Тени сгущаются Шваб Виктория

– Я эту сторону никогда не видел, – сказал Рай. И Келл тоже: он обнаружил ее всего несколько дней назад, когда от скуки решил посмотреть, какие еще тайны скрывает его плащ (время от времени наряды, которыми он не пользовался, исчезали, их место занимали новые).

Неожиданное появление этой стороны, не похожей на другие, удивило его, но теперь, накинув плащ, он понял: дело в том, что этот наряд не его.

Он принадлежит Камероу.

Плащ до колен был серебристым, с узорчатой черной каймой, и подбит кроваво-красным шелком. Узкие рукава расширялись книзу, а высокий воротник скрывал шею.

Келл накинул плащ, застегнул пряжки – они шли асимметричной линией от плеча до бедер. Рай нырнул в платяной шкаф и вытащил оттуда серебристую трость, Келл поймал трость в воздухе и сомкнул пальцы на рукояти в виде черной львиной головы.

А потом повернулся к зеркалу.

– Мастер Лосте, вы великолепны, – сказал Рай, отступив на шаг.

Келл не узнал свое отражение, и не потому, что маска скрывала лицо. Его осанка стала другой, плечи расправились, голова поднялась, взгляд твердо сверкал из-под забрала.

Камероу Лосте был фигурой внушительной.

Вокруг него повеял легкий ветерок, приподняв полы плаща. Келл улыбнулся.

– Кстати, об этом, – Рай помахал рукой в воздушном вихре. – По понятным причинам Камероу не может быть антари. Выбери одну из стихий. Если очень нужно, так уж и быть – две, я слышал, в этом году будет много дуалов. Но триады встречаются очень редко и привлекают внимание.

– М-м-м, – промычал Келл, меняя позу.

– Я с пониманием отношусь к твоему внезапному приступу нарциссизма, – сказал Рай. – Но, Келл, это важно. Пока на тебе маска, ты не можешь быть самым сильным магом в Арнсе.

– Понимаю. – Келл снял маску и пригладил волосы. – Рай, – вдруг сказал он, – ты уверен?..

Его сердце бешено колотилось. Он хотел участвовать. Понимал, что не должен этого хотеть. Но все равно хотел. При мысли о сражении – о хорошей драке – вскипала кровь.

Рай кивнул.

– Тогда ладно.

– Значит, ты уже опомнился?

Келл покачал затуманенной головой:

– Возможно, наоборот, лишился рассудка.

Но он уже широко улыбался.

Он повертел шлем в руках.

И вдруг его настроение, столь внезапно взлетевшее, резко упало.

– Санкт! – он упал обратно на диван. – А как же моя охрана?

– Серебряный и Золотой? – назвал их Рай прозвищами, которые сам придумал. – А что с ними не так?

– Я же не могу уволить Стаффа и Гастру на время турнира. И не могу отправлять их куда-то под благовидными предлогами перед каждой схваткой.

– Извини, мне казалось, ты у нас мастер-волшебник.

Келл в отчаянии воздел руки.

– Волшебство тут ни при чем. Они наверняка что-нибудь заподозрят!

– Ладно, – вздохнул принц. – Придется им сказать.

– А они доложат королю. Угадай, что сделает король! Вряд ли он захочет рисковать покоем королевства ради того, чтобы я выпустил пар!

Рай ущипнул себя за переносицу. Келл нахмурился: этот жест не шел принцу. Это его, Келла, манера, он делал так сотни раз.

– Предоставь это мне, – сказал принц. Потом распахнул двери. Келл надеялся, что его стражники на время оставили его в покое, но они лишь держались на почтительном расстоянии. Рай окликнул их и впустил, закрыв дверь перед носом у своих стражей.

– Стафф, – обратился Рай к солдату с седыми висками, – что сказал король, когда велел тебе охранять Келла?

Стафф переводил взгляд с Келла на Рая, словно вопрос поставил его в тупик.

– Ну… Сказал, что мы должны смотреть в оба, чтобы с ним не приключилось ничего дурного, и сообщать королю, если мы увидим, что мастер Келл затеял что-то… подозрительное.

Келл насупился, но Рай подбодрил его улыбкой.

– Гастра, это так?

Золотоволосый стражник поклонился:

– Да, ваше высочество.

– А если вас известят о чем-то заранее, это уже не будет подозрительным, верно?

Гастра поднял глаза:

– Гм… нет, ваше высочество.

