Где-то во Франции Робсон Дженнифер
– Правда? Как же я вас не заметил?
– Вы говорили с медсестрой Фергюсон. Как я понимаю, вы вместе работали в Лондоне.
– Да. Она была сестрой приемного покоя, когда я там работал. Именно такой человек нам здесь и нужен. Ее ничем невозможно смутить. Старшая медсестра даже сказала мне, как она довольна Эдит.
– Она кажется очень трудоспособной, – сказала Лилли натянутым голосом.
– Так оно и есть. Отличная медсестра.
– К тому же она шотландка, да?
– Да, – ответил он, недоумевая, к чему она клонит. – Но она из Эдинбурга.
– Ясно. И она хорошенькая.
– Да, и у нее отличное чувство юмора, а это, кажется, большая редкость в наши дни.
– Надеюсь, это не звучит глупо, но я ей завидую. У нее была возможность посещать школу. Добиться чего-то в этой жизни.
– Я благожелательно к ней отношусь, Лилли. Один Господь знает, что бы сталось со мной, если бы я мальчишкой не получил того гранта. Но вы получили прекрасные знания от мисс Браун. Начать с того, что вы гораздо начитаннее, чем большинство моих коллег.
– Спасибо. Но такого рода образование ничего большего не может дать. Мне повезло – иначе я бы и в ЖВК не поступила бы.
– Это смешно. Это им повезло, что вы служите у них. Посмотрите, что вы делаете день за днем. У вас нелегкая работа, как физически, так и эмоционально. Я знаю немало мужчин, которые и дня не продержались бы на такой работе.
– Тем не менее…
И тут он понял, что ее беспокоит. Не недостаток уверенности в себе, потому что Лилли по-настоящему и не без основания гордилась своей работой. Ее беспокоит ревность, и разве он мог винить ее в этом? У них с Эдит были дружеские отношения, но только потому, что они сто лет знали друг друга. Он никогда не думал о ней иначе, как о друге и коллеге.
– Посмотрите на меня, Лилли. – Он нежно, по-дружески, притянул ее к себе, поцеловал в макушку. – Если бы только у вас была такая возможность, вы бы стали первоклассной медсестрой. Ничем бы не уступали Эдит Фергюсон или любой другой медсестре.
– Сомневаюсь. У меня до сих пор к горлу подступает тошнота, когда я вижу, в каком состоянии находятся некоторые солдаты, пока ждут меня в перевязочном пункте.
– Любой человек чувствовал бы то же самое. Никто не рождается с сильным желудком. К этому люди привыкают, но иногда на привыкание уходят годы. Когда нас впервые впустили в анатомический театр в мою бытность студентом, половину нашей группы рвало. Меня об этом предупредил приятель со старшего курса, а потому я в то утро пропустил завтрак. Другим повезло меньше. И уж если об этом зашла речь…
– Да?
– Эдит мне друг – не больше.
– Но вы наверняка хотите… я говорю, разве вы не хотите, чтобы я могла обсудить с вами вашу работу?
– Мы много раз это обсуждали. Я не говорю о подробностях, так сказать. Это не имеет значения. О подробностях я могу поговорить с любым врачом или медсестрой. А с вами я хочу говорить о том, что действительно важно.
Он помолчал, словно обдумывая свои слова, взвешивая их, прежде чем произнести вслух.
– О солдатах, которых я не могу спасти, о телах, которые не могу починить. О моих муках и о том, как мне научиться выносить их. Об этом я не говорил ни с кем другим.
– Спасибо, Робби. Для меня это честь. Я только хочу, чтобы от меня было больше пользы. Чтобы я могла помочь.
– А сейчас вы можете вернуться в свою палатку, пока мисс Джеффрис не отправилась на наши поиски.
– Наверно, вы правы. Но прежде чем я уйду, не могли бы вы сделать кое-что для меня?
– Да? – спросил он, ясно понимая, о чем она попросит.
– Поцелуйте меня, как вы меня поцеловали в вечер кейли. Всего один поцелуй.
Прежде чем он успел сказать «нет», она схватила его за воротник, притянула его голову к своей. Она прижала свои губы к его губам, легонько, осторожно, а когда он не ответил, она прижалась к нему крепче.
Он заставил себя никак не реагировать, просто сидел, пока она не закончила, его руки легко касались ее талии. Не отталкивая ее, но и не прижимая к себе. Просто дожидаясь, когда она сдастся.
