Где-то во Франции Робсон Дженнифер

– 23 –

Лилли с нетерпением ждала чашечку чая и какую-нибудь еду по их возвращении в лазарет. Но сначала им предстояло выполнить не самую приятную их обязанность – вычистить кузов машины. Когда они с Констанс наполнили ведра и нашли швабры и мыло, вода, не очень горячая изначально, остыла совсем, но мыло, которое сильно пахло карболкой, отлично устранило из кузова запах.

Наконец они закончили. Констанс отправилась искать чай, хотя до ужина оставалось меньше часа, а Лилли тем временем села на одну из подножек Генриетты и постаралась не обращать внимания на урчание в желудке.

Секунды выстраивались в минуты – куда пропала Констанс с чаем? Лилли откинула голову назад, подставляя лицо солнцу, и закрыла глаза. Но только на мгновение. Ей еще предстояло налить воду в радиатор, проверить масло, очистить свечи зажигания…

– Лилли?

Почему теперь? Почему ему понадобилось отыскать ее теперь, когда она в грязи, растрепана и в полном раздрае? Если бы только она успела умыться, когда совсем недавно ходила в уборную…

– Я вам не помешаю? – спросил он.

– Ничуть. Я ждала… то есть Констанс должна принести нам чая. Мы только что закончили.

– Не возражаете, если я сяду? – спросил Робби. – Место есть?

Лилли чуть подвинулась к краю подножки.

– Конечно, есть.

– Я должен перед вами извиниться. Мое поведение сегодня утром не имеет оправдания. Ваши друзья, наверно, сочли меня грубияном.

– Ничуть. И я сама во всем виновата. Вы, вероятно, были потрясены, увидев меня вдруг здесь в таком виде.

– Был, – признал он.

– Вы меня прощаете?

– Да, при одном условии. Согласии начать все сначала. Сделать вид, что сегодняшнего утра не было.

– Как я рада снова видеть вас, капитан Фрейзер, – начала она, с трудом сдерживая хихиканье.

– И я тоже, мисс Эшфорд. Как прошел ваш день?

– Прекрасно, капитан Фрейзер, спасибо.

– Честно?

– Честно? Нет. День был ужасный. Ужасный до последней минуты, как вы и предупреждали. Я без сил и хочу есть, и выгляжу я ужас…

– В этом ошибаетесь, – оборвал он ее на полуслове.

Лилли решила не обращать внимания на его комплимент.

– Я не жалуюсь, Робби. Я просто констатирую, день был плохой. Но я это переживу.

– Конечно, переживете.

– Не все было плохо. Мой нынешний «Форд» водить гораздо легче, чем грузовики, которые были у нас в Кенте. Так что вот вам и хорошее. Я решила назвать машинку Генриетта. В честь Форда.

– Он наверняка будет польщен.

– Робби… этот мальчик выжил? С рыжими волосами и ужасной раной брюшной полости. Мы привезли его с ППП около девяти часов утра.

– К несчастью, нет, Лилли. К тому времени, когда он оказался на столе, потеря крови была слишком велика. Мы попытались сделать ему переливание, но этого было недостаточно. Он умер, прежде чем я успел начать операцию.

Ее глаза наполнились слезами, горячими и непрошеными.

– Я должна была ехать быстрее. Если бы я только знала дорогу, я могла бы привезти его раньше…

Но Робби покачал головой.

– Нет, Лилли. Даже если бы он попал ко мне на час раньше, ни я, ни кто угодно другой не мог бы его спасти. Но он был не один. Сегодня у нас был не самый трудный день, и поэтому одна из медсестер стояла рядом с ним и держала его за руку, облегчая его уход. Иногда это все, что мы можем им предложить.

Она закрыла глаза и представила себе лицо солдата. Он был таким юным.

– Вы знаете его имя?

– Нет, – ответил Робби. – Но вскоре буду знать. Как только у меня будет время, я напишу его матери. Он был так юн – жены у него, вероятно, нет, и я расскажу матери, что с ним случилось.

– Вы ведь не расскажете ей правду? – в ужасе спросила Лилли.

– Я скажу ей то же самое, что сейчас сказал вам. Никаких клинических подробностей. Только то, что он не страдал от боли, умирая, и был не один. Наверное, скажу что-нибудь о его мужестве и жертве, которую он принес королю и отечеству.