– Рай, – запротестовал Келл, но принц жестом остановил его.

– И вы оба поклялись своей жизнью служить королевской семье, короне и империи, так? Вы держите клятву?

Оба поклонились, прижав ладонь к груди.

– Конечно, ваше высочество! – ответили они почти хором.

Келл недоумевал: что затеял Рай?

И тут принц заговорил совсем по-другому. Веселье улетучилось, а с ним и легкомысленная улыбка. Осанка стала строже, челюсти сжались, и в этот миг все увидели не принца, а будущего короля. Он стал похож на Максима.

– Тогда уясните вот что, – сказал он сурово. – То, что вы сейчас услышите, касается безопасности не только королевской семьи, но и всей Арнезийской империи.

Стражники встревоженно посмотрели на него. Келл прищурился.

– Мы полагаем, что турнир находится под угрозой. – Рай бросил на Келла многозначительный взгляд, хотя тот до сих пор не понимал, куда клонит брат. – И чтобы выяснить, что это за угроза, Келл будет участвовать в Эссен Таш под видом простого соискателя по имени Камероу Лосте.

Стражники нахмурились, украдкой покосились на Келла. Тот сдержанно кивнул.

– Крайне важно сохранить мою личность в тайне, – вставил он. – Если Фаро и Веск обнаружат, что я участвую в состязаниях, нас обвинят в нечестной игре.

– Мой отец уже знает об участии Келла, – добавил Рай. – У него хватает собственных забот. Если заметите что-нибудь подозрительное, докладывайте Келлу или мне.

– Но как же мы будем его охранять? – спросил Стафф. – Если он притворится кем-то другим?

Рай не моргнул глазом.

– Один из вас будет играть роль его помощника из святилища – каждому участнику полагается такой, а другой будет охранять его с безопасного расстояния.

– Всегда мечтал участвовать в секретной операции, – прошептал Гастра. И добавил громче: – Ваше высочество, можно, я буду изображать помощника? – Он едва сдерживал нетерпение.

Рай посмотрел на Келла, тот кивнул. Гастра просиял, и Рай хлопнул в ладоши, подводя итог.

– Итак, решено. Когда Келл – это Келл, вы охраняете его с обычным усердием. Но когда он изображает Камероу, вы строго храните секрет. Иллюзия должна быть полнейшей.

Стражники торжественно кивнули, и Рай отпустил их. Ну и ну, подумал Келл, когда дверь закрылась. Вот это выдержка!

– Видишь? – сказал Рай, опускаясь на диван рядом с ним. – Это было не так уж трудно.

Келл посмотрел на брата с почтительным удивлением.

– Знаешь, – он снял маску, – если ты будешь править хоть вполовину так же здорово, как врешь, из тебя выйдет великолепный король.

– Спасибо, – ослепительно улыбнулся Рай.

IV

Сейзенрош

Когда Лайла вернулась на «Ночной шпиль», время было уже позднее. Над затихшим Сейзенрошем пошел снег, на палубе он быстро раскисал, и надо было убрать эту слякоть, пока корабль не покрылся ледяной коркой.

В своем Лондоне, в прежнем Лондоне, Лайла терпеть не могла зиму.

Долгие ночи давали гораздо больше времени для воровства, но на улицу обычно выходили те, кому некуда было деваться, а значит, и карманы у них были пусты. К тому же зимой сыро, пасмурно и промозгло.

Сколько раз в своей прошлой жизни она ложилась спать, дрожа от холода. Не могла себе позволить ни дров, ни угля, поэтому надевала на себя все, что было, сворачивалась клубочком и стучала зубами. Тепло стоило денег, еда и крыша над головой тоже, как и все остальное, без чего не проживешь. Иногда приходится выбирать, что для тебя важнее.

Но здесь, если потренироваться, Лайла сможет добывать огонь движением пальцев, и он будет гореть без дров, только на волшебстве и силе воли. Она была полна решимости освоить эту науку, и не только потому, что огонь полезен или опасен. Он давал тепло, а Лайла Бард больше никогда не хотела мерзнуть.

Вот почему Лайла предпочитала всем стихиям огонь.

Она выдохнула легкое белое облачко. Почти все ее спутники остались на берегу, но Лайла предпочла вернуться на корабль, в свою каюту, чтобы побыть в одиночестве и подумать.