– Я должна идти, – прошептала она ломающимся голосом. – Простите меня.
И вот этого ломающегося голоса он не смог вынести – ее голос прикончил его сопротивление. Его руки тут же оказались в ее волосах, притянули, чуть ли не грубо, ее голову, и он принялся целовать ее со всей страстью, без памяти, его губы прижимались к ее губам с такой силой, что он почувствовал, как его вчерашняя щетина скребет ее кожу. Скрыть от ее подруг то, чем они занимались, будет невозможно.
Он чуть отстранился от нее, прижался лбом к ее лбу, не без труда вернул себе дар речи.
– Это нужно… это нужно прекратить. Ты меня понимаешь? – выдавил он наконец, его сердце колотилось в голове так громко, что он едва мог разобрать собственные слова.
Она попыталась обнять его, но он сжал запястья Лилли и расцепил ее руки, положил их ей на колени, потом встал и отошел к другой стороне гаража.
– В том, что случилось… Это моя вина. – Он провел рукой по волосам, оттягивая их, упиваясь болью, дыша размеренно и глубоко. – Если мы будем не в состоянии контролировать себя, нам придется прекратить эти встречи. Это вопрос моей чести, но и вашей тоже. Вы наверняка понимаете.
– Понимаю. Хотя честь – и в лучшие времена слабое утешение.
– Я согласен. Но все лучше, чем ваша отправка домой с позором и мое последующее признание вашему брату.
– Мне пора, – снова сказала она.
– Конечно. Доброй ночи, Лилли. И простите меня.
Она вышла, и дверь гаража закрылась.
Что ему делать? Он зарылся в нору так глубоко, что выхода из нее теперь не было. И никого, кроме как себя, винить в этом он не мог: весь груз вины лежал на нем одном.
Это он спровоцировал ее поступить в ЖВК, он ей сказал, что рад ее приезду в Пятьдесят первый, это он инициировал их тайную переписку. Это он предложил ей уйти с кейли вдвоем и найти место для разговора наедине. Это он поцеловал ее и с радостью пошел бы еще дальше, если бы рядовой Джиллспай не помешал им.
Сегодня он снова поцеловал ее, хотя и обещал себе, что найдет силы воспротивиться этому.
И хуже всего: он ни на минуту не желал отказываться от сделанного им. Он обесчестил их обоих и продолжал бы делать это и дальше, будь у него такая возможность. Такой была отвратительная правда.
Вот кем он стал, пленник этой войны, погрязший в существовании, которое не обещало никакого выхода, никакого отдохновения, никакого отпущения – только постепенное, медленное лишение всякой надежды, до последней капли. А все, что от него оставалось, – это призрак, призрак того человека, которым он когда-то надеялся стать, один из миллиона призраков, одновременно живых и мертвых, призраков, населивших поля смерти во Фландрии и Франции.
– 30 –
– Дерьмовый день.
Том Митчелл никогда не затруднял себя выбором слов.
– Ага. – Робби слишком устал для разговоров. Для мыслей, для еды. Для всего, кроме сна.
– Идешь завтракать?
– Который час?
– Половина шестого.
– Нет, спасибо. Я лучше посплю несколько часов.
– Я приду чуть попозже. Постараюсь тебя не разбудить.
Том потащился в направлении столовой, пряча голову в плечи от неутихающего дождя.
Робби, к тому времени как добрался до их палатки, промок до ниточки. Он снял с себя туфли, краги, вылез из мундира, рубашки, брюк и носков и в одном белье упал на кушетку. Одеяла были влажными и холодными, и смирить дрожь ему удалось не скоро.
Ему показалось, что разбудили его сразу же, как только он уснул.
– Капитан Фрейзер, сэр!
– Да, что? – пробормотал он, желая, чтобы этот голос смолк и оставил его в покое.
– Привезли новую партию раненых, сэр, полковник говорит, нужна ваша помощь.
Робби сел, прогнал туман из головы, быстро оделся.
– Сколько их? – спросил он.
– Не знаю, сэр. Много. Приемная палатка уже полна, а везут еще.
– Господи Иисусе. Только мы расчистили лазарет.
Он пошел за санитаром в темноте, щурясь от света керосинового фонаря, освещавшего им путь, и готовя себя к утомительным часам работы. В этом не было ничего такого, что хоть немного смущало или выводило бы его из равновесия, потому что он давно уже потерял счет и не мог даже приблизительно сказать, сколько раз его вытаскивали из кровати и вели в операционную.