Краем глаза Лилли увидела знакомую фигуру в форме цвета хаки, приближавшуюся к ним. Если мисс Джеффрис увидит их вместе…

– Что-то случилось, Лилли?

– Нет, я… – Фигура подошла еще ближе, и теперь Лилли увидела, что это Констанс. Она шла медленно, неся в руках полные чашки. – Мне показалось, что это мисс Джеффрис, только и всего.

– По виду она настоящий дракон. Неужели она и по характеру дракон?

Лилли не могла сдержать улыбки.

– Я думаю – хуже. Я должна быть осторожной. Если она нас увидит…

– Наш разговор – абсолютно невинное занятие, разве нет? Просто два друга сидят рядом и беседуют.

– Конечно. Только я сомневаюсь, что она с вами согласится.

– Я рад, что вы здесь. Несмотря на все, что наговорил утром. Я рад. – Он посмотрел на нее, внимательным взглядом изучая ее лицо, и Лилли показалось, что он пытается оценить ее реакцию.

Тихое покашливание дало Лилли понять, что Констанс уже рядом. Подруга принесла две кружки чая и маленький пакет с печеньем.

– Мама прислала мне на прошлой неделе, – сказала Констанс, – а поскольку день сегодня был долгий и страшный, я подумала, мы заслужили угощение.

– Как это мило с твоей стороны, – весело ответила Лилли, надеясь, что ее раздражение не будет заметно. – Констанс, позволь представить тебя моему другу, капитану Роберту Фрейзеру. – Потом она обратилась к Робби: – Робби, я хочу представить вас мисс Констанс Эванс.

Когда обмен любезностями закончился, Лилли взяла одну кружку чая и предложила ее Робби:

– Вам это, наверно, требуется больше, чем нам.

– Я только что пил чай, но тем не менее спасибо. Мне пора. Приятного вам чаепития, дамы. Может быть, еще увидимся в столовой чуть позже.

Едва он отошел настолько, что уже не мог их слышать, Лилли сказала подруге, сидевшей теперь на том самом месте, с которого только что встал Робби:

– Не говори этого. Прошу тебя.

Констанс откусила кусочек печенья, прожевала.

– Не говорить чего? – спросила она и откусила еще кусочек. – Не говорить, что это счастливое совпадение? Потому что это и в самом деле счастливое совпадение. Из всех полевых лазаретов на линии фронта мы по счастливой случайности оказались именно в этом. В том самом, в котором случайно служит твой капитан Фрейзер.

– Констанс, я…

– Тебе помогла помощница мисс Дэвис, верно? Та несчастная девица, которой доставалось от капрала Пайка?

– Да. Пожалуйста, не злись на меня.

– А я и не злюсь. Честно, Лилли, не злюсь. Если бы у меня был возлюбленный, а я могла бы каким-то образом устроить так, чтобы оказаться рядом с ним, я бы воспользовалась этим шансом.

– Он не мой возлюбленный, – гнула свое Лилли.

Констанс строго посмотрела на подругу, вскинула брови.

– Возлюбленный или нет, но ты должна понимать, что ты сильно рискуешь. Подумай, что бы случилось, если бы сюда заявилась мисс Джеффрис.

– Он только хотел извиниться и узнать, как я.

– Он уже это сделал. И слава богу, что вас не поймали.

– Мисс Джеффрис определенно не стала бы рассматривать это как ненадлежащие отношения, – слабо возразила Лилли.

– Я понятия не имею, что у нее на уме. Но неужели ты и в самом деле хочешь проверить, что она думает по этому поводу, и быть отправленной домой?

Лилли понимала, что Констанс права.

– Так что же мне делать? Ведь он мой друг. Не могу же я проходить мимо него.

– Я и не говорю, что ты должна. Здоровайся, когда пересекаетесь. Даже спрашивай, как у него дела. Но не сиди с ним рядом и, ради бога, скрывай свои чувства к нему перед всеми, кроме меня. Ты обещаешь попробовать?

Лилли устало кивнула.

– Я думаю, будет не так уж трудно избегать встреч с ним. Он почти все время в операционной или проверяет своих пациентов. А я целыми днями буду гонять на ППП и обратно.