Лондон. При мысли о нем сердце билось быстрее. Она взошла на борт «Ночного шпиля» четыре месяца назад. Попрощалась с городом, которого почти не знала, само название которого казалось мостиком к ее прошлой жизни. Она, конечно, собиралась вернуться. Когда-нибудь. Что скажет Келл, когда увидит ее? Эта мысль, разумеется, посетила ее не первой, нет. Скорее, шестой или седьмой, где-то вслед за остальными – об Алукарде и об Эссен Таш. Но тем не менее она вертелась в голове.

Лайла вздохнула, облокотилась о мокрые поручни и посмотрела на волны, плещущие в борт. Лайла предпочитала огонь, но знала и другие фокусы.

Она уставилась на морские волны и постаралась оттолкнуть их назад. Ближайшая волна вздрогнула, но остальные продолжали катиться. Голова заболела, запульсировала в такт ударам волн, но Лайла лишь решительнее стиснула поручни. Она представила себе, что чувствует воду – не только дрожь ударов о борт, но и скрытую в ней энергию. Ведь магия таит в себе суть всего на свете. Если это так, надо не просто передвигать воду, а управлять магией.

Ей вспомнился «Тигр» – стихотворение, помогавшее сосредоточиться. Оно сильное и ритмичное, но это песня огня. Нужно что-то другое. Текучее.

– Пусть нам снится звонкий ключ, – прошептала она строчку из колыбельной песни Блейка, пытаясь уловить настрой. – Тихий, тонкий лунный луч… – Она повторяла эти строчки снова и снова, пока вода не заслонила взор, пока в ушах не остался только плеск волн, и их ритм совпал с биением ее сердца, заструился по ее жилам, и вода над палубой и внизу стала успокаиваться…

Прямо перед ней упала на поручни темная капля.

Лайла поднесла пальцы к носу – они испачкались в крови.

Кто-то цокнул языком, и Лайла вскинула голову. Давно ли Алукард стоит у нее за спиной?

– Неужели ты пыталась подчинить себе океан? – Он протянул ей носовой платок.

– У меня почти получилось, – упрямо заявила она, поднеся платок к лицу. Он сохранил запах капитана – запах магии, причудливую смесь морского воздуха и меда, серебра и пряностей.

– Я не сомневаюсь в твоих талантах, Бард, но это невозможно.

– Разве что для тебя, – усмехнулась она, хотя на самом деле еще ходила под впечатлением от увиденного в таверне.

– Для всех, – назидательно ответил он. – Я же тебе говорил: чтобы повелевать стихиями, их надо направлять. Надо дотянуться до них, окружить собой. Только так ты подчинишь их себе, и только так они будут тебя слушаться. Никто не может охватить своим разумом океан. Он вырвется. В следующий раз наметь себе цель помень…

Комок ледяной слякоти скользнул ему за воротник.

– Ай! – вскрикнул он. – Бард, я знаю, где ты спишь!

– Тогда ты знаешь, что я сплю с ножами наготове, – хмыкнула она.

Его улыбка дрогнула.

– До сих пор?

Она пожала плечами и повернулась спиной к воде.

– Со мной обращаются…

– Я же отдал четкий приказ! – рассердился он, решив, что с ней дурно обошлись. Но дело было не в этом.

– …как будто я своя в доску, – закончила она.

Алукард смутился.

– А почему бы и нет? Ты же одна из команды.

Лайла поморщилась. Команда. Само это слово говорило: она не одна. Но быть вместе – значит привязаться, а привязанность – штука опасная. В лучшем случае она все усложняет. В худшем – люди гибнут. Как, например, Бэррон.

– А ты бы предпочла, чтобы тебя в темноте проткнули ножом? – спросил капитан. – Вышвырнули за борт и сказали, что это был несчастный случай?

– Нет, конечно, – ответила она. В этом случае она бы знала, что делать. Драки – дело знакомое. А дружба? Как с ней быть? Она не знала. – Они, наверное, меня боятся, потому и не трогают.

– Одни, может, и боятся. А остальные уважают. И знаешь, – он шутливо ткнул ее в плечо, – кое-кому ты, может, даже нравишься.

Лайла застонала, Алукард усмехнулся.

– Кто ты такая? – спросил он.

– Я Дилайла Бард, – ответила она. – Лучшая воровка на «Ночном шпиле».

Обычно Алукард на этом и останавливался, но не сегодня.