Почему же сегодня утром у него было такое ощущение, будто его на повозке для приговоренных везут к гильотине? Почему его одолевал страх – начинался где-то в пальцах ног, пробирался вверх по кишечнику и застывал, тяжелый и неуклюжий, как горгулья, в сердце?
Санитар ничуть не преувеличивал. Палатка трещала по швам: на полу стояли десятки носилок с ранеными, немногим меньше сидели на скамьях, стоявших по периметру. Чтобы оказать помощь им всем, семь врачей должны были без отдыха работать целый день, а то и больше.
Он пришел первым из докторов, а потому тут же приступил к сортировке раненых на носилках. Первым он осмотрел рядового со смертельно бледной и мокрой от пота кожей. Парень дышал неглубоко, его пульс был частым, прерывистым. Робби наклонился, чтобы прочесть записку, прикрепленную к солдатскому мундиру: единичное пулевое ранение в правую нижнюю часть брюшины, очевидного выходного отверстия не обнаружено.
Это был безнадежный случай. В Англии, где в его распоряжении были все современные операционные средства, он мог бы легко спасти этого человека. Но здесь? Это могло быть возможным, при условии, что он сможет найти несколько достаточно крепких раненых, чтобы они дали кровь. И это лишь в том случае, если пуля не повредила позвоночник солдата и если он не умрет от шока еще до того, как его принесут в операционную.
– Куда его? – спросил рядовой Диксон, ждавший его распоряжений.
– В реанимационную.
Он приказал дать солдату морфия, если таковой имелся – у них сейчас хватало только на то, чтобы облегчать боль постоперационных раненых. Одна из сестер укроет его теплым одеялом и даже, может быть, найдет время, чтобы держать его за руку, когда он будет уходить. Если только в этот момент она не будет держать за руку какого-нибудь другого беднягу.
Следующим был капитан, которого ранило в руку осколком снаряда. Очевидная ампутация.
– Предоперационная, – сказал он Диксону.
Реанимационная. Реанимационная. Предоперационная. Следующим был сержант, молодой для своего звания, лет девятнадцати или двадцати.
– Ну, сержант, расскажи, что с тобой случилось.
Сержант только покачал головой, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он показал на записку, прикрепленную к его мундиру. «Простая трещина левой плечевой кости, поверхностные ранения груди и брюшины, нервный шок».
– Можешь сказать, как тебя зовут, сержант?
Нет ответа. Глаза его закатились куда-то вверх, словно к небесам, по лицу потекли слезы.
Робби положил руку на правое плечо раненого, положил уверенно и мягко, попытался поймать его взгляд.
– Меня зовут капитан Фрейзер. Послушай меня минутку. Смерть тебе не грозит. Ты меня слышишь? Смерть не грозит. Ты можешь кивнуть, если понял меня?
Сержант кивнул один раз, закрыл глаза, удерживая позорные слезы.
– Я тебе обеспечу хороший, долгий отдых. Это я обещаю. – Робби посмотрел на Диксона. – В реанимационную. Я приду позже, займусь его рукой.
Он потом поговорит с полковником – сержанта нужно отправить в ближайший психоневрологический центр и надеяться, что ему попадется сострадательный врач.
Он подошел к следующему. Здесь читать сопроводительную записку не было нужды. Забинтованная голова, бинты пропитались кровью, тугая повязка на груди и нижней части живота, на левом бедре лонгет. Робби на всякий случай заглянул под бинты, и то, что он увидел, лишь подтвердило его первоначальное заключение. Солдату повезло, он, к своему счастью, уже был без сознания, пульс едва прощупывался.
– Реанимационная.
И так ряд за рядом, от одного к другому, раненые сливались в бесконечное месиво крови, разорванных внутренностей, переломанных костей. К нему присоединился Том. Другие доктора уже работали в деревянном домике, служившем им операционной.
Время от времени он позволял себе распрямиться, посмотреть вперед, прикинуть, сколько времени у него уйдет на сортировку и когда он сможет встать к операционному столу. Они продвигались понемногу, и он решил: когда доберется до конца этого ряда носилок, сбегает в туалет и глотнет чаю.