Констанс положила руку на плечи подруге, чуть притянула ее к себе.

– Вот и молодец. А теперь поставим Генриетту на ночную стоянку. Кажется, у нас еще есть несколько минут до ужина.

Ужин. Он сказал, что, может быть, они увидятся за ужином. Сможет ли она поговорить с ним? Вероятно, нет. Но она сможет увидеть его, обменяться улыбками или короткими приветствиями. И этим придется ограничиться.

– 24 –

Пытка. Ее присутствие в Пятьдесят первом стало для него не чем иным, как пыткой.

Когда Лилли только появилась меньше месяца назад, он смог унять протесты своего разума и убедить себя, что все будет хорошо. Он ошибался.

С того дня между ними не состоялось ни одного разговора. Он поначалу пытался поговорить с ней, когда их пути пересекались, но дальше нескольких банальностей о погоде и ее здоровье разговор не шел – словно из ниоткуда появлялась мисс Эванс, приносила извинения и уводила Лилли.

После этого он пытался не замечать ее или хотя бы выбросить из головы ненадлежащие мысли, когда она не стояла прямо перед ним. И это тоже не увенчалось успехом. Потому что Лилли была повсюду.

В палатке-столовой перед самым рассветом она смеялась с подругами. В приемной палатке помогала раненым дойти до кушетки или скамейки. В госпитальной палатке почти каждый вечер читала раненым детективные рассказы о Шерлоке Холмсе, или романы Вальтера Скотта, или стихи Теннисона. Или помогала им писать письма домой. Он не мог перейти из одной палатки в другую, чтобы не столкнуться с ней, а от ее вида или звука ее голоса его сердце неизменно сжималось.

Она оставалась с ним даже в те редкие часы, что он отводил для сна. Никто другой не снился ему – только она. Лилли смеялась, Лилли шепотом произносила его имя, Лилли стояла перед ним на вокзале и поворачивала к нему голову так, чтобы его братский поцелуй пришелся в ее губы и перестал быть братским.

И только в операционной ее с ним не было. Там, в коконе его сомнительного святилища, он мог сосредоточиться на деталях операции и выкинуть из мыслей ее искушающий образ. Долгие часы его работы становились еще дольше, другие врачи просили его поберечь себя, а полковник Льюис разражался суровыми тирадами, грозил отправить его в отпуск. Робби ни на кого из них не обращал внимания.

Его единственным утешением, пусть и довольно безнадежным, были письма, которые он получал от Лилли до ее появления в Пятьдесят первом. Он хранил все ее письма, связал их ниточкой и уложил в жестяную коробку от печенья, и если у него выдавалась свободная минута, он ложился на свою кушетку и читал какое-нибудь из них так, словно получил его только сегодня.

И как-то утром ему в голову пришла идея. Он напишет Лилли и попросит ее ответить ему, как они делали это раньше.

Это было делом рискованным; им придется передавать друг другу письма так, чтобы их никто не видел. А если кто-нибудь перехватит их послания и узнает об их отношениях, то Лилли определенно отправят домой. Она вполне может решить, что не стоит подвергать себя такой опасности.

И все же имеет смысл попробовать.

13 августа

Дорогая Л,

кажется, я говорил Вам несколько месяцев назад, что чтение Ваших писем – одна из немногих оставшихся у меня радостей. После Вашего приезда я не получаю от Вас писем, что вполне понятно, но Ваше присутствие здесь в некотором роде ослабляет мое желание их получать. Мелькнувшее передо мной Ваше лицо в кабине машины, звук Вашего голоса, когда Вы читаете раненым в госпитальной палате. Но ни малейшей возможности поговорить, услышать Ваши мысли и мнения, посмеяться вместе с Вами над плохой пищей и нескончаемыми дождями. Я от этого схожу с ума.

И вот к чему я пришел: либо я напишу Вам и постараюсь убедить ответить мне, либо в какой-то из дней подсяду за Ваш стол в столовой и начну говорить с Вами в присутствии всех, и черт побери эту мисс Джеффрис. Я по большей части вечерами за рабочим столом в госпитальной палатке. Оставить Ваш ответ здесь не составит труда.

Р.