– А кем была Дилайла Бард, пока не поднялась на борт моего корабля?

Лайла не сводила глаз с воды.

– Другим человеком, – ответила она. – И когда уйду, опять стану другой.

Алукард вздохнул, и они долго стояли рядом, глядя в туман. Он лежал над водой, размывая границу между морем и небом, но неподвижным не был. Он трепетал и клубился, перетекал и шевелился в такт движению волн.

Моряки называют такой туман пророческим – если долго смотреть в него, что-нибудь да увидишь. Или и вправду видения о будущем, или просто что-то примерещится – все зависит от того, что ты сам об этом думаешь.

Лайла, прищурившись, смотрела в туман и ничего не ждала – она никогда не отличалась ярким воображением. Но вдруг ей показалось, что в мутной пелене что-то мелькнуло. Зрелище завораживало, Лайла не могла отвести глаз. Тонкие пряди белой дымки превратились в пальцы, и вот уже из темноты к ней протянулась огромная рука.

– Значит, в Лондон. – Голос Алукарда, будто брошенный камень, разрушил видение.

Она вздохнула, и белое облачко дыхания поглотило остатки видения.

– Ну и что тут такого?

– Я думал, ты обрадуешься. Или огорчишься. Или рассердишься. Ну хоть как-то отреагируешь.

– С чего ты взял? – вскинула голову Лайла.

– Прошло четыре месяца. Мне казалось, у тебя есть веская причина убраться из города.

Она пристально посмотрела на него.

– А ты почему ушел?

Немного помолчав, он пожал плечами:

– Мир посмотреть.

– Я тоже.

Оба лгали или в лучшем случае говорили полуправду, но впервые ни один из них не стал допытываться. Оба повернулись спиной к воде и молча прошли через палубу, стараясь сберечь свои тайны от холодного ветра.

V

Белый Лондон

Даже звезды обрели цвет.

То, что он всегда считал белым, стало льдисто-голубым, а когда-то черное ночное небо заиграло бархатисто-лиловым – цветом самого темного синяка.

Холланд восседал на троне, глядя в небесную ширь, раскинувшуюся над сводами стен, и выискивал краски этого мира. Они появились недавно или всегда были здесь, припорошенные пеплом угасающей магии? По каменным колоннам, обрамлявшим тронный зал, карабкались зеленые пряди плюща, яркие и сочные, изумрудные листья возносились к серебристому лунному свету, а корни тянулись по полу и исчезали в спокойной черной глади провидческого бассейна.

Сколько раз Холланд мечтал об этом троне! Мечтал, как перережет горло Атоса, пронзит мечом сердце Астрид, вернет себе жизнь. Столько мечтал об этом… и в конце концов с врагами расправилась чужая рука.

Рука Келла.

Та же самая рука, которая пронзила железным прутом сердце самого Холланда и столкнула умирающее тело в пропасть.

Холланд встал на ноги, расправил тяжелые складки плаща, спустился с возвышения к зеркальной черной глади бассейна. Тронный зал был пуст. Он отпустил всех, и слуг, и стражу. Душа жаждала одиночества. Но теперь оно было недостижимо. Из воды, будто из окна, на него глядело отражение: зеленый глаз, казалось, плавал на поверхности, сверкая, как изумруд, а черный тонул в глубинах. Холланд словно стал моложе, но даже в молодости он не выглядел так, как сейчас. Цветущий и здоровый, ни намека на боль или смерть.

Холланд стоял неподвижно, но отражение шевельнулось.

Наклон головы, тень улыбки, зеленый глаз нырнул в черноту.

«Из нас получился хороший король», – прозвучали в голове слова.

– Да, – ровным голосом согласился Холланд.

* * *

Три месяца назад. Черный Лондон

Темнота.

Повсюду.

Длится…

…секунды, часы, дни.

И потом…

медленно…

рассеивается.

Наступают сумерки.

Ничто сменяется чем-то, сгущается, и вот уже появилась земля, и воздух, и мир между ними.

Мир, полный небывалой, невероятной тишины.

Холланд лежал на холодной земле. На груди и на спине, там, где его тело пронзил железный штырь, запеклась кровь. Сумерки вокруг странно затянулись – не пробивался дневной свет, не надвигалась ночная тьма. И давила тишина, тяжелая, будто полки, с которых много лет не вытирали пыль. Заброшенный дом. Тело без дыхания.

И вдруг Холланд вздохнул.