Реанимационная, предоперационная, реанимационная, морг – солдат умер в дороге – реанимационная, реанимационная, предоперационная, предоперационная, предоперационная.
Он выпрямился во весь рост – весь последний час он чуть не на четвереньках передвигался от носилок к носилкам. Голова у него закружилась, и ему пришлось нагнуться, упереть руки в колени и глубоко вздохнуть, чтобы привести себя в нормальное состояние.
Он выпрямился, отер пот и грязь с глаз, повернулся, чтобы оценить проделанную работу.
Он был один.
Палатка опустела, здесь не осталось носилок, раненых, сидевших на скамьях. Не осталось ни медсестер, ни санитаров. Пропал и Том. Палатка была пуста.
Он снова повернулся – опять его стало одолевать головокружение. Исчезло все. Даже кровь была счищена с грубых досок пола.
На палатку сошла тишина, хотя на территории лазарета никогда не было тихо. Даже пушки смолкли. Он слышал только барабанный бой собственного сердца.
Он моргнул, потер глаза, попытался прогнать этот мираж. Ему нужно взять себя в руки, прогнать из головы это странное видение, иначе он рискует оказаться в психоневрологическом центре вместе с молодым сержантом.
А это что за звук? Кто-то дышит, пытается дышать. Он повернулся, увидел одинокие носилки, оставшиеся в дальней стороне приемной палатки. Человек, лежащий на носилках, был целиком укрыт одеялом цвета хаки.
Он двинулся к носилкам, удивленный тем, что не обратил на них внимания прежде. И только тогда заметил какое-то движение под одеялом. Значит, раненый все-таки был жив.
Он не в первый раз сталкивался с такими случаями во время такого аврала, как сегодняшний. Он попытался подойти поближе, но пол под его ногами стал двигаться и наклоняться, неустойчивый, как корабль в шторм, и через несколько шагов он опустился на четвереньки и пополз.
Он добрался до носилок, снял одеяло и обнаружил, что под ним никакого солдата нет. Под одеялом лежала Лилли, его Лилли, и ее раны были хуже любого кошмара. Три обширные перевязки на груди и животе, бинты пропитались кровью и почернели, а приглядевшись, он увидел, что ее волосы, разбросанные по плечам, тоже намокли от крови.
Он размотал бинты неловкими от ужаса руками, увидел штыковые ранения, перепутать которые с чем-либо иным было невозможно, раны были глубокими, рваными и грязными.
– Лилли, боже мой, Лилли, – взвыл он, понимая, что ничем не может ей помочь.
И она тоже знала это. Ее глаза были широко раскрыты от боли, и страха, и ужаса перед тем, что она видела и испытала от рук врагов. Она знала: он не сможет ее спасти.
– Помогите мне! – вскричал он. – Кто-нибудь, подойдите и помогите мне!
Но санитары исчезли, Том исчез, старшая медсестра исчезла, кроме него самого, поднять ее было некому, а его руки от боли стали скользкими и неловкими, хотя ее тело было таким пугающе легким.
– Не оставляй меня, Лилли, – умолял он, уже сломленный. Но жизнь уходила из ее глаз, ее лицо расслаблялось в спокойной определенности смерти, а он падал мертвым грузом сквозь беззвучные небеса, пока не проснулся на своей кушетке, потный, задыхающийся.
Этот сон преследовал его несколько недель. Сон был таким живым, таким достоверным, что его мучительная яркость каждую ночь заново мучила.
Еще стояла ночь, темнота была такой непроглядной, что не позволяла разглядеть циферблат часов. Вероятно, лег он меньше часа назад. Он намеренно довел себя до крайности изнеможения, думал, может быть, кошмар в этот раз минует его.
Пустые надежды.
Он сел, порылся в своей тумбочке в поисках чистой одежды. Оделся. Зашнуровал ботинки, застегнул краги, встал. Попытался прогнать из головы воспоминания о кошмаре.
И пошел работать.
– 31 –
Дни шли, и этот был не из худших. Погода стояла отличная, в такой яркий, ясный день трудно было поверить, что октябрь вскоре сменится ноябрем. Потери на фронте были легкими, и Лилли с Констанс даже смогли себе позволить долгий перерыв за обедом, а на перевязочный пункт приехать ближе к вечеру, чтобы забрать тех, кого сержант Барнс называл «мои беспризорники и заблудшие».