Он сложил лист бумаги втрое, сунул его в конверт, на котором после нескольких секунд сомнений не стал писать ничего. Он сказал ей, где она может оставить свое письмо, но где ему оставить свое?

Проскользнуть в ее палатку и положить письмо на ее кушетку – хотя он понятия не имел, на какой кушетке спит Лилли – было делом слишком опасным. Может быть, оставить письмо в ее машине? Эту идею стоило обдумать.

Приближался рассвет. Ему нужно было поспешить. Он прошел к стоянке, пару раз чуть не поскользнулся на влажных от росы досках и не упал прямо на слякотную землю. Он помедлил, приближаясь к ряду машин возле приемной палатки. Когда он видел Лилли вечером в последний раз, она припарковала свою машину в конце ряда, но не переставила ли она ее потом?

Он подошел к крайней машине: она выглядела точно так же, как и все остальные, ничто не отличало ее от других фронтовых американских санитарных машин. Он хотел было развернуться и идти к себе, когда увидел надпись краской: неровными буквами на капоте одной из машин было выведено «Генриетта».

Он вспомнил, что Лилли придумала имя для своей машины. Значит, вот она. Теперь ему оставалось только найти, куда бы спрятать конверт. Он потрогал подушку на водительском сиденье – она лежала, не прикрепленная. Он сунул конверт под подушку, похлопал по ней, про себя помолился и ушел.

Он не пошел назад в свою палатку – отправился в госпитальную посмотреть, как поживают его пациенты, потом занялся кипой бумаг на рабочем столе. Часы пробили шесть; подходящее время для завтрака, решил он. У него будет время поесть и, может быть, даже провести несколько минут за разговором с коллегами, прежде чем появятся Лилли и ее подруги.

Робби крутил в руках полупустую чашку кофе уже полчаса, когда появилась первая женщина из ЖВК. Он направился к выходу из палатки, посторонился, пропуская мисс Эванс.

За мисс Эванс шла Лилли. Он сделал шаг вперед к двери, и несколько неловких мгновений они оба пытались посторониться, пропуская друг друга. Они вполголоса пробормотали извинения, но, прежде чем она успела пройти, он наклонился и прошептал ей в ухо:

– Под подушкой на сиденье в вашей машине.

Увидев выражение удивления на ее лице, он чуть не рассмеялся во весь голос.

– Ваша машина. Под подушкой сиденья, – повторил он. Она кивнула, но поняла ли?

Лилли весь день то подъезжала к приемной палатке, то покидала ее, но всегда поблизости была ее надзирательница, мисс Эванс.

День близился к вечеру. Приемная палатка опустела, и Робби вышел из операционной проветрить голову, прежде чем приступить к последней операции.

Краем глаза он увидел какое-то движение – Лилли несла ведро, полное мыльной воды. Вид у нее был усталый и растрепанный, и она, вероятно, отчаянно проголодалась. Но сначала они с мисс Эванс собирались помыть машину, как делали это каждый день. Это была неприятная работа, но Лилли показалась ему странно радостной.

Он чуть не окликнул ее, но, прежде чем успел, она посмотрела на него, задержала на нем взгляд на бесконечное мгновение, а потом отважно, как актриса мюзик-холла, подмигнула ему.

Этим вечером она пришла в госпитальную палатку, что вошло у нее в привычку, и целый час читала раненым. Она прошла мимо Робби, когда выходила из палатки, и лишь коротко пробормотала вполголоса «привет». Из ее руки выскользнул конверт и упал на его стол. Он быстро накрыл письмо одной из своих папок на тот случай, если кто-нибудь пройдет мимо.

Робби оглядел палатку: из его коллег здесь находился только Лоусон, просматривал медицинские карты. Сестры сидели у своих столов, а раненые либо спали, либо были без сознания, и он, таким образом, остался в одиночестве – весьма необычно!

Он вскрыл конверт перочинным ножом – внутри обнаружился всего один лист, и он подумал, что у нее не было времени, чтобы написать больше.

13 августа 1917

Дорогой Р,

Огромное спасибо за письмо. Меня тоже ввергает в отчаяние отсутствие переписки между нами, и не только потому, что мне не хватает Ваших писем. Мне столько хочется рассказать Вам, потому что я знаю – Вы меня поймете. Как только выкрою время написать, пошлю Вам ответ подлиннее. А пока остаюсь Вашим преданным другом.

