не найти ли нам какого-нибудь более приватного места для разговора?

– А как быть с мисс Джеффрис?

– Она стоит к нам спиной, а мисс Эванс занята разговором с капитаном Лоусоном. Если мы выскользнем из палатки сейчас, никто и не заметит. Вы со мной?

– Да, – ответила она, и он улыбнулся ее веселости.

– Я сейчас выйду, а вы за мной через минуту.

Отойдя от нее на шаг, он громко пожелал ей доброго вечера, потом развернулся и вышел из палатки.

Отойдя на некоторое расстояние, он остановился в тени, стал ждать, когда его глаза привыкнут к сумеркам. Прошло немало долгих секунд, прежде чем открылся входной клапан палатки и появилась Лилли.

– Робби? – прошептала она.

– Я здесь. Слева от вас.

– Куда мы пойдем?

Так далеко он не заглядывал.

– Может быть, в одну из складских палаток? Там, можно надеяться, нам никто не помешает.

– А если в гараж? Рядовой Джиллспай никогда не запирает дверь.

– Отлично. Ведите.

– 28 –

Они шли молча, их разделяли всего несколько дюймов, их пальцы почти соприкасались, шум и разговоры вечеринки кейли становились все тише с каждым их шагом. Лилли едва дышала от страха: что, если кто-нибудь выйдет из приемной палатки и позовет их назад?

Они дошли до гаража. Она провела его внутрь, попросила постоять у двери, а сама осторожно и медленно прошла к дальней стене, распахнула первые ставни, какие нащупала, потом соседние. Лунный свет хлынул внутрь, выхватив из темноты помещение гаража.

– Присядем здесь, – предложила она, показывая на скамью, где они в дождливые дни пили чай. К сожалению, здесь не очень удобно…

– Вполне подходяще, – оборвал он ее, его красивое лицо теперь было очень серьезным. – Так на чем мы остановились? На вечере бала?

– Мы закончили танцевать и сидели в одной из гостиных.

– Верно. И о чем мы говорили?

– О том, что вы будете делать, когда начнется война. И что буду делать я.

– И все? – Его голос прозвучал заинтригованно.

– Разговор у нас получился короткий – его прервала мама.

– Я очень подробно помню появление вашей мамаши. Но я не знаю, что бы я вам ответил.

– О… – Ничего другого ей не пришло в голову.

– Но могу вам сказать, что я должен был бы ответить.

– Правда? – ее голос чуть не сорвался на писк.

– Я должен был бы ответить, что вы прекрасны и что о вас уже невозможно думать как о маленькой девочке.

После этого они оба умолкли. Собирается ли он сказать что-нибудь еще? Ждет ли ответа от нее?

– Позвольте? – сказал он и взял ее правую руку в свою, его пальцы легко обхватили ее запястье. А потом он, к ее потрясению, расстегнул манжету ее мундира, поднял рукав выше локтя и начал массировать ее руку уверенными и ровными прикосновениями.

– Робби, я…

– Я знаю. Я заметил, вы потираете запястье и руку. Когда думаете, что вас никто не видит. Это от вождения. И от того, что вы таскаете тяжелые ведра с водой.

– Это не то… чего я ждала, – сказала она.

– Хм. Извините. Вы хотите, чтобы я прекратил?

Она покачала головой, думая, видит ли он в полумраке ее лицо.

– Просто я…

Она только об этом и мечтала столько недель, месяцев, лет. Почему же теперь она должна отступать?

– Я не помню, когда ко мне кто-то прикасался в последний раз, – призналась она. – Не считая рукопожатий. Или поцелуев в щечку от Эдварда.

Он не ответил – он уже расстегивал пуговицу на второй манжете, а потом начал массировать левое запястье и предплечье. Прошла минута, а то и две, прежде чем они снова заговорили.

– А поцелуи от страждущих юных поклонников дома?

– Ни одного. Свой единственный светский сезон я провалила.

Он поднял взгляд – в полумраке она не видела, куда он смотрит. Но в этот момент луч лунного света прорвался через гряду облаков в небе и упал на его лицо. Его глаза светились с яркостью бриллиантов, их голубизна была единственным светом в ее вселенной.

– Почему вы считаете свой единственный светский сезон провальным? Если только вы не желали закончить его, выйдя замуж за совершенно неизвестного вам человека?