Трое солдат в кузове пребывали в хорошем настроении. Легкие ранения с последующей отправкой в тыл оказывали на людей такое воздействие. Кто не обрадовался бы, узнав, что ему предстоит неделю-две поваляться в кровати тылового госпиталя?
– Спойте-ка нам, а?
Эти призывы из кузова вернули Лилли с небес на землю. Она посмотрела на Констанс, сидевшую за рулем.
– Может, что-нибудь из Гилберта и Салливана? – предложила Лилли.
– Мы бы могли, но я думаю, они бы предпочли ту песенку, которую поют все американцы. Как там поется?
– Стихи просто нелепые.
– Перестань критиковать и пой.
- Где-то во Франции лилия,
- И английская роза рядом;
- Колокольчик, фиалка и клевер —
- Все для глаза отрада.
- Где-то во Франции милый мой…
В этот момент они проехали гребень холма. Они увидели перья черного дыма, поднимавшиеся к небу с того места, где находился полевой лазарет. Это был не пожар, потому что дым поднимался по меньшей мере из трех точек. Значит, последствия артобстрела. Робби предупреждал, что рано или поздно это случится.
Констанс остановила машину на границе лагеря, подбежала к задней части кузова и вернулась через несколько секунд.
– Я им сказала, что лазарет обстреляли, и велела оставаться на месте. Как только мы узнаем, что там случилось, мы вернемся и заберем их.
Они бок о бок пошли к приемной палатке, а вернее сказать, к тому, что от нее осталось. Она обрушилась, превратилась в груду полотна, веревок и неровных, все еще дымившихся досок.
– Но мы были здесь всего час назад, – сказала Лилли. Ее вдруг охватила паника – не случилось ли чего с Робби? Где он?
– Обстрел начался сразу, как вы уехали.
Они повернулись и увидели рядового Джиллспая, его руки были наскоро забинтованы, лицо почернело от сажи и крови.
– В приемной палатке был кто-нибудь? – спросила Лилли.
– Последняя партия раненых, которых привезли сегодня утром, – подтвердил он. – Большинство санитаров. Две сестры. Никого из докторов. – Сказав это, он посмотрел прямо в глаза Лилли.
– Что с ними случилось? – спросила Констанс.
– Слава богу, никого не убило. Снаряд упал за пределами палатки. Но кое-кого сильно ранило.
– А остальные? – спросила Лилли. – Есть еще какие-нибудь потери?
– Моего гаража больше нет. Угол госпитальной палатки обрушился, когда неподалеку упал снаряд. А еще один не взорвался. Видите там – за дальней стороной приемной палатки? Вы туда ни в коем случае не ходите. Ждем артиллеристов, чтобы его разрядили. Ну, это если они приедут, конечно.
– У нас раненые в машине, – сказала Лилли. – Что с ними делать?
– Везите в столовую. Старшая медсестра там обосновалась. Вам помощь нужна?
Лилли покачала головой.
– Нет. Возвращайтесь к своим делам. А вы… Как вы вообще?
Улыбка мелькнула на его лице, на фоне сажи, покрывавшей его лицо, мелькнули белые зубы.
– Не помру. Стоял рядом с госпитальной палаткой, когда снаряд прилетел. По перепонкам мне шибануло и на землю бросило, но ничего страшного.
– Дайте нам знать, может быть, чем-то…
– Вы старшей медсестре нужны. Идите к ней.
Перевести солдат из машины в палатку оказалось делом нелегким. Один из них мог ходить, два других смогли перебраться в относительную безопасность временной палатки только с помощью костылей и посторонней поддержки.
У входа как попало стояли столы, свидетельство спешки, с которой палатку подготовили к ее новой роли. Внутри, однако, чувствовалась собранность.
Скамьи, на которых обычно сидели за едой, были переставлены к стенкам, и теперь на них сидели раненые. Оставшееся пространство заполняли ряды носилок. Некоторые из раненых, похоже, были переведены сюда из госпитальной палатки, остальных привезли недавно. Старшая медсестра мгновенно увидела их и без всяких прелюдий вручила Лилли и Констанс по ножницам и направила к рядам носилок.
– Эти раненые ждут своей очереди на операцию. Мне нужно, чтобы вы сняли с них одежду. Всю-всю, – сказала она. – Сейчас не время для жеманства. Там на столе простыни и одеяла, чтобы их укрыть. Руки у вас должны быть чисто вымыты.