Л.

– 25 –

Главное, убеждала себя Лилли, не садиться на свою кушетку. Только так можно было продержаться какое-то время, не уснуть и закончить письмо.

Она уже провела в Пятьдесят первом шесть недель, и жизнь установилась в каком-то подобии рутины. Проснуться с первыми лучами солнца, позавтракать, потом отправиться на ППП и обратно, сделать перерыв на обед, потом вернуться на ППП, еще и еще раз, пока не будут вывезены все раненые.

Этот день ничуть не отличался от других. К полудню они четырежды съездили туда-обратно, освобождали ППП от десятков раненых, поступивших после еще одного наступления союзников на Ипрский выступ. Четыре чудовищных рейса, насыщенных ужасами, которые – Лилли знала – навсегда останутся в ее памяти, какими бы заурядными они ни стали в этой полной ужасов войне.

Человек с таким ранением в живот, что его внутренности, казалось, удерживались на месте только бинтами, стянувшими его туловище. Другой раненый, смертельно бледный, с переломанными ногами, умоляюще коснулся рукава Лилли, когда его проносили мимо на носилках.

– Пожалуйста, мисс, не позволяйте им отнять мои ноги. Мисс, пожалуйста, вы должны им сказать.

Лилли погладила его по руке, успокаивая, пробормотала какие-то банальные слова утешения, чувствуя себя худшей из обманщиц, потому что врачи, конечно же, собирались ампутировать ему ноги. Потому что иначе он обречен был умереть. Такое будущее ожидало его теперь, когда он выполнил свой долг перед королем и страной.

Часы показывали семь; ее подруги благоразумно улеглись спать, как только закончился ужин. Анни и Бриджет мирно похрапывали, но Констанс еще не спала, посматривала на Лилли, сидевшую за шатким столиком на шатком стуле в дальнем конце палатки.

– Убери это письмо и отправляйся в кровать. Ты же знаешь, нам завтра вставать раньше обычного. И при этом мигающем фонаре уснуть толком невозможно.

– У меня всего одно письмо. Я скоро закончу.

Понедельник, 3 сентября, 1917

Это снова я. Надеялась дописать это послание вчера, но в фонаре закончился керосин, а идти за добавкой было слишком поздно. Нет, дело не совсем в этом. Я просто слишком устала и не могла себя заставить идти куда-то. Без четверти восемь я уже лежала в кровати и спала так крепко, что утром Констанс с трудом меня разбудила.

Я во всем виню дорожную грязь. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что она досаждает мне здесь больше всего. Вся дорога до ППП залита жижей, впрочем, слово «залита» создает впечатление, что речь о жидкости. Нет, скорее о воске, который липнет ко всему, и невозможно сколько-нибудь быстро двигаться. Вот только воск можно удалить, когда он засохнет, а эта проклятая жижа никогда не засыхает. Да и как ей засохнуть? Ни солнца, ни тепла, только дождь, дождь и опять дождь.

Но как я могу жаловаться? Я сплю в сухой палатке, хожу по мосткам, которые (по большому счету) никогда не бывают покрыты грязью, имею возможность мыться и стирать форму в чистой (а иногда и горячей) воде, ем теплую и питательную пищу. Раненые, которых я вожу в моей машине, сражались в сырости, холоде и грязи, они голодны, и это чувство не отпускает их, как им кажется, целую вечность. Но они никогда не жалуются. А если и жалуются, то умеют обратить свои жалобы в шутку. Что это за мир такой, где люди смогли научиться шутить о крысах, вшах, дизентерии?

Они не шутят о тех, кто утонул. Я считала, что эта война уже не может удивить нас никакими ужасами, пока не услышала разговор двух человек о том, что случилось с их другом в Лангемарке в прошлом месяце. Его ранили, но не тяжело, не настолько тяжело, чтобы он умер сразу. Он свалился в воронку от разорвавшегося снаряда, глубиной не больше ярда, наполненную грязью, жижей и кровью, и утонул во всем этом. Они слышали, как он просит о помощи, но не смогли ему помочь.