Пыльный мир содрогнулся в ответ, словно он вдохнул в него жизнь, легким толчком запустил ход времени. Хлопья сажи, или пепла, или чего-то еще, висевшие в воздухе, как пылинки в солнечном луче, заструились вниз, припорошили, будто снегом, его волосы, щеки, одежду.

Боль. Боль повсюду.

Но он жив.

Это невероятно, но он жив.

Болит все тело. Не только рана в груди, но и мускулы, и кости, словно он пролежал тут много дней и недель. С каждым вдохом в легкие впиваются мириады острых шипов. Он должен лежать замертво. А вместо этого он собрался с силами и сел.

На миг перед глазами все поплыло, но, к счастью, боль в груди не усилилась. Она тяжело давила, пульсировала в такт сердцу. Он огляделся и увидел, что сидит в саду, обнесенном стеной. Во всяком случае, когда-то это был сад: растения давно увяли, казалось, что сухие стебли и лозы от малейшего прикосновения рассыплются в прах.

Где же он?

Холланд порылся в памяти, но последним, что он видел, было лицо Келла, полное мрачной решимости. Он боролся против водяных оков, которыми опутал его Холланд, потом прищурился, и тотчас же – боль, железный штырь рвет кожу и плоть, крушит ребра и пронзает шрам на груди. Невыносимая боль, потом бессилие, а потом ничто.

Но та битва была в другом Лондоне. А здесь нет ничего похожего – ни запаха цветов, ни пульсирующей во всем магии. И это не его родной Лондон: тот же дух запустения, те же бесцветные краски, но нет жгучего холода, не пахнет пеплом и металлом.

Холланд смутно припомнил, как лежал в Каменном лесу, не слыша ничего, кроме своего медленно гаснущего пульса. А потом – падение в пропасть. Тьма, которую он принял за смерть. Но смерть отвергла его и перенесла сюда.

Это может быть только одно место.

Черный Лондон.

Кровь перестала течь, и пальцы рассеянно, машинально потянулись – нет, не к ране, а к серебряной фибуле, кружку, служившему застежкой на плаще. Знак покорности Данам. Но фибулы не было, как и самого плаща. Рубашка была разорвана, а кожа, на которой когда-то серебрилась печать Атоса, превратилась в кровавое месиво. И только сейчас, когда пальцы застыли над открытой раной, Холланд осознал перемену. До этой минуты ее заслоняли ужас, боль, непривычное окружение. Но сейчас она пробилась сквозь кожу, заструилась по жилам – легкость, которой он не помнил уже много лет.

Свобода.

Заклятие Атоса разбито, осколки развеяны по ветру. Но как? Магия была привязана не к коже, а к душе – Холланд это знал, он много раз пытался срезать печать. Снять ее мог лишь тот, кто наложил.

А это означало, что…

Атос Дан мертв.

Эта мысль пронзила Холланда, как молния. Он вскрикнул и впился пальцами в иссушенную почву. Но она уже не была иссушенной. Во все стороны тянулась унылая белизна зимнего пейзажа, но возле Холланда, там, где впиталась в землю его кровь, распустилась пышная зелень.

Позади него на траве лежал черный камень – витари. Холланд встрепенулся, но быстро понял, что камень пуст.

Он ощупал себя, ища оружие. Обычно оно ему не было нужно, он предпочитал использовать свой магический дар, а не грубый клинок. Но сейчас голова шла кругом, даже сидеть было трудно, и поэтому он сомневался, хватит ли сил призвать на помощь магию. Изогнутый клинок остался в другом Лондоне, но на лодыжке обнаружился кинжал. Холланд оперся острием клинка о сухую землю и с трудом поднялся сначала на колени, потом на ноги.

Поднявшись, он огляделся – но сначала пришлось одолеть приступ головокружения и боли – и понял, что свежая зелень появилась не только там, где его тело оставило отпечаток на земле. Она убегала вперед, прокладывая узкую тропинку. Травяная ниточка на иссушенной земле ныряла под сводчатый проем в дальней стене, окружавшей сад.

Холланд, спотыкаясь, побрел.

В груди жгло, как огнем, все тело болело, в жилах не хватало крови, но сломанные ребра начали срастаться, мускулы справлялись, и вскоре к Холланду вернулось подобие прежней гордой походки.

Долгие годы под жестокой властью Атоса Дана научили его молча переносить боль. Стиснув зубы, он шагал вдоль полосы живой растительности. Она вывела его из сада, потом на дорогу.

У Холланда перехватило дыхание, и боль с новой силой пронзила плечо. Перед ним раскинулся город – все тот же Лондон, хорошо знакомый, и в то же время другой. Стройные, невероятные дома, высеченные из стеклянного камня, тянулись к небу, будто струйки дыма. В них отражались тусклые отблески сгустившихся сумерек, и другого света не было. Не горели фонари на улицах, камины в домах. Зрение у Холланда было острое, и его волновала не подступающая ночь, а то, что она означала. Либо здесь не осталось никого, кому нужен свет, либо те, кто остался, предпочитают тьму.

Все считали, что Черный Лондон поглотил сам себя, исчез, как огонь, лишенный топлива и воздуха. Это казалось правдой, но Холланд всегда знал, что догадки возникают там, где не хватает фактов. А полоска зеленой травы наводила на раздумья: этот мир воистину мертв или только ждет своего часа?

Людей можно убить, но магию не уничтожить.

Она вечна.

Полоска свежей зелени вела его по призрачным улицам. Холланд шел, время от времени опираясь о гладкие стены, заглядывал в окна, но не находил ничего. Никого.

Он добрался до реки – той, что под разными именами протекала через каждый Лондон. Вода была черна как тушь, но гораздо сильнее Холланда обеспокоило другое – она не текла. Не покрылась льдом, как Айл, и не окаменела, как весь остальной город. Но течения не было. Невыносимая тишина рождала тягостное ощущение – Холланду казалось, будто время здесь застыло.

Зеленая тропинка привела к дворцу.

Он был похож на другие здания – стеклянно-черные шпили тянулись к небу, как дым, и терялись в сумеречной мгле. Ворота стояли распахнутыми, тяжелые створки обвисли на ржавых петлях, высокие ступени растрескались. Зеленая ниточка убегала внутрь, поднимаясь по лестнице. Она стала даже гуще, высокая трава переплеталась с плетями цветущего плюща. Холланд пошел за ней, прижимая ладонь к ноющим ребрам.

Он прикоснулся к парадным дверям, и они распахнулись. Воздух внутри был стоячим и затхлым, как в гробнице, сводчатые потолки напоминали величественный замок Белого Лондона, но с более плавными линиями. Стеклянные камни соединялись без единого стыка или шва, и это придавало зданию неземной, фантастический вид. Тут царила магия.

Зеленая дорожка бежала дальше, извивалась по каменному полу и ныряла под другие двери – массивные створки из цветного стекла, внутри которых темнели увядшие цветы. Холланд распахнул двери и очутился лицом к лицу с королем.

У него перехватило дыхание, но, приглядевшись, он понял, что смутная фигура, восседающая на троне, – не из плоти и крови, а из черного стеклянного камня.

Просто статуя.

Но, в отличие от бесчисленных статуй, наполнявших Каменный лес перед дворцом Данов, эта была одета. И одежды шевелились. Плащ на королевских плечах развевался, как от ветра, а волосы, хоть и вырезанные из камня, слегка растрепались, хотя никакого ветерка в зале не было. Голову короля венчала корона, а в открытых глазах клубилась серая тень. Поначалу Холланд решил, что глаза тоже каменные, но тень сгустилась и затрепетала. Новорожденные зрачки отыскали Холланда и остановились.

Холланд замер.

Статуя была живая.

Не как люди, конечно, но все равно живая, простая и вечная, как трава у ее ног. Часть природы. Но природы совершенно чуждой.

– Осхок, – пробормотал Холланд. Этим словом обозначают отколовшуюся частицу магии, которая превратилась в нечто большее, обрела собственный разум и волю.

Статуя ничего не сказала. Глаза, полные клубов серого дыма, взирали на него с королевского лица, а ниточка травы взбежала на постамент, обвилась вокруг трона и вскарабкалась на каменный сапог. Холланд шагнул вперед и остановился у подножия трона.

И тогда статуя заговорила.

Не вслух, а в голове у Холланда.

«Антари».

– Кто ты? – спросил Холланд.

«Я король».

– У тебя есть имя?

И снова – иллюзия движения. Еле заметный жест, пальцы стиснули подлокотники трона, наклон головы, будто в раздумье.

«У всего есть имена».

– В моем городе нашли камень, – продолжал Холланд, – и он называл себя «витари».