Выслушав это напутствие, Лилли и Констанс приступили к работе. Через несколько минут их руки болели от напряжения – резать ножницами шерстяную материю, пропитанную потом, грязью и кровью, было все равно что кольчугу.
Пока Лилли разрезала материю по наружному шву левого рукава на раненом, Констанс распорола правый рукав. Наконец они дошли до плеч. Что теперь?
– Будем резать до воротника, – предложила Лилли. – После этого мы сможем вытащить китель из-под него.
– А что с ремнями будем делать? Не попытаться ли нам их расстегнуть?
– Нет. Режь все.
Вдвоем они сумели стащить с раненого остатки кителя. Их подопечный, казалось, лишь туманно соображал, что с ним происходит, хотя в какой-то момент открыл глаза, посмотрел на Констанс и улыбнулся. Потом он, кажется, снова потерял сознание.
– Быстро, давай, – велела Лилли. Они повторили все, что сделали, на рубашке и белье, потом занялись его брюками. У солдата было тяжелое ранение в правое бедро. Брючина на этой ноге была срезана, а рана забинтована большими полевыми бинтами, которые успели пропитаться кровью.
Лилли начала с пояса, старательно распорола материю сверху вниз, пока не дошла до бинтов, все еще плотно обхватывающих ногу. Развязывать их было бы затруднительно. Она разрезала и шнурки, потом осторожно сняла левый ботинок.
Она подняла глаза и увидела, что Констанс остановилась, ее ножницы замерли над трусами раненого.
– Лилли… я не знаю, можно ли…
– Ты слышала, что сказала старшая сестра. Твоя задача разрезать материю. Я его прикрою, чтобы тебе можно было ничего не видеть.
– Извини, что я такая, ну… просто я никогда не видела…
– И я тоже, – успокоила ее Лилли. – Но это не имеет никакого значения. Поспеши. Посмотри, сколько их.
– 32 –
У Лилли и Констанс ушло несколько часов на то, чтобы выполнить задание старшей медсестры. После чего она дала им несколько минут отдыха, за время которого они сходили в туалет, к счастью, не поврежденный обстрелом, и выпили чашечку теплого чая, после чего старшая сестра поручила им заняться ходячими ранеными.
– Предлагайте чай всем, кто кажется способным удержать кружку. Не давайте уснуть тем, у кого ранение в голову. Если кого-то мучит боль, дайте мне знать. Утки стоят в углу.
– Простите, вы сказали…
– Утки, мисс Эванс. Это такие эмалированные сосуды на столе. Если кому-то из них понадобится облегчиться, они ими пользуются. Они слишком слабы – до туалета им не дойти. Не нервничайте, многого от вас не потребуется.
Бриджет и Анни появились уже ближе к вечеру; их отправили в реанимационную палатку, как узнала Лилли. Когда Констанс спросила их, что им пришлось делать, они просто покачали головами.
– Ты не хочешь этого знать, – сказала Бриджет.
Лилли хотела спросить, не видели ли они Робби, потому что тот не появлялся целый вечер. Рядовой Джиллспай сказал, что никто из докторов не пострадал, но ведь он мог и ошибиться? Может быть, Робби лежит, завернутый в рваный брезент приемной палатки?
Только в одиннадцатом часу мисс Джеффрис, работавшая до этого на кухне с Этель и Роуз, отпустила своих подчиненных. Женщины поспешили в свою палатку – она стояла в дальнем конце лагеря, и прилетевшие снаряды ее не затронули.
В противоположном конце стояла госпитальная палатка. Отважится ли она пойти туда и узнать, не случилось ли чего с Робби? Или ей лучше дождаться, когда он ее найдет?
Может быть, он все еще в операционной, но он никогда не ложился спать, не проверив своих раненых. Она должна пойти и узнать, нет ли его там.
Дорожка вела ее мимо приемной палатки, находившейся так близко к неразорвавшемуся снаряду, и она поймала себя на том, что задерживает дыхание, проходя мимо. Подойдя поближе, она увидела свет, мелькнувший в углу одной из палаток. Что, если там начался пожар?
Но вскоре она увидела, что это не пожар – это мерцали несколько керосиновых фонарей. Она приблизилась еще немного, двигаясь осторожно, чтобы не наступить на разбросанные повсюду обломки. Остановилась, не дойдя до освещенного пространства. Несколько секунд ее глаза привыкали к яркому свету, а потом еще несколько долгих секунд – к ужасу того, что она увидела.