Когда эта война кончится, я хочу поехать куда-нибудь, где не будет грязи, где люди не знают, что это такое, где у них нет слова для нее. Есть ли такое место на земле? Может быть, в Аравии или в долинах Центральной Азии. Я никогда не была особой любительницей путешествий, но теперь полна решимости съездить туда когда-нибудь.

Лилли подняла голову и уставилась в потолок палатки, который начал проседать около углов. Она подошла на цыпочках к спящей Бриджет, вытащила из-под кровати старую ручку от швабры, которую ее подруга подобрала где-то несколько недель назад, когда внутрь палатки через потертый брезент начал просачиваться дождь. Ручкой швабры она приподняла брезент в нескольких стратегических точках, услышала звук стекающей на землю снаружи воды.

Мы только что узнали о запланированной вечеринке кейли [12]. Вы не поверите, но мисс Джеффрис решила сделать послабление в своих правилах на этот вечер. Нам не только позволено прийти, но и разрешено танцевать с мужчинами, при условии, конечно, что этим дело и ограничится. При малейшем намеке на что-нибудь большее она всех нас загонит назад в палатки.

Остальные девушки, конечно же, очень взволнованы, да и я, впрочем, тоже. Не сомневаюсь, что партнеров для всех нас хватит, хотя я единственная знаю, как танцевать кадриль. Я пообещала обучить их основам, если у нас до вечеринки будет какое-то время. Не знаю, вспомню ли – уже больше пятнадцати лет прошло с того дня, когда бабушка Ги брала меня на кейли у нас в поместье.

Ах, уже поздно, я должна заканчивать. Пожалуйста, не волнуйтесь и не спешите отправлять мне ответ сразу же – я знаю, Вы сделаете это, как только у Вас будет время. А пока остаюсь Вашим преданным другом.

Л.

Письмо растянулось на четыре страницы, исписанные плотным почерком, и их было нелегко затолкать в конверт. Лилли сунула их в карман куртки, которой запаслась, предвидя прохладные вечера, убрала письменные принадлежности в свою тумбочку, а из ее глубин вытащила книгу. Она погасила фонарь и быстрым шагом вышла из палатки. Солнце должно было сесть через час.

Старшей медсестры сегодня в госпитальной палатке не было, вместо нее за сестринским столом сидела женщина помоложе. Сестра Гринхалф. Не особо дружелюбная и склонная при каждом контакте неизменно напоминать рекрутам ЖВК, что она была «в самой гуще всего этого» с 1915 года. Но когда вошла Лилли, сестра Гринхалф не стала возражать. Может быть, она ждала часа с Шерлоком Холмсом с таким же нетерпением, как и раненые.

С первых дней в Пятьдесят первом Лилли взяла себе за правило каждый вечер час или два своего свободного времени после ужина читать пациентам в госпитальной палатке. У некоторых были тяжелые ранения, и она даже не знала, слышат ли они ее голос. Но большинство были так благодарны ей за компанию, что Лилли подозревала: она могла читать им и телефонную книгу, а они все равно не стали бы сетовать.

В конце палатки, вдали от раненых, отлеживающихся после операций, находились три пациента, которые провели в Пятьдесят первом уже несколько недель, потому что их ранения исключали эвакуацию в Сент-Омер. Эти люди – извозчик с переломом таза от падения на него лошади и два австралийца, получившие ожоги от зажигательных гранат, – явно ждали ее появления. Они робко улыбались, отвечая на ее «добрый вечер» тихими приветствиями.

Лилли нашла табуретку, поставила ее между извозчиком и его соседями. Потом, открыв свой любимый том «Возвращение Шерлока Холмса», нашла страницу, на которой остановилась вчера, – рассказа «Приключение Чарльза Августа Милвертона».

– Вчера мы закончили вот на чем, – начала она, – мистер Холмс сообщил доктору Уотсону, что собирается обокрасть дом мистера Милвертона. Повторить несколько абзацев, чтобы напомнить вам историю?

«– Я намерен сегодня ночью, Уотсон, залезть в дом Милвертона.

У меня даже дух захватило и мороз побежал по коже – с такой непреклонной решимостью проговорил он эти слова. Подобно тому, как молния среди ночи освещает на один миг малейшие детали обширного ландшафта, я мысленным взглядом окинул все результаты такого поступка – поимка, арест, позор, ставший концом почтенной карьеры, лучший мой друг в руках отвратительного Милвертона».

В палатке стояла нездешняя тишина, раздавался только скрип перышка медсестры да изредка стон кого-нибудь из раненых и размеренный голос Лилли. Тихий и до странности мирный.

Она читала уже минут пятнадцать, когда услышала шаги, потом кто-то за ее спиной сел за докторский стол. Лилли поборола в себе желание повернуться и посмотреть, вся сосредоточилась на странице перед ней.

Когда невидимый доктор и сестра Гринхалф стали обсуждать детали лечения одного из раненых, она потеряла на мгновение строку. Но, еще даже не услышав голоса доктора, знала: это Робби.

Когда она в последний раз видела его, слышала его голос? Три дня назад? Четыре? Это не имело значения. Она вскоре закончит читать и тогда – только тогда – повернется и посмотрит на него.

Наконец дело было сделано: Милвертон и шантажист были мертвы – застрелены одной из его жертв, а мистер Холмс отказался помогать инспектору Лестрейду в поисках убийцы.

Пожелав раненым спокойной ночи, она убрала табурет и подошла к столу рядом со входом в палатку. Удача ей улыбнулась – сестра Гринхалф в этот момент была занята в другом конце палатки: делала инвентаризацию содержимого аптечного шкафчика.

– Добрый вечер, капитан Фрейзер.

Лилли вытащила письмо из кармана куртки, положила его на стол и без слов придвинула по столешнице в сторону Робби. Он засунул конверт под кипу медицинских карт, лежавших перед ним.

– Добрый вечер, мисс Эшфорд, – ответил он, наконец посмотрев на нее. – Я слышал, что вы и другие служащие ЖВК присоединятся к нам на вечеринке.

– Все только и ждут этого, капитан Фрейзер. Такие радости случаются очень редко.

Какой нелепый разговор; если бы только они могли…

– Капитан Фрейзер? Не могли бы вы помочь мне поставить эти ящики на шкаф? Наши санитары, кажется, куда-то пропали.

– Секундочку, сестра Гринхалф, – ответил он. Потом шепотом: – Обещайте один танец мне.

Он прошел мимо нее, и она ощутила легкое прикосновение его пальцев. На мгновение он сжал ее руку, и сердцебиение Лилли участилось от тепла его кожи. А потом это закончилось – он уже шел по палатке на помощь медсестре, а она тоже шла, но в другую сторону – в умирающий свет спешащего за горизонт солнца.

– 26 –

Наконец наступил день кейли. Пятьдесят первый закрылся для новых пациентов за день до вечеринки, так что Лилли и ее подругам оставалось только привести в порядок машины и палатку, а потом подготовиться к танцам.

Утром Лилли вычистила Генриетту сверху донизу, заменила пружинный клапан, который вчера сломался, подтянула пружинные хомуты на задней оси, смазала генератор, отрегулировала катушку зажигания. Закончив с этими делами, девушки пошли обедать, а потом мисс Джеффрис отправила их на уборку палатки. Оставшееся после этого время до сна принадлежало им.

Приведение в порядок, подметание, отдраивание грубых деревянных досок пола заняло немногим более часа, после чего они проверили бойлер в женской бане – его уже затопили, а это означало, что у них будет горячая вода, которая считалась роскошью, потому что обычно им приходилось довольствоваться влажной губкой и холодной водой.

Лилли два раза вымыла голову, ее немного пронимала дрожь, когда она опускалась на колени в деревянной лохани, обитой брезентом. Она не хотела занимать больше времени и тратить больше горячей воды, чем ей полагалось, а потому быстро соскребла грязь с тела с помощью остатков ароматного мыла, подаренного ей Шарлоттой. Она впервые за несколько недель почувствовала себя чистой.

Прежде чем опорожнить лохань, Лилли проверила воду и не нашла никаких следов вшей. В прошлом месяце, расчесывая волосы перед сном, она с ужасом обнаружила у себя гниды. Персидский порошок, смешанный в пасту с нефтяным вазелином, убил вшей в ее волосах, но она осмотрела свою одежду и обнаружила, что та заражена платяной вошью. Вероятно, она заразилась, помогая садиться в машину кому-то из раненых солдат. Старшая медсестра дала ей порошок НКИ[13] с ужасным запахом и объяснила, как нанести его на шинель, мундир и юбку, на белое белье – сначала раздавить все, что двигается, а после втереть порошок в швы. Потом оказалось, что все женщины-водители завшивели, и в редкую ночь в их палатке пахло чем-то приятнее очередного средства для борьбы со вшами.

Она помылась, немного насладилась теплом маленькой печки, отапливавшей палатку. Лилли никогда за несколько последних месяцев не чувствовала себя такой довольной. Но она обещала подругам обучить их хотя бы нескольким па из танцев, а до обеда оставался всего час.

– Почему нам не танцевать что-нибудь другое? – спросила Роуз. – Не понимаю, зачем все эти деревенские танцы. Никто из нас не знает, как их танцевать.

– Мужчины знают, – возразила Лилли. – Большинство рядовых здесь из шотландских полков. Вот почему наш лазарет называют «Хайлендский полевой»[14].

– Не заметить это невозможно. Юбочников здесь не меньше, чем мух, – Анни рассмеялась.

– Не переживай, Роуз. Кейли гораздо веселее вальса, – заверила подругу Лилли. – А теперь давайте сдвинем кровати и тумбочки, чтобы было где поучиться.

– А ты откуда знаешь кейли? – спросила Констанс, когда они начали освобождать место в палатке.

По правде говоря, она научилась танцам у слуг в Камбермир-холле, бабушка Ги позволяла ей и другим детям ходить на танцы, когда родителей не было дома. Раз или два раза в год в одном из древних сараев поместья, предназначавшихся для хранения церковной десятины, освобождалось место, музыканты брали свои инструменты, и Лилли танцевала и танцевала, даже когда уже давно пора было ложиться спать; в таких случаях весь следующий день она ходила сонная.

Она не могла сказать Констанс всю правду, только часть.

– Я научилась еще маленькой девочкой. Детей всегда приглашали на танцы там, где я жила.

Она сказала чистую правду, утаив, однако, что эти дети были потомками графа и графини Камберлендских.

– Я думаю, там было много шотландцев или тех, у кого семья жила в Шотландии. Это место всего милях в тридцати от границы.

В последний раз Лилли танцевала кейли больше пятнадцати лет назад.

– Думаю, я еще не все забыла.

– Ты знаешь больше, чем кто угодно из нас, – сказала Констанс. – У нас остается меньше часа. Давайте начинать.

– Давайте начнем с шотландской кадрили. Ее танцуют ввосьмером, а нас только шестеро, так что нам придется вообразить, что нас на двое больше.

Она расставила всех квадратом, Этель, Анни и Констанс в целях обучения назначила мужчинами.

– Сначала мы беремся за руки и танцуем налево по кругу восемь шагов, потом восемь шагов в обратную сторону. Это немного похоже на прыжки через скакалку. Отлично. А теперь Бриджет, Роуз и я выходим в середину круга, поскольку мы тут женщины, соединяем правые руки в центре, теперь мы все образуем колесо. Обнимаем левой рукой партнершу за талию и крутимся, как спицы тележного колеса. Потом женщины начинают крутиться вот так. Наши левые руки в центре колеса, и теперь мы танцуем в обратном направлении. Потом мы танцуем на месте несколько тактов, вот так, потом мужчины крутят женщин направо, а женщины возвращаются внутрь главного круга. Мы то вплетаемся в круг, то выплетаемся из него, женщины крутятся в одну сторону, мужчины – в другую, пока мы не оказываемся напротив наших партнеров.

Ее подруги уже начали получать удовольствие от танца – все они легко обучались. Кадриль была одним из самых простых танцев, поэтому Лилли и выбрала ее. Когда они повторили первую последовательность несколько раз, она показала им, как каждая из женщин по очереди переходит в центр круга, танцует напротив своего партнера, потом поворачивается и танцует с мужчиной на противоположной стороне круга.

После этого Этель и Роуз оставили их – ушли помогать с подготовкой к ужину, но у Лилли осталось еще немного времени, чтобы познакомить подруг с другими народными танцами – «Развей иву», «Веселые Гордоны» и «Ослепительный белый сержант».