– Я это знаю, – ответила она. – И я рада, что все случилось так, как случилось. Это…

– Да, я слушаю.

– Это так неловко. Мне двадцать четыре года, а меня никогда не целовали.

– Вы ничего не забыли?

– Вы имеете в виду…

– Посреди вокзала Виктория. На глазах у всех этих солдат.

– Но это случилось по ошибке. Вы хотели поцеловать меня в щеку. А я повернулась. Только и всего.

– Откуда вы знаете?

– Что? Я говорю… что?

Он теперь был серьезен, и ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять это.

– Откуда вы знаете, что я не собирался вас поцеловать?

– Но вы никогда…

– Лилли, посмотрите на меня, – потребовал он. – Я хотел поцеловать вас тогда. И хочу теперь. – Теперь его голос зазвучал неуверенно. – А вы этого хотите?

Она кивнула, не в силах более сказать ни слова.

– Я имею в виду настоящий поцелуй, – сказал он. – Не братский чмок в щечку.

Она снова кивнула, не зная, вернется ли к ней когда-нибудь дар речи.

– Закройте глаза, Лилли, – прошептал он, наклоняясь к ней. – Вы должны закрыть глаза.

– И это все?

– Нет. Вы должны ответить на мой поцелуй.

Его губы прикоснулись к ее губам, сначала легонько, потом настойчивее, ее губы раскрылись под нажимом, и Лилли ощутила прилив уверенности в том, что вот это и есть настоящий поцелуй. Она всегда недоумевала, почему поэтов, драматургов и художников так занимают поцелуи. Она даже как-то спросила Шарлотту об этом, но ее подруга, похоже, не знала ответа.

Теперь она поняла, хотя и с опозданием, что должна ответить на его поцелуй, и потому крепко прижала свои губы к его губам, приоткрыла их еще чуточку шире, про себя молясь о том, чтобы не отпугнуть его своей неумелостью. Он в ответ лишь еще сильнее прижался к ее губам с настойчивостью, которая возбуждала и тревожила одновременно.

Его руки теперь были на ее талии, и, прежде чем она успела возразить, он, не прерывая поцелуя, посадил ее к себе на колени. Ее волосы падали ей на плечи, локон за локоном, и секунду спустя она поняла, что его руки разглаживают ее волосы, срывают заколки, которые удерживали их на месте.

Ей овладело внезапное желание прикоснуться к нему, пока есть такая возможность, и, не давая себе шанса передумать, она обхватила руками его лицо. А он, прервав поцелуй, уткнулся лицом в ее ладонь.

– Что это за запах?

– Ландыши.

– Я должен был догадаться, – пробормотал он, и она ладонью почувствовала, как растянулись в улыбке его губы.

– Вам нравится?

– Да. Пахнет весной. Надеждой.

Она думала, он поцелует ее еще раз, но вместо этого Робби, прежде чем она поняла, что он делает, расстегнул верхнюю пуговицу ее кителя.

Лилли сказала себе, что она не должна ему этого позволять, потому что такие вольности могли означать только одно, только к одному могли привести. Но ей почему-то не удавалось заставить себя остановить его.

Расстегнулась еще одна пуговица ее кителя, потом еще одна. Робби привлек ее к себе, наклонил голову и усыпал ее шею поцелуями, которые привели ее в трепет. Расстегнулась четвертая пуговица, потом пятая и шестая, ее пробрала дрожь, от того что пламя ночного воздуха обожгло ее обнаженную кожу.

Он раздвинул лацканы ее кителя, его рука пробралась под жесткую габардиновую ткань, нащупала округлость ее груди. Только тоненькая материя ее комбинации отделяла теперь ее кожу от его прикосновения, и радость и восторг этого знания придали ей смелости.

Она провела рукой по его коротко подстриженным волосам, жалея, что здесь темно и она не видит их цвета, удивляясь тому, какие они мягкие под ее пальцами.

– Робби, я…

Его рука накрыла ее рот, а секунду спустя она услышала его шепот.

– Тише, Лилли. Снаружи кто-то есть.

И тут до них донеслось шуршание, шарканье. Ктото приближался к боковой двери. А потом ктото запел.

– «Солдат никогда не ворчит, Солдат никогда не скандалит (ик). Он в мире самый довольный (ик) и самый покладистый парень…»

– Кажется, это рядовой Джиллспай, – прошептала она. – Если он войдет…

– Не паникуйте. Может быть, он просто срезает путь до своей палатки.

Время замерло – они ждали, когда рядовой Джиллспай двинется дальше. Он медлил у боковой двери гаража, блокируя их наилучший путь к бегству, но, спев еще два куплета «Прекрасной войны», сопровождая их громкой отрыжкой, он продолжил свой путь, обозначая его все более слабыми звуками икания.

– Лилли? Вы в порядке?

Остро ощущая, что ее китель расстегнут, а волосы растрепаны, Лилли заставила себя посмотреть в глаза Робби. Что он сейчас думает о ней?

Но он только улыбался ей той самой, хорошо знакомой ей ласковой и мудрой улыбкой, а потом нежно обнял ее.

– Простите, – прошептал он. – Я позволил себе поддаться желаниям. Надеюсь, я не слишком вас расстроил.

На нее внезапно нахлынуло ощущение неловкости. Она чуть поежилась, пытаясь унять покалывание в ботинках, и встревожилась, когда Робби издал тихий стон.

– Бога ради, Лилли, пожалуйста, посидите спокойно.

Она подчинилась. Она едва отваживалась дышать, секунды тянулись, как минуты. Наконец он поднял глаза, легко, без тени смущения или сожаления встретил ее взгляд. Она почувствовала, как плотно сидит на ней китель и с удивлением увидела, что он уже застегнул на ней все пуговицы.

Его руки снова легли ей на талию, но только для того, чтобы он мог пересадить ее назад на скамейку на почтительное расстояние.

Он глубоко дышал, держа голову руками, и Лилли вдруг охватила тревога.

– Что-то случилось, Робби? Я сделала что-то не так? Вы должны мне сказать…

– Вы все сделали так. – Он сжал ее руку, подчеркивая искренность слов. – Я в порядке. Немного неловко, но все в порядке. Дайте мне несколько секунд. – Потом он встал и пробормотал что-то себе под нос.

– Что вы сказали?

– Я сказал – слава богу, что я не надел килт, – ответил он.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, искренне встревоженная его странным поведением.

– Если не знаете, то у меня нет желания объяснять. По крайней мере, сегодня.

– Я что-то сделала?

– Да. И я вкладываю в это «да» положительный смысл.

Он крепко обнял ее, поцеловал долгим поцелуем в макушку.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Лилли.

– Мне нужно заглянуть к моим пациентам, а вам, я думаю, нужно возвращаться прямо в вашу палатку.

Она кивнула, пряча лицо в колючей шерстяной материи кителя.

– Давайте вы первая, – предложил он. – Идите прямо в свою палатку. Не бегите. Идите нормальным шагом. Если встретите кого, скажите, что волосы у вас растрепались во время танца и вы хотите их поправить. Я выйду через минуту после вас.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, а потом она оказалась на мостках, ведущих к ее палатке, и даже не поняла, как это случилось.

Все остальные, казалось, были еще на танцах, потому что она так никого и не встретила на пути к палатке. Никто из ее подруг пока не вернулся, так что у нее было время переодеться в халат и расчесать волосы без необходимости отвечать на трудные вопросы. Не успела она сесть на кушетку, как вернулись ее подруги.

– Ты где была, Лилли? – спросила Констанс, с лица которой после танца еще не сошел румянец. – Нам тебя так не хватало! Пришлось умолять старшую медсестру составить нам компанию!

– У меня голова разболелась. Я бы вас предупредила, но вы все танцевали.

– Да ничего страшного и не случилось. Хочешь влажную тряпочку на лоб?

Лилли кивнула, чувствуя себя виноватой за то, что ей приходится обманывать подругу, но чувствуя облегчение от того, что Констанс, кажется, поверила ей.

Вскоре все улеглись, фонарь загасили, в палатке воцарилась тишина, если не считать перешептывания и хихиканья с кушеток Бриджет и Анни.

Если бы у нее был кто-то, с кем она могла бы поделиться, думала Лилли, какая-нибудь наперсница, которой Лилли могла бы довериться. Но ее нынешние подруги не поняли бы ее, а Шарлотта, несмотря на все свои современные взгляды, почти наверняка не одобрила бы ее поведение.

Но это неважно; с ней оставались воспоминания об этих моментах. Когда она закрывала глаза, ей казалось, что она снова там, в неприглядном и пахучем гараже, погруженном в темноту, лишь слегка рассеиваемую лунными лучами, что рядом с ней мужчина, который так часто появлялся в ее снах на протяжении многих одиноких, отшельнических лет.

И она обнаружила, что он чувствует то же самое. В этом, самом невероятном из всех мест она узнала, что и он тосковал и томился по ней.

И тогда она утвердилась в мысли, что правильно сделала, прорвавшись сюда. Война скоро закончится, непременно закончится, а когда все это останется позади, начнется ее жизнь с Робби. Это только вопрос времени.

– 29 –

Сегодня она попытается уломать его – он в этом не сомневался. Прошло полтора месяца с того танцевального вечера. И он был близок к тому, чтобы сдаться.

Когда она в первый раз попросила его прийти в гараж, он знал, что играет с огнем. Он мог сколько угодно убеждать себя, что в их встречах нет ничего неприличного, он даже Лилли мог в этом убедить, но знал, что это ложь. Он не хотел никакой дружбы, никаких разговоров. Он хотел любить ее, и чем больше времени они проводили вместе, тем труднее было ему противиться этим встречам.

В ту их первую встречу он все время просидел на почтительном удалении от нее, и разговор шел на благопристойно нейтральные темы, а по прошествии всего четверти часа он предложил ей вернуться в ее палатку.

– Что-то не так? – спросила она его. – Вы ведь ничего…

– Ничего и не будет, – ответил он. – Я не могу. Мы не можем. Хотя бы только ради того, чтобы я мог с честью ответить, если меня спросят, что ничего ненадлежащего между нами не произошло. По крайней мере недавно.

Он не сдавался. Неделя за неделей она подсаживалась к нему, а он отодвигался. Она хотела прикоснуться к нему, он брал ее руку и клал ей на колено. Она вставала на цыпочки, когда они прощались, хотела прикоснуться губами к его губам, он отворачивался, чтобы поцелуй безопасно пришелся в щеку.

Это медленно убивало его, он умирал от тысячи порезов. Достаточно было одной искры – мимолетной улыбки, прикосновения ее руки, – чтобы его одержимость ею поглотила его целиком.

День шел за днем, час за бесконечным часом, а он пытался и никак не мог сосредоточиться на своей неотложной работе. Главным образом она сводилась к сортировке горы документов, которые акапливались, пока он проводил дни за операционным столом, за обходами раненых и проверкой их послеоперационного состояния в госпитальной палатке, в попытках нагнать отставание по заполнению медицинских карт. Он поглощал ужин почти в тишине, едва ли осознавая, о чем говорят люди за его столом, потом возвращался к себе с мыслью написать несколько писем. Но дальше того, чтобы достать бумагу и карандаш, дело не заходило – они так и оставались нетронутыми на столе, а его мысли витали где-то далеко.

Наконец время пришло. Он пришел в гараж, пройдя окольным маршрутом вокруг предоперационной палатки и складских домиков. Рядовой Джиллспай получил трехдневный отпуск и, слава богу, уехал в Сент-Омер, откуда должен был вернуться утром следующего дня.

Он сел приблизительно на то же место, на котором сидел с Лилли в вечер кейли, и приготовился ждать. Иногда она опаздывала – ее задерживали просьбы раненых в госпитальной палатке: еще одно письмо домой, еще один рассказ о Шерлоке, прочитанный вслух, чтобы рассеять скуку. А он сидел неподвижно в прохладных сумерках гаража, с отвращением слыша, как колотится его сердце, как потеют ладони, и молясь в сотый раз, чтобы Бог дал ему сил противиться ей.

Без двенадцати девять. Без одиннадцати. Без десяти. Неужели она никогда не придет? А потом из темноты раздавались осторожные шаги по доскам мостков, открывалась дверь на петлях, которые, как он знал, она обильно смазывала для таких моментов.

– Робби?

– Я здесь. В дальнем углу.

Она села достаточно близко к нему, чтобы он слышал ее дыхание, чувствовал жар ее ноги, которая едва не касалась его.

– Как прошел ваш день? – спросил он. – Насладились покоем?

– Да, – подтвердила она. – Я почти вообще не работала. А вы как?

– Хороший день. Как и многие. Но я скучал по вам. Мне кажется, я не видел вас сто лет.

– Мы вчера одновременно были в обеденной палатке, – сказала она.