На земле лежал рядовой Диксон, на его лице была марлевая маска, закрывавшая рот и нос. Рядовой Гаррис сидел на корточках рядом с головой раненого, держа наготове бутылку с эфиром. Сестра Гринхалф на коленях стояла на полу, в одной руке она держала громадный марлевый тампон, в другой эмалированную ванночку. Над всеми ними склонялся рядовой Джиллспай, держа в каждой руке по фонарю.
А еще она увидела Робби, который с помощью скальпеля и пилы отнимал остатки левой ноги рядового Диксона, прибитой к одной из деревянных опорных стоек палатки почерневшим осколком снаряда. Рядом с Робби лежал поднос, на котором лежали окровавленные рабочие инструменты. Желудок Лилли воспротивился, но она заставляла себя смотреть. Это была его работа. Его жизнь.
Наконец они освободили ногу рядового Диксона. Джиллспай и Гаррис оттащили его на носилки, что сделать было нелегко, поскольку сестра Гринхалф прижимала марлевый тампон к культе, и вся группа передвигалась в направлении операционной.
Робби стащил с рук перчатки, бросил их на хирургические инструменты, поднял глаза. Он без колебаний встретил взгляд Лилли.
– Какого черта вы тут делаете?
– Я волновалась о вас. Я не видела вас после обстрела…
– Я весь день был в операционной. А не успел закончить, как они нашли Диксона. Его накрыло здесь упавшей палаткой. – Он пригасил фонари. – Идите, Лилли. Возвращайтесь в вашу палатку. Я поговорю с вами чуть позже.
Он, не оглядываясь, пошел прочь.
Теперь она ничего не могла сделать; он был слишком расстроен. И справедливо. Она вела себя глупо, преследуя его.
Она сделала всего несколько шагов в направлении своей палатки, когда порыв ветра ударил ее, сбил с ног с такой же грубостью и уверенностью, с какой это сделал бы боксер-профессионал. Вслед за этим звуковая волна настигла ее, заполнила уши, голову, разум неотвратимым ревом. На нее посыпались гравий, земля и грязь, забили ее нос и рот, заставили закрыться глаза.
Она попыталась сделать глубокий вдох, но обнаружила, что задыхается едким, обжигающим воздухом. В отчаянной попытке спастись свернулась в клубок, но спасения не было, выхода не было.
Это было безнадежно, господи, это было безнадежно. Она знала, что ее засыплет всем этим и никто никогда ее не найдет.
– Лилли, откройте глаза. Вы должны открыть глаза.
Кто-то похлопывал ее по щеке, сначала по одной, потом по другой, похлопывал, похлопывал – неужели это никогда не кончится?
– Прекратите, пожалуйста, – пробормотала она.
– Я прекращу, когда вы откроете глаза и посмотрите на меня. А теперь откройте глаза.
Она открыла глаза, преодолев крайнее нежелание. Робби стоял рядом с ней на коленях, покрытый грязью и пылью, но живой и вроде бы целый.
– Невзорвавшийся снаряд взорвался. Слава богу, вы не оказались ближе к нему. Полежите немного спокойно, я должен убедиться, что вы целы.
Она ничего не сказала, только жадно поедала его глазами. Его лицо было таким мрачным, таким усталым. Почему он не улыбается ей? Она провела дрожащей рукой по его лбу, потом по щеке.
Вместо того чтобы ответить, он просто положил ее руку на место.
– Лежите спокойно, Лилли.
Он запустил руки в ее волосы, но в его прикосновении не было и следа страсти – он ощупывал ее череп в поисках повреждений. Она наслаждалась, чувствуя, как его пальцы нежно гладят ее позвоночник и плечи, потом проходятся по рукам и ногам, осторожно проверяя, не сломаны ли кости, не застрял ли где стальной осколок.
Он взял фонарь, который держала Констанс – она, Бриджет и Анни стояли за его спиной – и так отрегулировал затворку, чтобы свет попадал прямо на лицо Лилли.
– Смотрите прямо мне в глаза, – скомандовал он. – Не закрывайте их.
Явно удовлетворенный увиденным, он вернул фонарь Констанс, встал, потом схватил руку Лилли и поднял ее на ноги.
В этот момент из темноты раздался голос.
– Капитан Фрейзер!
Читать бесплатно другие книги:
